Призракам и Гравитации

Боуэн

Скажи же! Скажискажискажискажи. Кит напрягся всем телом и, окаменев, прижимается к моей груди, как только пошли финальные титры. С тех пор прошло без малого пять минут. Я не могу заставить себя оторваться от его волос хотя бы на секунду, чтобы произнести хоть слово. Мне страшно, что стоит только открыть рот, и наружу вырвется слишком многое. Кажется, за всю свою жизнь я еще ни разу не испытывал подобного страха. Поэтому я просто сижу, жадно вдыхая его запах, и поглаживаю его плечи и предплечья. Но мои движения ничуть не помогают расслабить его сжавшееся в комок тело. — Ты уезжаешь, да? — его голос звучит совсем тихо, жалко. И его я тоже блядски ненавижу. — Я не хочу, — шепчу я ему в ответ. Но как только слова срываются с моих губ, он отстраняется и встает. Кит нервно сжимает пальцы, будто пытается спрятать их в рукава толстовки, которой на нем сейчас нет. Поехали со мной, котенок. Я люблю тебя. Пожалуйста, не заставляй меня возвращаться туда одному. — Что ж... — он чешет затылок, а затем скрещивает руки на груди, упрямо не глядя на меня. Куда только делся тот парень, что тихо хихикал над поцелуем в «Дневнике памяти», или тот, что доверчиво свернулся калачиком в моих объятиях на финальных сценах «Оно». Тяжело вздохнув, я поднимаюсь на ноги. Между нами снова зияет пропасть, и я понятия не имею, как ее преодолеть. Я люблю тебя. Я так безумно сильно тебя люблю, что без тебя мне становится физически больно. — Что ж... — произношу я, всем нутром ненавидя это словосочетание. Ненавидя этот самый момент. Мне хочется упасть перед ним на колени и умолять его поехать домой вместе со мной. Но было бы нечестно по отношению к нему. Еще сегодня утром он рассказывал о поиске работы. О том, чем он хочет заниматься, как пытается разобраться в собственной жизни. Его родители давно его не видели, как и брат. Он заслужил право побыть с семьей. Право на то, чтобы вернуть себе жизнь, которую ему пришлось поставить на паузу ради исцеления. Он заслуживает стабильности и тепла родного дома. Но, блять, меня уже разрывает на куски от одной только мысли о том, что впереди снова будут дни, когда я буду просыпаться без него. Дни, в которые я буду гадать, чем он сейчас занят. Ночи, пропитанные мучительной тоской по прикосновениям к его коже. Не хочу, чтобы он чувствовал себя обязанным выбирать меня. Мне хочется, чтобы он сам выбирал то, чего хочет. То, что ему действительно нужно. Так скажи ему, что ты, блять, его любишь! — Значит, мы... как теперь? — спрашивает он, и его болезненный смешок глухо повисает между нами. — Можешь писать мне. Звонить. Приезжать в гости, когда сможешь. Если, конечно, захочешь. Собирай свои вещи. Запрыгивай в мой трак и поехали домой, малыш. Пожалуйста. — Приезжать в гости. Если захочу..? — он щурится, словно смотреть на меня ему физически больно. Ты все портишь, Бриггс. — Я буду там, — отвечаю я. Кит отрывисто кивает несколько раз подряд, собирая со стола грязную посуду и мусор. Выключив телевизор, я складываю плед. К тому моменту, как я кладу его поверх стопки, Кита в комнате уже нет. Я нахожу его на кухне, в крепких объятиях мамы. — Не пропадай, слышишь меня? — говорит она. — Я дала тебе время прийти в себя, но найду тебя из-под земли, если ты снова исчезнешь. Кит снова плачет, но на его губах играет легкая улыбка. Только для нее. Уж точно не для меня, потому что она тут же меркнет, стоит мне подойти со спины. — Я вернусь, обещаю, — произносит он, а затем отстраняется, отводит взгляд и вытирает мокрые щеки. — Ма, — зову я, мягко положив ладонь ей на плечо. — Ты тоже уезжаешь, да? — в ее глазах блестят слезы, но они настолько полны любви и надежды, что я больше не вижу в них боли. — Ага. Предстоит долгая дорога домой, а мне еще рано вставать, — я крепко обнимаю ее, целую в макушку. Мое сердце обрывается и ухает куда-то в пятки, когда щеколда задней двери защелкивается за вышедшим Китом. — Он любит тебя до безумия, Боуэн, — тихо произносит она. Ничего не ответив, я лишь снова сжимаю ее в объятиях, прежде чем схватить ключи и выйти на улицу. Он стоит, прислонившись к моему пикапу, скрестив руки на груди. Закрытая поза. Защитная. Защита от меня. Скажи, что любишь его, ты, ебаный трус. — Я... — начинаю было я, но слова застревают в горле, когда он поднимает на меня свои усталые, переполненные болью глаза. Закат залил небо туманным оранжевым светом, и очень скоро он погаснет окончательно. Очень скоро я вернусь домой и буду пытаться уснуть на простынях, которые до сих пор хранят его запах с той самой ночи. Чего я хочу больше, чем снова видеть его в своей постели, в своем доме и чувствовать, как он наполняет мою жизнь настоящей жизнью... чтобы он был счастлив. Хочу, чтобы он нашел себе дело по душе. Хочу, чтобы он завел друзей, которые не знали бы, кем он был до того, как его душа познала вкус потери. Хочу, чтобы он делился с ними собой, потому что сам хочет. Хочу, чтобы он обрел новые поводы для улыбки. Причины продолжать бороться и жить дальше. Хочу, чтобы он приезжал на озеро, когда захочет почувствовать близость к Бретту, или когда ему нужно будет вспомнить, что здесь всегда есть тот, кто преданно ждет его. Если я буду ему нужен. Если он захочет быть со мной. Мне нужно, чтобы он сам захотел остаться. Пожалуйста, малыш... — Спасибо тебе за сегодняшний день, Боуэн, — говорит он тихим, но твердым голосом. — Даже не представляешь, как много он для меня значил. — Не благодари. Мне он был нужен ничуть не меньше, — отзываюсь я. Начинают просыпаться сверчки, и надвигающаяся ночь приносит с собой легкую прохладу. Волосы Кита трепещут на ветру, и у меня невыносимо зудят пальцы от желания зарыться в его пряди. — Ты правда имел в виду то, что сказал прошлой ночью? — вдруг спрашивает он. — Каждое слово, — я не уверен, о какой именно части он говорит, поэтому просто киваю. — Я тоже. Тишина затягивается на несколько мучительных ударов сердца, прежде чем он отстраняется от пикапа. Я люблю тебя, Боуэн. Я люблю тебя, Боуэн. Кит, опустив голову, бредет прочь по направлению к дому своих родителей, и я еще никогда в жизни не ненавидел что-либо так сильно. Ударив по тормозам у знака «Стоп» в конце улицы, я ору, в исступлении колотя кулаком по рулю. Втянув в себя разбитый, рваный воздух, я немигающим взглядом смотрю на пустую дорогу. Вдох. Задержать. Выдох. Я разворачиваю пикап на пустой парковке и с такой свирепой силой дергаю себя за волосы у самых корней, что кожа головы начинает пылать от боли. И снова выруливаю на прежний маршрут, по которому только что ехал. Но даже не доезжаю до шоссе, просто бесцельно сворачиваю с одной дороги на другую, пока полностью не съезжаю с асфальта на обочину и не глушу мотор. Игнорируя навалившуюся, непроницаемо-вязкую тишину, я перегибаюсь через сиденье, достаю нужное из бардачка и выхожу в ночь. Владелец участка позволил дикой природе безжалостно поглотить клочок земли. Высокая трава и сорные заросли заполонили все вокруг, но даже им не под силу скрыть искореженное дерево, одиноко торчащее посреди нескольких совершенно нетронутых у обочины. С одной стороны кора потемнела от чудовищного удара, хотя годы все же сгладили самые острые, рваные края раны. Я тяжело оседаю на вытоптанный пятачок земли перед стволом и подтягиваю колени к груди. Ночь выдалась теплой, на небе ни единого облачка. Пакет громко шуршит, когда я разрываю его и высыпаю горсть «Читос» прямо в траву рядом с собой, а затем откусываю кусочек исключительно ради давней традиции, медленно пережевывая. С таким же успехом я мог бы перекатывать на языке древесные опилки. Легкий ветерок студит влажные дорожки на моем лице, и я закрываю глаза, с глухим стуком откидывая голову назад, на жесткую кору. — Смейся-смейся, засранец. Знаю, что тебе сейчас весело, — я с трудом сглатываю тяжелый ком и откладываю пакет в сторону, судорожно вытирая липкие ладони о штаны в отчаянной попытке не задохнуться от биения собственного сердца, намертво застрявшего в горле. — Я не могу все проебать сейчас, Бретт. Не дай мне все испортить.