Призракам и Гравитации

Кит

Когда я в последний раз переступал порог дома Бриггсов, в моих планах была ночевка у лучшего друга, который безумно радовался возможности вернуть хотя бы крошечный осколок нашего детства. Кассета со «Шреком» наготове, горы сладостей под рукой. Жизнь уже тогда безжалостно разводила нас по разным углам, но Бретт намеревался вцепиться в прошлое обеими руками. К утру он был мертв. Сейчас ноги налились свинцом, каждая весит не меньше тонны, а сама душа, кажется, мучительно корчится где-то на дне желудка. Боуэн все время стоит рядом, и пока я неотрывно смотрю на дверь, вычерчивает большим пальцем круги на моей ладони. Кажется, мы так и не разомкнули рук с того самого момента, как я схватил его на лестнице перед завтраком. Теперь его рука – мой спасательный трос. — Его там нет, — наконец бормочу я. Боуэн медленно выдыхает, и краем глаза я замечаю, как он качает головой. — Нет, малыш. Нет. Я киваю. Я справлюсь. — Как ты смог? — спрашиваю я, сжимая его ладонь. — Зайти туда, я имею в виду. Боуэн пожимает плечами на удивление мягко. Знаю, что он старается быть со мной бережным, но его пальцы стискивают мою ладонь с не меньшей силой. — У меня не было выбора. Я здесь жил. Здесь была моя мама, и я не мог бросить ее совсем одну. Я предпочел сделать так, чтобы его незримое присутствие повсюду приносило утешение, а не сводило с ума, — он тяжело вздыхает. — Но не значит, что было легко. Я снова киваю. — Ты сильный, Боуэн. Невероятно сильный. Я никогда не говорил тебе, а должен был. Внезапно дверь распахивается, и я, оступившись, наваливаюсь на Боуэна. Шейла смотрит на меня сквозь подступившие слезы, давясь нервным смешком. — Я честно пыталась дать вам минутку, чтобы вы перестали страдать ерундой, но поняла, что если не вмешаюсь, вы тут просто врастете в коврик на крыльце. Ее голубые глаза лучатся светом. В них нет ни затравленности, ни всепоглощающей боли и скорби. У нее – глаза ее сына. В самой их глубине затаился смех Бретта, и я, разрыдавшись, тяну Боуэна за собой вперед, чтобы сжать его мать в объятиях. Выходит какая-то неловкая куча-мала, пока Боуэн не фыркает от смеха и не превращает все в одно большое групповое объятие просто потому, что я наотрез отказываюсь отпускать его руку. Никто не умел обнимать лучше Бретта, и он научился у матери. Шейла пусть и хрупкая, но внутри нее кроется неистовая сила. В том, как крепко стискивают тебя ее руки, чувствуется абсолютная искренность. Бретт перенял у нее львиную долю своего характера, и, возможно, отчасти поэтому я так долго избегал встреч с ней. А еще была та же причина, по которой я не смел поднять глаз на Боуэна, ведь до ужаса боялся, что где-то в глубине души она винит меня так же сильно, как я винил себя сам. Но когда я наконец отстраняюсь, в ее взгляде нет ни капли осуждения. Только та же самая всеобъемлющая любовь, которую она дарила мне всегда. — Ты так хорошо выглядишь, Кит, — говорит она и в точности как ее второй сын, зачесывает мне волосы назад и ласково ерошит пряди. — Проходите, проходите. Я купила новый чай, думаю, он вам понравится. Как и Бретт, Шейла умеет просачиваться сквозь трещины и надломы в человеческой душе. Ты даже не осознаешь, как она полностью завладевает твоим вниманием, пока вдруг не обнаруживаешь себя в гостиной, которую не видел долгих пять лет, и понимаешь, что даже не словил паническую атаку на пороге. — Ну что ж, — произносит она, резко сворачивая с темы о видах на урожай с ее огорода. Боуэн, сидящий рядом, обреченно стонет, а я ухмыляюсь. Шейла выразительно поигрывает бровями. — Очень рада, что вы двое наконец-то вытащили головы из собственных задниц. — Мам, может, не будем? — тяжело вздыхает Боуэн. Я прыскаю со смеху. — Что вы имеете в виду? Она всплескивает руками и хлопает себя по обтянутым джинсой бедрам. — Да все было очевидно всем, кроме вас двоих! Я бросаю взгляд на Боуэна, и он смотрит в ответ. В его мягком пожатии чувствуется молчаливое, робкое извинение. Я успокаивающе провожу большим пальцем по тыльной стороне его ладони. Все в порядке. — Бретт был бы так счастлив, — произносит Шейла, и в ее голосе сквозит мягкая, светлая грусть. — Знаете, сколько раз этот паршивец порывался устроить вам очную ставку? Как-то раз он даже взвешивал, насколько честно будет стянуть твой телефон, Кит, и отправить Боуэну смс с признанием в любви от твоего имени. Он был уверен, что уж тогда Боуэн точно расколется. Она бросает на сына теплый, но полный отчаяния взгляд. — Как же тяжело порой не совать свой материнский нос не в свои дела. — Ты просто любопытная мать, — ворчит Боуэн, но тут же фыркает. — Впрочем, Бретт был еще хлеще. Как самодовольная, назойливая наседка. Глаза Шейлы блестят от слез. — Он так сильно вас обоих любил. Раньше, услышав его имя, я чувствовал, как в моих внутренностях проворачивают ржавый клинок. Я даже не мог заставить себя писать его в своих письмах. Не мог произносить его сам. Очень долгое время. Казалось, если мы не будем о нем говорить, значит, ничего не случилось. Если мы не назовем его имени, боли не будет. Но любовь Шейлы громкая. Она произносит его имя, напоминая миру о том, что он был здесь. Живой, настоящий, чудесный. Она улыбается тому, каким он был, и бережно, с теплотой хранит память о нем. Я не настолько наивен, чтобы полагать, будто она не рассыпается на части под невыносимой тяжестью своего горя. Она потеряла сына. Я видел, как она сломалась, а ее крик в ту роковую ночь еще долгие месяцы отдавался в моей голове, стоило лишь закрыть глаза. Но она раз за разом собирает себя заново. Находит причины улыбаться. Причины помнить. Боуэну досталась стойкость его матери. Когда Шейла извиняется и выходит, чтобы ответить на звонок, я смотрю на Боуэна и прошу о том, чего меньше всего ожидал от себя сегодня. — Отведешь меня на чердак?

***

— Мы планировали смотреть «Шрека». Мой голос звучит хрипло. Кажется, я ни разу не моргнул с тех пор, как толкнул дверь на чердак, потому что глаза щиплет, пока я наблюдаю за пылинками, танцующими в лучах солнца, что льются из маленьких окошек. Раньше мне было безумно страшно просто переступить порог этого дома, но тот страх – ничто по сравнению с тем, что я чувствую, находясь здесь сейчас. Тот же старый, потертый ковер с длинным ворсом. Старая кровать Боуэна на том месте, где когда-то стоял диван. Маленькая тумба под телевизор, придвинутая к центру дальней стены, стопка сложенных на полу одеял. Словно они только и ждут, чтобы мы расстелили их и уснули поверх. Все выглядит в точности так же, как в ту ночь, и мои внутренности сводит судорогой от невыносимой, ноющей тоски. — Он был в таком восторге, — продолжаю я. Воспоминание вспыхивает в моей голове, как открытая рана. Стоило мне приоткрыть эту дверь хотя бы на миллиметр, и оно хлынуло в щель. Теплое, пульсирующее, впервые за пять лет получившее возможность дышать. — В таком восторге, — выдавливаю я на медленном выдохе, заставляя себя не разрыдаться. Я помню все так отчетливо. Предвкушение, которым я не мог не заразиться, потому что восторг Бретта был просто необъятным. Щемящая тоска по тем ускользающим мгновениям и облегчение от того, что впереди у нас была еще одна ночь. Боуэн мягко сжимает мою руку, поглаживая кожу большим пальцем. Мы оба стоим, прислонившись к стене у самой двери, и он молчит, а я перевожу на него взгляд, скользя по изгибу носа. По бровям, которые всегда посажены ниже, чем когда-либо были у Бретта. По челюсти, которая всегда кажется более напряженной. По губам, что так же скупы на улыбки, как Бретт был скуп на хмурость. — Как думаешь, у нас бы вообще что-то вышло? Боуэн смотрит на меня не сразу, но когда наши взгляды все же встречаются, он выглядит таким же потерянным в водовороте воспоминаний, как и я. Он касается своими теплыми губами каждой костяшки моей руки и он медленно моргает, когда опускает наши руки, а затем мягко отпускает мою ладонь. Мне уже хочется возмутиться потерей контакта, но он отстраняется и идет к шкафу, где раньше хранились настольные игры и игрушки. Я смотрю, как он сдвигает что-то на верхней полке, а затем подходит к кровати и садится. Я же остаюсь на месте до тех пор, пока он не поднимает на меня глаза и не кивает, призывая подойти. Коробка ложится между нами, и Боуэн просто смотрит на меня. Шмыгнув носом, я снимаю крышку. Глаза моментально наполняются слезами, и из моей груди вырывается смешок. Фотографии. Снимки Боуэна. Точно так же, как и стены в той хижине. Боуэн запечатлевал нас всю свою жизнь. В своей памяти. В застывших кадрах. Увековечивал на обожженном дереве. Пальцы дрожат, когда я достаю их одну за другой. Каждая эмоция, что была написана на лице Бретта и пряталась в его улыбках. Его дикое сердце и еще более неукротимая энергия. Раздраженно закатанные глаза Такера и его баскетбольные трюки. Его нежный взгляд, устремленный на Делейни, пойманный в десятках разных мест сквозь года. Я поднимаю глаза на Боуэна, но он все так же молча наблюдает за мной. А затем… я. В тех сделанных за многие годы снимках передо мной разворачивается целая жизнь. Любовь. Желание. Душевная боль. Робость. Счастье. Отчаяние. Одиночество. Боуэн ловил меня в кадр, когда я смотрел прямо на него. Когда притворялся, что не замечаю его, и когда я даже не подозревал, что он за мной наблюдает. — Не будь я таким трусом, он бы ни за что не вышел из комнаты в ту ночь. Отчаянный голос Боуэна заставляет меня оторвать взгляд от фотографии в руках, и я вижу, что в его глазах блестит больше боли, чем он обычно позволяет себе показать, и сердце застревает у меня в горле. — Боу… ты не виноват. Если уж на то пошло, трусость проявил я. Мне не следовало сбегать, ни от тебя, ни от него. Останься я тогда, он бы не ушел. Боуэн качает головой. — Мне так жаль, малыш. Хочешь знать, вышло бы у нас что-нибудь? — спрашивает он и указывает на фотографии, разбросанные по всей кровати. — Ты – мое сердце, Кит. Без тебя я сходил с ума тогда и схожу с ума сейчас. Бретт всегда знал. Он издает усталый смешок. Один из тех, что появляются лишь спустя годы тяжелого исцеления, а затем берет в руки снимок, который я сделал вскоре после того, как подарил ему камеру. Помню, как у меня защемило в груди от грусти, когда я смотрел, как Боуэн фотографирует всех остальных. Всегда по ту сторону объектива, никогда... перед ним. Он заслуживал того, чтобы на него смотрели, точно так же, как он смотрел на нас. Тем днем я пригрозил побриться налысо, если он не позволит мне его сфотографировать. Результатом стала целая серия кадров, где Бретт вытворял все более невыносимые выходки, пока я наконец не поймал улыбающегося Боуэна. Не ту сдержанную улыбку. И не милую ухмылку. А ту самую улыбку, что была точной копией той, которую Бретт носил как свой любимый аксессуар, а на заднем плане Бретт застыл в прыжке, победно вскинув кулак в воздух. — Все могло случиться по дороге в спортзал или когда он ехал к своей девушке. Он мог возвращаться из магазина или ехать в колледж. По щеке Боуэна скатывается слеза, и я тянусь, чтобы смахнуть ее большим пальцем. — Мы не убивали Бретта, Боуэн. Человек, решивший сесть за руль мертвецки пьяным... вот кто убил его. Вина многослойна. Жизнь многослойна. Любовь. Утрата. Куда проще было упиваться виной, вынашивать ненависть к самому себе, чем жить с осознанием того, что чей-то выбор выпить и сесть за руль оборвал жизнь моего лучшего друга. Вот так просто. Без всякой на то причины. Проще было винить во всем себя. Сходить с ума от всех а что, если. Придумывать сотни разных сценариев, в которых та ночь закончилась бы тем, что мы лежали бы перед тем телевизором. Вместе и живые. Но видеть, как винит себя Боуэн..? Помогает сорвать шелуху и обнажить правду, что всегда таилась в самом центре. Мы не убивали Бретта. Его смерть была несправедливой, и нашей вины в ней нет. — Он был бы так тобой горд, котенок, — произносит Боуэн и, отняв мою руку от своего лица, снова переплетает наши пальцы. — Он гордился бы тобой, Боуэн. Ты отучился, начал карьеру. У тебя невероятный талант, которым ты запросто мог бы поделиться со всем миром, если бы захотел. Ты нашел поддержку в лице Беннетов и хорошего друга в лице Йена. Тебе может казаться, что ты сбежал к озеру, Боу, но ты ни на секунду не переставал жить. Боуэн издает сдавленный, хриплый звук и, встав с кровати, направляется на другую сторону комнаты и трет лицо руками. Я наблюдаю, как он утирает слезы, а затем хватает одно из сложенных одеял, а затем расстилает его перед телевизором, и мое сердце начинает неистово колотиться в груди. Боуэн садится на корточки перед экраном, и я даже не осознаю, что задерживаю дыхание, пока минуту спустя телевизор не загорается, и я судорожно втягиваю воздух. — Однажды я застукал его за чтением фанфика по «Шреку», — говорит он, возясь с пультом. Он не видит моей влажной от слез улыбки, но она уже на моих губах. — Про Осла и его жену? Он обожал осла. — Неа, — отзывается Боуэн, ухмыляясь мне через плечо. — Про Шрека и Фаркуада, малыш. Он поклялся, что проклянет меня, если я хоть кому-нибудь проболтаюсь. Фыркнув от смеха, я перебираюсь на одеяло, и когда Боуэн наконец устраивается рядом, по моим щекам уже вовсю текут слезы. А улыбка на моих губах..? Я боролся за нее изо всех своих гребаных сил. Когда фильм запускается, звук орет на полную катушку, и Шрек вопит о том, что обнаружил всех на своем болоте. Мы с Боуэном переглядываемся и смеемся.

***

На «Шреке» мы не останавливаемся и пересматриваем всю стопку дисков, покидая наше лежбище лишь ради перекусов и походов в ванную. Шейла принесла нам наверх обед прямо посреди «Мальчишника в Вегасе» и ужин во время «Дневника памяти». Она тепло улыбнулась нам из дверного проема и мягко рассмеялась, когда я вытер мокрую щеку о плечо Боуэна. Всем телом я вздрогнул во время «Оно», хотя и знал, что сейчас будет скример, и притворялся, что не таю, как шоколадка на солнце, когда Боуэн прижимал меня к своей груди. Я делал вид, что не замечаю, как солнце клонится все ниже. Или что значил тяжелый вздох Боуэна у меня за спиной, когда вскоре пошли финальные титры. С самого начала первого фильма мы почти не разговаривали. Прошли часы, а я все еще не знаю, что сказать, но я точно знаю, что хочу услышать. Прошлой ночью я сказал, что люблю его. Весь день я гнал от себя воспоминание, но сейчас оно – единственное, о чем я могу думать. Он – надежная, твердая опора за моей спиной. Теплый. Настоящий. Он здесь. Но ненадолго. Он так и не ответил мне тем же. Он сказал, что я – его сердце, и, думаю, мне должно быть достаточно. Так и есть. Но он по-прежнему молчит. Он все еще хочет, чтобы я читал между строк, а я все еще изнываю от желания, чтобы он выложил все прямо и без прикрас. Так, чтобы я при всем желании не смог понять его превратно. Мне хочется, чтобы Боуэн Бриггс попросил меня быть с ним. Быть его, по-настоящему, а не только когда мы растворяемся в пелене похоти. Хочется, чтобы он посмотрел на меня прямо здесь, в еще одном месте, до краев пропитанном нашими воспоминаниями, и сказал, что хочет меня. Попроси меня поехать с тобой. Скажи, что любишь меня.