Призракам и Гравитации

Кит

Еще не думал, чем бы хотел заняться? — спрашивает мама, глядя на меня с такой искренней радостью и надеждой. Мы уже несколько часов слоняемся по магазинам, и сколько бы я ни повторял, что мне ничего не нужно, она и слушать не желает. Папа высадил нас у кофейни в паре кварталов отсюда, а сам отправился домой с нашими пакетами, чтобы разжечь гриль к ужину. Я выжат как лимон. Вчерашний день на нервах, безумный ужин с Беннетами, беспокойная ночь из-за мыслей о Боуэне и все, что произошло сегодня… я просто убит. Больше всего на свете мне сейчас хочется рухнуть лицом в подушку и проспать часов двенадцать кряду. Разве что сначала полежать в горячей воде, чтобы унять гудящие мышцы. Надо бы написать ему и высказать все свои претензии. Заявить, что он тот еще засранец, раз оставил тот здоровенный багровый засос у меня на шее, а затем спокойно выпустил в общество родителей. Мама совершенно точно моментально заметила метку, но у нее хватило такта промолчать. Мягко пихнув меня локтем в бок, она останавливается, чтобы заглянуть в витрину книжного магазина, а прочищаю горло, пытаясь воспроизвести в памяти наш разговор за последние пару минут. Ах да, что я хочу делать со своей жизнью? Хороший вопрос. — Не знаю. Честно. Так долго меня заботило лишь то, как пережить следующий день, понимаешь? Заглядывать дальше в будущее было слишком страшно. Но я начну присматривать что-нибудь, пока пытаюсь разобраться в себе. Глотнув кофе, я молюсь, чтобы кофеин сотворил чудо. — Я тебе сегодня уже говорила, как сильно тобой горжусь? — ласково поддразнивает она. — Всего-то раз пятьдесят, — отвечаю я, чувствуя, как губы трогает легкая, искренняя улыбка. Мы неспешно бредем вдоль вереницы витрин, разглядывая выставленные товары и болтая о всякой ерунде. Как же приятно просто находиться рядом с человеком, с которым не нужно вытягивать каждое произнесенное слово. Каждый вздох и взгляд. И все же, я бы с радостью разбирал на атомы каждый гребаный слог, если бы можно было сейчас поговорить с Боуэном. Я проверил телефон уже раз двести. И мама снова сделала вид, что ничего не замечает. К тому моменту, как мы добираемся до дома, позади отцовской машины уже припаркован массивный внедорожник, а через распахнутое кухонное окно с задней террасы доносятся два голоса. Мы не виделись Такером два года, но, в отличие от родителей, я с ним даже не разговаривал. За все время мы перекинулись от силы парочкой смс. На дни рождения. На Рождество. Лишь сухие дежурные поздравления, да, может, пара смайликов. Когда мама, мягко придерживая за локоть, выводит меня на террасу, я заметно нервничаю. Сперва в нос бьет плотный запах жарящихся на гриле хот-догов и бургеров, а затем на меня обрушивается выражение лица Такера. Сюрприз! Никаких тебе приветливых улыбок или слезливых объятий. Короткий, сухой кивок, и он снова отворачивается к грилю. Его реакция не должна была ранить так сильно. Но я сам во всем виноват. — Привет, Так, — все же предпринимаю я попытку, выдавив усталую улыбку, и опускаюсь на мягкий угловой диванчик. Мама ставит передо мной на стеклянный столик бутылку воды, а затем отступает на шаг, переводя взгляд с одного сына на другого, словно ей до смерти хочется потребовать, чтобы мы, как в старые добрые времена, вели себя прилично и не ссорились. Но теперь мы взрослые мужики, и на сей раз я не просто спрятал его комикс или стащил зарядку от телефона. Я бросил семью и оборвал все связи. А побега годами отталкивал его от себя. Пусть Такер и не был так близок с Бреттом, как я, но они все равно росли вместе и были хорошими друзьями. Он тоже потерял Бретта. Потерял Боуэна, когда тот сбежал в свой дом у озера. Потерял меня. Из нас четверых здесь остался только он, и от осознания сердце болезненно сжимается в груди. — Как ты? — делаю я еще одну попытку, комкая в ладонях ткань рукавов худи. Такер переворачивает все бургеры и только после смотрит на меня. — Нормально. А ты? Да так, знаешь ли, задница побаливает после того, как вчера твой бывший лучший друг трахнул меня. Трижды. Помнишь такого? А, вы все еще общаетесь? Слушай, он тебе сегодня случайно не писал? Не признавался в вечной любви ко мне? Не просил передать, что хочет, чтобы я прямо сейчас вернулся к озеру? Нет? Какая жалость. — В порядке. Я в порядке, — произношу я. Мне отчаянно хочется, чтобы мои слова были правдой, но звучат они как ложь. Как я могу быть в порядке, если любовь всей моей жизни просто выплюнул меня, использованного и усеянного тем, что я наивно считал укусами любви? Может, произошедшее было наказанием? Расплатой за то, что я разбил ему сердце. Потирая ноющую грудь, я прочищаю горло. Успокойся, мать твою, и хватит вести себя как ребенок. Боуэн не злодей. Такер достает из кармана телефон, смотрит на экран и, быстро настрочив ответ снова переводит взгляд на меня. Издав долгий, усталый вздох, он один раз кивает. Словно собирается с духом перед тем, чего ему совершенно не хочется делать. Скорее всего... просто заговорить со мной. И тут до меня доходит, что оба наших родителя каким-то непостижимым образом испарились, улизнув в дом. Они копошатся на кухне, доставая соусы и раскладывая по тарелкам булочки и чипсы. Глядя на них через стеклянную дверь, я подозрительно щурюсь, а затем снова поворачиваюсь к старшему брату. — По-моему, они загнали нас в ловушку. — Так и есть, — соглашается он и садится на самый дальний от меня край диванчика. Откашлявшись, он обводит взглядом двор, прежде чем снова посмотреть на меня, а затем его брови медленно ползут вверх, и он делает долгий глоток воды со скоростью улитки. Такер замирает и скользит своими ореховыми глазами, точь-в-точь как мои, между моим лицом и шеей. — Я больше не ребенок, бро. Тебе не обязательно так странно реагировать на мою сексуальную жизнь. Он морщит нос. — Какая мерзость, чувак. Я ни слова не сказал про секс. — Все читалось в твоем взгляде. — Скорее уж, читалось по здоровенному засосу у тебя на шее. Ты ему не сказал, что мы завязали с такой херней еще в старшей школе? А я в старшей школе даже не начинал. — Проехали, — вздыхаю я, и он вторит моему вздоху. Его телефон снова пиликает, и Такер поспешно выхватывает его. Что угодно, лишь бы избежать дальнейшего разговора со мной. К тому моменту, как он снова поднимает глаза, моя голова наливается тяжестью, поэтому я откидываюсь назад, глубже погружаясь в подушки. — Я планирую сделать предложение Делейни. Одно лишь заявление не просто прогоняет остатки усталости. Оно уничтожает ее на корню, и я выпрямляюсь так резко, что в шее что-то хрустит. — Чего? Он кивает, делая еще глоток воды. — Завтра. Завтра ровно год, как мы вместе, и я планирую сделать ей предложение. Нервно усмехнувшись, я растираю лицо ладонями. — Прости, мне на миг показалось, что ты произнес имя Делейни. — Произнес. Я часто моргаю. — Делейни… Вон? Ту самую девушку твоего лучшего друга, с которой они то сходились, то расходились? Такер искренне усмехается, словно мои внутренности прямо сейчас не перемалывает в блендере. — Они окончательно разбежались еще в старших классах, чувак. Просто друзья. Он дал мне свое благословение задолго до того, как у меня вообще хватило яиц пригласить ее на свидание. Но Йен говорил, что тот пережил тяжелый разрыв. Но… Боуэн сказал, что уехал на озеро после больницы и так и не вернулся… — Но Делейни была там сегодня утром… Такер косится в сторону и почесывает небритую челюсть. — А, ну да. Она знала, что отец заберет тебя. Желудок сводит тошнотворным спазмом от выпитого кофе, а внутренности сжимаются в тиски. — И что она хотела? Убедиться, что я уеду без скандала? — Она переживает за него, Кит. Если бы мне не нужно было быть здесь сегодня вечером, я бы тоже туда поехал. Потому что Боуэн сбежал, но не оборвал все связи. Он по-прежнему позволял людям любить себя. Заводил друзей. Обращался за поддержкой. Ко всем, кроме меня. Он не сделал ни шага навстречу. Не звонил. И до сих пор не звонит. Не пишет. Усталость, которая, казалось, ненадолго отступила, прорывает временную плотину и накрывает меня с головой. Не уверен, что когда-либо в своей жизни чувствовал себя таким измотанным. И таким злым. Он позволил мне расспрашивать о Делейни. Позволил мне думать о самом худшем. А еще каждый раз смотрел с полным непониманием, стоило мне упомянуть ее имя. Ну еще бы, ведь я должен был знать, в кого влюблен мой собственный брат. С кем мой брат встречается уже целый год. За ужином я почти не чувствую вкуса еды. Киваю там, где нужно, и выдавливаю из себя улыбки для родителей. Но при первой же возможности извиняюсь, обнимаю маму и, еще раз поздравив ее с днем рождения, ухожу к себе. — В следующем году я подарю тебе вдвое больше подарков за то, что был таким ужасным сыном в этом. И во все предыдущие годы. Она качает головой, ласково похлопывая меня по щеке. — Ничто не сравнится с твоим возвращением домой. Вот самый лучший подарок. Плетясь вверх по лестнице, я совсем не чувствую себя подарком. Я чувствую себя трусом. На два года я заперся в фургоне, просто чтобы обрести хоть какой-то гребаный контроль над собой и своей жизнью. И все равно чувствую, что абсолютно ничего не контролирую. Что я безнадежно оторван от реальности. И происходящее выводит меня из себя. Часть меня жаждет рухнуть в кровать и провалиться в сон, чтобы хоть ненадолго сбежать от собственных мыслей. Но другая, более громкая и настойчивая часть разума заставляет мерить шагами спальню. Тяжело дыша, словно загнанный зверь, я зарываюсь пальцами в волосы и свирепо смотрю на фотографии Боуэна, висящие на стене. Почему он просто не может сказать, чего хочет? Почему не может сделать первый шаг? И почему, блядь, его не сделал я? Отношения Такера и Делейни стали вишенкой на вершине того эмоционального десерта, которым кормила меня жизнь последние двое суток и я уже был готов сорваться на крик: «Слишком большая порция!» Не знаю, злость ли на себя или на Боуэна заставляет меня вытащить телефон из кармана, а может, все дело в бредовом изнеможении, но я смахиваю нашу переписку и нажимаю кнопку вызова. Раздается три гудка, прежде чем линия соединяется. На другом конце повисает тишина, нарушаемая лишь тяжелым вздохом. Есть что-то невероятно интимное в том, чтобы просто слушать его дыхание в телефонной трубке, что довольно странно, учитывая то, чем мы занимались вчера. В том, что касается его, я, блять, совершенно безнадежен. И это тоже выводит меня из себя. С его молчанием я мирился долгие годы, и прямо сейчас у меня просто нет сил. — Скажи хоть что-нибудь, — резко бросаю я, меряя шагами одну и ту же линию взад-вперед. — Такер наконец-то тебе рассказал? — Ах, ты о том, что он уже год встречается с Делейни? Да, рассказал. Вот только мне интересно, какого хрена ты сам промолчал? — к концу фразы мой голос срывается на шипение. — Ты… ты позволил мне думать… Боуэн снова вздыхает, и я слышу тихий шорох ткани. Перед глазами невольно встает образ... вот он, лежащий в тех самых простынях, которые мы делили прошлой ночью. — Котенок… — Не называй меня так. Дело вообще не в Такере и Делейни. Тиски, сдавившие и душащие мое сердце, не имеют к ним абсолютно никакого отношения. Все дело в сегодняшнем утре. — Твоей целью было причинить мне боль? Пальцы ноют от того, как сильно я сжимаю телефон. — Господи. Что? — Ты прекрасно меня слышал. — Меня взбесило, когда ты впервые заговорил о ней. Поверить не мог, что ты решил, будто я стану клеиться к девушке твоего брата. А потом я понял, что ты просто не в курсе, и осознание взбесило меня еще больше. Но тайна была не моя, Кит. Я сказал Такеру, чтобы он сам… — Да пошли на хуй Такер и Делейни, Боуэн! — я задыхаюсь от эмоций. — Что? Тогда почему ты злишься? Почему я злюсь? Почему я злюсь?! — Для тебя все игра? Просто пара перепихонов? Удовлетворил зуд и на все? Покончил со мной? — Котенок… — Сказал же, не называй меня так, — выплевываю я, чувствуя тошнотворную тяжесть в животе. Спишем на усталость те слезы, что катятся сейчас по моим щекам. Я так устал. Устал от боли. Устал желать. Устал ходить на цыпочках вокруг собственных чувств и правды. — Ты сейчас шутишь, — хрипло произносит Боуэн. — Насчет чего именно? Я абсолютно серьезен, Бриггс. Ведь ты хочешь так, да? Бриггс и Майер. — Блять. Прекрати. — Ты не можешь просто трахнуть меня, называть котенком, а потом похлопать по плечу, выставить за дверь и ждать, что я все пойму! — Ты плачешь? — он понижает голос и я слышу, как смягчается раздражение, теряя свои острые углы. Я издаю сдавленный, влажный смешок. — Н-нет, — заикаясь, произношу я и шмыгаю носом. — Котенок, обернись. — Что? — Обернись, малыш. Малыш… И растерянно поворачиваюсь, но новая волна слез прокладывает дорожки по моим щекам, когда я смотрю в открытое окно и вижу Боуэна по ту сторону подъездной дорожки. Он прислонился лбом к стеклу, продолжая прижимать телефон к уху. — Привет, — шепчет он тяжело и отчаянно. — Привет, — выдавливаю я сквозь ком в горле и даже не пытаюсь вытереть слезы, просто жадно впитывая его образ. Так близко, и все же так далеко. — Ты здесь. Подойдя к окну, я прикладываю ладонь к стеклу, а Боуэн зеркально повторяет мой жест со своей стороны. — Ты уехал с озера? — Только на одну ночь. Пожалуйста, перестань плакать. Я вытираю слезы рукавом его худи. — Я так… — я судорожно всхлипываю. — Так сильно скучал по тебе. Понимание того, что именно я пытаюсь сказать, читается в том, как он всем телом приникает к стеклу. Я скучал по нему не только сегодня. Я скучал по нему все это время. И больше не хочу скучать. — Хочу обнять тебя, — говорит он и, убрав руку от окна, потирает грудь. На нем все та же футболка и спортивные штаны, что и утром. — Мне нужно дотронуться до тебя, Кит. Он напрягает и расслабляет руку, словно он не в силах вынести расстояние. Не может смириться с тем, что оттуда ему до меня не дотянуться. Но отвержение – зверь, который не любит так легко отпускать свою жертву. — Ты даже не поцеловал меня на прощание. Он продолжает держать телефон у уха даже после того, как я отнимаю свой и нажимаю кнопку отбоя. Я смотрю на него, стоящего в окне по ту сторону дорожки. Обвожу взглядом его силуэт, бережно пряча образ к остальным воспоминаниям о нем, увиденным сквозь это стекло, а затем резким движением задергиваю шторы.

***

Томный голос Ланы Дель Рей тягуче льется из динамика телефона, лежащего на раковине. Идеальный саундтрек для того, как я жалко разваливаюсь на куски. Вода уже давно остыла, но я почти не замечаю холода. Просто утыкаюсь мокрой головой в согнутые колени, и вода плещется от моего движения. Ванна помогла расслабить ноющие мышцы, но ничуть не усмирила хаос мыслей, закручивающихся по спирали. Никак не получается стереть призрачное прикосновение его рук со своей кожи или забыть ощущение его дыхания на моих губах. Вчера он наговорил столько всего, заставив меня поверить, что мы наконец-то смогли. Он поехал за мной домой. Он прямо по соседству, но мою музыку до сих пор не прервал ни звонок, ни сообщение. Он все так же молчит. Сказал бы он мне вообще, что приехал, если бы я не позвонил сам? Я не стал включать в ванной свет, оставив лишь мягкое свечение ночника в розетке. Воздух был густым от горячей воды, но теперь он стал разреженным и прохладным. И лишь когда глаза начинают слипаться, я вылезаю и медленно вытираюсь. Обернувшись полотенцем, я ежусь, когда последние остатки тепла уступают место холодному воздуху коридора, пока шлепаю босыми ногами к своей спальне. В доме тихо, и я понимаю, что уже поздно, ведь солнечный свет сменился серебристыми нитями лунного, льющегося сквозь окно в коридоре. Толкнув свою дверь, я замираю. Боуэн сидит на краю моей кровати, уперевшись локтями в бедра. Он крутит одно из своих колец, прямо как сегодня утром. Должно быть, он чувствует мое присутствие, или же просто слышит, как бешено колотится мое сердце каждый раз, когда он рядом. Дверь за моей спиной захлопывается со щелчком, и я сильнее вцепляюсь в полотенце. Мои карие глаза встречаются с его голубыми в тусклом свете лампы, и мне приходится вжаться в дверь, чтобы не дать ногам сорваться с места и броситься к нему. Он выглядит таким же разбитым, каким чувствую себя я. — Мне до ужаса страшно, — произносит он так тихо, словно боится, что от громкого звука страх материализуется в осязаемое чудовище между нами. — Почему? — спрашиваю я, глядя на него сквозь влажные ресницы. — Страшно снова потерять тебя, — говорит он срывающимся голосом. С силой проводя ладонями по лицу, он бессильно опускает руки между раздвинутых колен. — Сегодня утром ты застал меня врасплох, Кит. Я видел лишь твой билет на выход, и знал, что ты им воспользуешься. — Ты не просил меня остаться. — А ты не спрашивал, можно ли тебе остаться, — огрызается он, вскакивая на ноги. — Ты просто стоял там, позволяя мне выпотрошить нас обоих своим мудацким поведением. И, для протокола, котенок, ты тоже не поцеловал меня на прощание. Что? — Всю свою гребаную жизнь я боялся потерять тебя, малыш. Так боялся, что отказывался замечать то, что было прямо у меня перед носом, — он судорожно втягивает воздух, потирая грудь. Его глаза блестят от слез, и я чувствую, как у меня подкашиваются колени. — Боуэн… — Как ты можешь не замечать? Я смотрю, как он надвигается на меня, пока судорожно цепляясь пальцами за прохладное дерево двери за спиной. Покачав головой, я чувствую, что задыхаюсь от эмоций, когда он тянет руки к моему лицу, смахивая большими пальцами слезы с моих щек. Я отстраняюсь от его прикосновения, хоть мое тело и готово взбунтоваться из-за этой потери. От меня не укрывается боль на его лице, но я расправляю плечи, даже когда они так и норовят поникнуть. — Потому что я годами сходил по тебе с ума, Боуэн. Все свои подростковые годы я провел в грезах и надеждах. Я получил крупицу тебя, когда уже находился в недрах ебаного ада, и не смог выкарабкаться оттуда достаточно быстро, чтобы удержать тебя. Я убедил себя, что ты подарил мне секс из жалости. Или что ты просто дал слабину и нуждался в утешении. Два года – огромный срок, чтобы напридумывать себе всякого. Я ждал звонка. Смс. Гребаного почтового голубя. Тяжело вздохнув, я чувствую себя до боли уязвимым, стоя здесь, голый и беззащитный, обернутый лишь в полотенце и целую жизнь, полную боли. Боуэн выглядит раздавленным, его челюсти сжаты так сильно, что я уверен, что зубы скрипят от напряжения. — В любом случае, я тебе не нужен. Я алкоголик в завязке. Пишу письма твоему брату так, будто он все еще жив и может их прочесть. Я эгоистичен и зациклен на себе. Всегда сначала верю в самое худшее, а уже потом мыслю рационально. Я мягкий и ранимый. Часто плачу, и мне нужен партнер, который будет гнаться за мной каждый гребаный раз, когда жизнь вынудит меня бежать. Чувствуя, как начинает кружиться голова, я судорожно втягиваю воздух. — Иногда я просто не могу смотреть на себя в зеркало. Раньше я говорил со своим отражением, представляя, что там ты, — начинает Боуэн, делая ко мне полшага. — Всю свою юность я мучился вопросом... почему видеть твою боль было так невыносимо? Я убедил себя, что не нужен тебе, потому что так было проще, чем признаться, что я жаждал того, чего сам не понимал. Еще полшага. — Большую часть времени я зол, и слова даются мне пиздец как же тяжело. Не могу обещать, что всегда найду нужные, но… клянусь, я буду стараться. И клянусь тебе, котенок, что если захочешь, чтобы я добивался тебя, я пойду за тобой хоть на край света. А теперь, молю тебя, ради всего святого, позволь мне к тебе прикоснуться. Мы сталкиваемся где-то посередине. Не знаю, кто кого целует первым. Знаю лишь то, что, когда он накрывает мои губы своими, я наконец-то могу дышать. Он держит мое лицо в ладонях, стирая большие пальцами последние слезы. — Прости меня, — шепчет он снова и снова прямо мне в губы. Позволяя ему проглотить мои всхлипывающие извинения, я цепляюсь за него так, словно от прикосновения зависит моя жизнь. И мне кажется, что так оно и есть. Полотенца больше нет, и я дрожу под его грубыми ладонями. Мне нужна его кожа. — Сними, — стону я, задирая его футболку на животе. — Сними. Сними ее. Боуэн заводит руки за голову и, одним быстрым движением стянув с себя футболку, отбрасывает ее в сторону, а затем подхватывает меня на руки и несет к кровати. Прежде чем он успевает опрокинуть меня на спину, я стягиваю с него штаны и белье, прокладывая поцелуями влажный след. От бедра к бедру. Металл его колец холодит кожу головы, когда он зарывается пальцами в мои волосы, а я смотрю на него снизу вверх сквозь ресницы. Сейчас нет времени думать о том, что я никогда раньше таким не занимался. Меня волнует лишь хриплый стон в его горле и глухое «блять», когда я обхватываю губами головку его члена и втягиваю ее в себя. Боуэн непроизвольно толкается бедрами вперед, и я приглушенно мычу, не выпуская его изо рта. У него вкус солоноватой кожи и чего-то пьянящего, терпкого. Вкус, который принадлежит только ему одному. Одной рукой я впиваюсь пальцами в его бедро, а другой обхватываю член у самого основания. Затем наши взгляды встречаются, и я отдаюсь на волю инстинктам. Вобрав его в себя так глубоко, как только могу, я скольжу языком к самой гортани, и Боуэн напрягают пальцы, когда я с причмокиванием возвращаюсь к головке, очерчивая языком чувствительную нижнюю часть. — Блять, сжалься надо мной, — стонет он. Но я делаю так снова, сжимая и поглаживая ладонью у основания ту часть, которая не помещается мне в рот. — Посмотри, какой ты красивый. Боже, блять, Кит. Вот так, малыш. У меня слезятся глаза и ноет челюсть, но я уже знаю, что нашел свое любимое занятие. Его вкус. Его запах. То, как он смотрит на меня с приоткрытым ртом и благоговением во взгляде. Слишком быстро он отстраняется и толкает меня на кровать. Перевернув меня на живот, он приподнимает мои бедра, пока я не понимаю намек и не встаю на колени. Тяжело дыша, я издаю тихий стон, когда оглядываюсь на Боуэна и вижу, что он стоит на коленях сбоку от кровати. Его губы припухли от моих поцелуев, зрачки расширены от желания, пульсирующего между нами. Он еще никогда не был так прекрасен. — Тебе больно? — спрашивает он, и на кончике моего члена выступает влага от одной лишь мысли о том, что последует дальше. Да. Нет. Не настолько, чтобы останавливать то, что между нами происходит. Завтра мне понадобится передышка. Но сегодня? Сейчас? Я, блять, умру, если он ко мне не прикоснется. — Не сильно, — бормочу я, со стоном выдыхая, когда он наклоняется вперед и целует сначала одну ягодицу, а затем другую. — Тебе нужна подушка, малыш? — спрашивает он, и мое тело пробивает крупная дрожь, когда он проводит носом по ложбинке. — Подушка? Спиной я чувствую его улыбку и уже хочу обернуться, чтобы увидеть ее собственными глазами, но Боуэн сжимает мои ягодицы, раздвигает их и проходится влажным языком прямо по моему входу. — О, Боже, — стону я, подаваясь вперед, пока не утыкаюсь лицом в мягкие одеяла. Боуэн кружит языком по моей дырочке снова и снова, до тех пор, пока мои бедра не начинает мелко трясти. И как раз в тот момент, когда я думаю, что мне придется умолять, Боуэн проталкивает язык внутрь, вылизывая меня изнутри, и я выкрикиваю его имя, сильнее сжимая одеяло в кулаках. Он лижет и трахает меня своим языком, растягивая меня с каждым влажным скольжением, доводя до такого состояния, когда я одновременно и пытаюсь отползти, царапая простыни, и сам подаюсь задницей ему навстречу. — Это мое? — хрипло спрашивает он, кусая меня за ягодицу и одновременно протягивая руку, чтобы обхватить мой член спереди. Я настолько чувствителен, что начинаю поскуливать, стоит ему только погладить меня. — Да. Твое. Все твое. Он тянется между моими раздвинутыми бедрами, поглаживая мой член, и снова ласкает меня языком. Так влажно, порочно и так нужно мне, хотя раньше я о таком даже не подозревал. В тот самый момент, когда меня начинает трясти, а с губ срывается стоном его имя, он останавливается. Яйца тянет от боли, по позвоночнику бегут мурашки, а мысли путаются. — Где твоя сумка? Я указываю куда-то за плечо, и он усмехается, но уже через минуту возвращается с флаконом смазки, который мы забрали из хижины. Он сунул смазку в мою сумку? — Ты опух еще со вчерашнего, малыш. Хочешь мои пальцы, мой язык или я могу перевернуть тебя и взять в рот... — он мнется, и прочищает горло. — Или ты можешь трахнуть меня. Трахнуть его? Последние две извилины, оставшиеся в моем мозгу, прямо сейчас вибрируют от похотливого, блядского блаженства. Если… нет, когда… я возьму Боуэна, я хочу растянуть момент, а не кончить через пару секунд. — Член, — выдавливаю я, но мой голос больше напоминает отчаянный скулеж. — Рот или пальцы. — Член... все в порядке. — Котенок, — рычит он, но выдавливает смазку на пальцы и вводит один внутрь. Палец скользит легко, ведь его язык уже подготовил меня, и я мгновенно расслабляюсь. Один палец сменяется двумя без особой боли, а два превращаются в три, приятно растягивая меня, и я понимаю, что уже сгораю от желания. Боуэн двигает пальцами туда-сюда, пока я не начинаю втираться бедрами в постель, тяжело и часто дыша. — Пожалуйста, я в норме. Я выдержу. Мне нужно... мне нужен ты, Боу. Благословенный щелчок крышки флакона звучит для меня как музыка, и я оглядываюсь, чтобы увидеть, как Боуэн поднимается на ноги, разглядывая, должно быть, весьма впечатляющее зрелище. Я краснею, представляя, как он видит меня. Лицом вниз, а задранная задница выставлена напоказ. Моя задница инстинктивно, и Боуэн издает самый тихий и высокий стон из всех, что я когда-либо от него слышал. Будто вид того, как я распластался перед ним, изнемогая от нужды в нем, сдавил ему голосовые связки. Смазав член, он наконец скользит взглядом вверх по моему позвоночнику, останавливаясь на моем лице, вдавленном в матрас. — Скажи мне, если будет больно, хорошо? Я не стану рисковать и причинять тебе боль. У меня нет слов, поэтому я просто киваю. Сначала мышцы обжигающе натягиваются вокруг его головки, но внутри мне не больно, когда я принимаю его. Он двигается медленно, стоя на коленях позади меня, и приподнимает мою задницу так, как ему удобно. К тому моменту, как он вжимается в меня бедрами, заполняя до отказа, мой член снова мучительно твердеет. — Ты такой податливый. Такой горячий, — он выходит почти до конца, а затем толкается обратно так медленно, что я закатываю глаза.— Ты так ахуенно принимаешь меня, да, котенок? — Заткнись, — выдыхаю я, подаваясь ему навстречу. — Знаешь, сколько раз я мечтал о таком? О том, как ты сжимаешь меня. — Ты заставишь меня кончить, если не замолчишь. Я так близко, что готов расплакаться. Боуэн тихо смеется, проникая глубже. Медленно. Блядски, мучительно медленно. Чуть касаясь моей простаты, словно легкий шепот. И я вскрикиваю, когда он вдруг двигается, полностью выходя из меня. Он раздвигает мои ягодицы, и мои глаза расширяются, когда он смотрит потемневшими глазами прямо на мою дырочку. Я инстинктивно сжимаюсь, и он ругается, а затем перехватывает основание своего стояка, уставившись в потолок. Я так на него влияю? Я? — Не хочу кончать, не видя твоего лица, — наконец произносит он хриплым, сдавленным голосом. Перевернувшись на спину, я без раздумий раздвигаю для него ноги. За те несколько секунд, что ему требуются, чтобы забраться на кровать и устроиться между моих бедер, я чувствую такую пустоту, что становится страшно. И тут же понимаю, что сейчас будет уже не тот грязный трах, что был минуту назад. Он снова направляет свой член в меня, одновременно впиваясь поцелуем в мои губы, а затем находит своими ладонями мои, сплетая наши пальцы над моей головой. Он тяжелый, но быть под ним так невероятно приятно. Кожа к коже. — Я скучал по тебе. Ты прощаешь меня? — спрашивает он, покрывая мое пылающее лицо поцелуями и легкими укусами. Упираясь ступнями ему в спину, чтобы выгнуть бедра навстречу его толчкам, я киваю. — Ты прощаешь меня? — умудряюсь спросить я, взмывая все выше и выше. Он меняет позу, закидывая одну мою ногу повыше так, что теперь с каждым движением бедер он бьет точно по моей простате. Клянусь, у меня перед глазами вспыхивают звезды. Чувство сродни удару током, глубокой пульсирующей вибрации. — Сожми меня, малыш. Хочу почувствовать, как ты отпускаешь контроль. Он тянется рукой между нами, и я кончаю еще до того, как он успевает полностью обхватить мой член. Но он продолжает ласкать меня, так медленно и так чувственно, что у меня наворачиваются слезы. — Вот так, блять... как же ахуенно. Когда последние капли спермы падают мне на живот, Боуэн отпускает меня и приподнимается на коленях. Между моих раздвинутых ног он выглядит таким сильным и властным, а я совершенно задыхаюсь и парю где-то на небесах, но все равно подмечаю, насколько возбуждающе он хватает меня за бедра, и трахает себя одной рукой. Он закусывает губу, лицо блестит от пота, кудри растрепались. И когда я со стоном выдыхаю его имя, а он поднимает на меня взгляд, я просто не могу сдержать слов. — Я люблю тебя, Боуэн. Он широко распахивает глаза и подается вперед, со стоном кончая мне на шею.