Призракам и Гравитации

Боуэн

Я люблю тебя, Боуэн. Первая мысль, которая пробивается сквозь сонную пелену. Кажется, что все должно быть сном, но невозможно перепутать ни с чем то яркое воспоминание, как прошлой ночью котенок пробормотал такие слова, распластавшись подо мной. Блестящий от пота, с припухшими от поцелуев губами и пылающими щеками. Его глаза все еще были затуманены после оргазма, а мое тело как раз взмывало к пику. Из-за его слов я сорвался в свободное падение с обрыва так стремительно, что даже не успел сгруппироваться перед ударом. Я рухнул на него как ебаный мешок с картошкой, а он только рассмеялся, прижимая меня к своей груди. А я, блядь, ничего не ответил. Какого хрена я не ответил? Сегодня утром мне не нужно искать его в постели, ведь его стройное тело целиком лежит на мне. Головой он уткнулся мне под подбородок, а руки засунул под мышки. Ноги он сплел с моими, а его медленное, ровное дыхание щекочет волоски на моей груди. Я хочу так же. Каждое утро. Хочу заниматься с ним любовью каждую ночь. Хочу, чтобы по утрам на моей груди оставались следы от его слюней. Хочу его сонные улыбки, взъерошенные со сна волосы и утренние поцелуи. Хочу засыпать с уверенностью, что на рассвете мы оба окажемся в одной постели. Хочу так сильно, что в груди все жжет от острой необходимости сделать все, что потребуется, лишь бы мои мечты стали реальностью. Я должен сделать так, чтобы ему было настолько, блять, хорошо, чтобы он был настолько уверен в нас, что даже не подумает возвращаться в свой проклятый фургон. Так почему ты ничего не ответил, гребаный ты трус? Кит что-то бормочет, морщит нос и трется им о мою грудь. Кажется, он проснулся, потому что неосознанное трение замедляется, превращаясь в ласковое поглаживание, и я слышу, как он втягивает носом воздух. Он принюхивается ко мне. Расплывшись в улыбке, я отрываю руки от кровати и провожу ладонями вниз по его позвоночнику. — Доброе утро, котенок. — Ты пахнешь спермой, чувак. — Потому, что ты варвар и отказался с меня слезать. Использовал меня как элитную тряпку для спермы и завалился спать. Он фыркает, потеревшись о меня щекой, как самый настоящий котенок, а затем поднимает голову и смотрит на меня. Сонные глаза. Сонная улыбка. Скажи же! — Как думаешь, мои родители слышали нас прошлой ночью? Моя паника замирает, услужливо подкидывая воспоминание о том, как он стонал, пока мой язык был в его заднице, и резко меняет вектор. Издав приглушенный стон, я обхватываю его руками, чтобы нас перевернуть. Но Вселенная – непостоянная сука, которая обожает надо мной издеваться. Потому что как раз в тот момент, когда мы перекатываемся, а одеяло сползает, оставляя мою задницу в считанных сантиметрах от утреннего холодка, дверь спальни со скрипом приоткрывается, и раздается... — Просыпайтесь, пташки, время завтракать яичницей и... Боуэн? От самого мистера Майера собственной персоной. Кит в шоке распахивает глаза, а мое сердце обрывается куда-то в район задницы, и я всерьез обдумываю перспективу прямо сейчас схлопотать сердечный приступ. Смерть от унижения... такое вообще бывает? В панике я пытаюсь скатиться с его сына так, чтобы не сверкнуть ни задницей, ни скукожившимся от ужаса членом. Тем временем в голове эхом отдается каждый наш громкий стон. Если Пэт действительно слышал те развратные звуки, что доносились отсюда ночью, он бы, блять, постучал. Верно? Как только я перестаю придавливать его к матрасу, Кит садится у изголовья. — Пап? Вообще-то люди стучат, помнишь? Мы договорились, когда мне было... лет двенадцать! Судя по тому, как его щеки заливает еще более пунцовый румянец, сейчас происходит уже не первая неловкая ситуация, за которой Пэт застает своего сына. Сам Пэт, как ни странно, покраснел не меньше Кита, но, в отличие от распахнувшего глаза сына, сохраняет невозмутимость. Он опирается на дверной косяк, вероятно, чтобы не рухнуть от шока, и выдавливает добродушную улыбку. Словно я только что не терся голым членом о его ребенка. Он делает глоток кофе из кружки, скрывая улыбку, дернувшуюся на губах. — Твоя мама будет в восторге, когда узнает, что на чердаке все-таки не завелись бешеные еноты. Кит закрывает лицо руками и издает сдавленный стон, а я внутренне сжимаюсь. — Простите, мистер Майер. Он отмахивается от извинений. — Жду вас внизу на завтрак через десять минут, мальчики. Кит оправляется от смущения задолго до того, как мое сердце хотя бы начинает возвращаться на свое законное место в груди. Он хихикает, глядя на то, как я судорожно натягиваю одежду... как будто если я спрячу свой хер, то произошедшее изменится. Может, если я оденусь и буду вести себя непринужденно, то смогу заставить Пэта поверить, что ему все просто привиделось? В зеркале ванной, пока мы чистим зубы, глаза Кита искрятся насмешкой. Я хмурюсь, когда он игриво поигрывает бровями, но не могу удержаться, чтобы не украсть поцелуй, когда он смотрит на меня с улыбкой, озаряющей все его лицо. Когда я отстраняюсь, он медленно открывает глаза и выдыхает. — Ты такой горячий. — Не вздумай смотреть на меня так за завтраком. — Как? — Будто ты бешеный енот, а я – клубничный «Поп-Тартс». Кит ахает, но в изгибе его губ прячется смех. — Слишком рано для таких шуток, Боуэн. Я всерьез подумываю о том, чтобы вернуться в его спальню и остаться там жить навсегда, но, стоя на верхней ступеньке лестницы, Кит закатывает глаза и берет меня за руку, увлекая за собой. Посмотрев на наши переплетенные пальцы, я с трудом сглатываю. Бросив на меня лукавый взгляд через плечо, он пытается ослабить хватку, расцепить руки, но я сжимаю его ладонь только крепче. Ну уж нет. Его рука идеально ложится в мою. Сегодня утром его отец уже видел, как я подминаю его под себя, а с его бледной шеи все еще не сошел засос. Думаю, они переживут, если увидят, что мы держимся за руки... зато сам я вряд ли справлюсь, если отпущу его сейчас. Скажу ему после завтрака. Когда мы заходим в кухню, там пахнет беконом и оладьями. Мэри стоит у плиты, мурлыкая под нос мелодию, которую слышит только она, а Пэт сидит за кухонным столом у стеклянных дверей во внутренний дворик, читает газету и пьет свой кофе. До дрожи нормальная картина. И именно поэтому все кажется нереальным. Будто я снова ребенок, спускающийся к завтраку после того, как засиделся допоздна, смотря фильмы и объедаясь конфетами. Вот только сейчас никакого кино не было, и единственным, кого я съел, оказался их сын. — Доброе утро, мальчики, — нараспев произносит Мэри, широко улыбаясь. Тепло. Мэри Майер всегда была такой теплой и радушной. В детстве она целовала наши разбитые коленки так же бережно, как коленки собственных детей. Она всегда держала дома запас наших любимых вкусностей и покупала для меня вишневый сок в пакетиках, даже если остальным ребятам больше нравился фруктовый пунш. Мне следовало бывать здесь чаще. Или хотя бы изредка появляться за последние два года. Но меня хватало лишь на то, чтобы отвечать на их звонки и бросать пару стейков на гриль, когда они приезжали с моей матерью на озеро. Они делали вид, что просто заскочили в гости, но я-то знаю, что они высматривали любые признаки того, что я не в порядке. Хорошо, что они держались подальше от той тесной хижины. Кит подводит меня к столешнице и свободной рукой подхватывает кусочек бекона с тарелки рядом с Мэри. Съедает половину, а затем скармливает вторую мне. Мэри снова отворачивается к плите, и ее улыбка становится еще шире. Я что, блять, краснею? Я отродясь не краснел. — Мы же не станем нагнетать неловкость, правда? — спрашивает Кит, ни к кому конкретно не обращаясь. Он щурится, бросая притворно строгий взгляд сначала на мать, затем на отца. — Я ожидал застать вас еще давным-давно, сынок, — произносит Пэт, даже не отрывая взгляда от газеты. Так и есть. Мои щеки просто пылают. Кит стреляет в меня взглядом, призывая в союзники, но вдруг осекается и вглядывается внимательнее. — Ни слова, — бормочу я. Запрокинув голову, он смеется, утягивая меня за собой к кухонному столу. Я наотрез отказываюсь отпускать его ладонь, поэтому мы неловко отодвигаем стулья, вытягивая сцепленные руки так, чтобы усесться друг напротив друга. Как только мы устраиваемся, я опускаю наши сплетенные пальцы себе на бедро. Мэри расставляет тарелки с едой и ласково треплет Кита за щеку, наливая ему апельсиновый сок. Я порываюсь забрать у нее кувшин, но она лишь отмахивается и наполняет и мой стакан. Они болтают о пустяках. Кит рассказывает маме об объявлении о найме, которое заметил в книжном магазине, а Пэт замечает, что в кофейню всегда требуются люди. То, что он заговорил о поиске работы, должно бы меня радовать. Раз он строит планы на жизнь здесь, значит, не планирует снова сбегать. Но я нервно притопываю ногой в такт непрекращающейся пульсации тревоги, струящейся по венам. — А что насчет тебя, Боуэн? Когда начнутся занятия в школе? — интересуется Пэт. Он кладет вилку на опустевшую тарелку и, откинувшись на спинку стула, похлопывает себя по животу. Я прочищаю горло, и Кит успокаивающе поглаживает меня по бедру тыльной стороной ладони, но перестав трясти одной ногой, ч тут же начинаю дергать другой. — Вообще-то, завтра утром у меня педсовет. А уроки начинаются во вторник. Идет лишь второй год моей преподавательской карьеры, а я уже качусь под откос. У меня абсолютно ничего не готово, а я сижу здесь, мотаясь по всему штату за своим сердцем, словно мне, блять, не нужно составлять никаких учебных планов. Кит резко поворачивает голову в мою сторону, и внутри у меня все обрывается. — Ты уезжаешь сегодня? В его голосе сквозит паника, и мне безумно хочется притянуть его к себе, впиться в губы и успокоить, но, блять, я и сам в ужасе. — Да, котенок, — я сжимаю его ладонь, поглаживая кожу большим пальцем, но мое прикосновение ничуть не смягчает напряженного выражения его лица. Он смотрит на меня так пронзительно, словно пытается силой воли передать свои мысли прямиком мне в голову. Какое-то мгновение Мэри задумчиво вертит в руках стакан, а затем улыбается, игнорируя внезапно повисшую в комнате тяжесть. — Вам с Китом стоит навестить твою маму, Боуэн. Бьюсь об заклад, она была на седьмом небе от счастья, когда ты объявился. Вряд ли я когда-нибудь смогу забыть то, что испытал вчера, переступив порог маминого дома впервые за несколько лет. Как бросил ключи в ту самую синюю керамическую тарелочку в форме рыбки, которую Бретт слепил для нее на уроке труда в третьем классе, как смотрел на все те же фотографии на стенах. В доме пахло точно так же, как раньше, но он казался темным. Опустевшим. Звеняще тихим там, где когда-то было шумно, и когда я окликнул маму, она вышла в прихожую, а по ее щекам уже катились слезы. — Да, — шепчет Кит, сжимая мою руку до боли. Лицо у него бледное, но он изо всех сил пытается выдавить улыбку, поймав на себе мой взгляд. — Да, поехали к твоей маме.