Призракам и Гравитации

Кит

Мама стискивает меня в объятиях с такой силой, что я искренне удивляюсь, как у меня до сих пор не хрустнули кости, зато отчетливо слышу ее судорожный всхлип прямо у себя над ухом. С каждым новым вздохом она вцепляется в меня все крепче. У меня самого наворачиваются слезы, когда она наконец отстраняется и берет мое лицо в ладони. Меня с новой силой накрывает осознанием того, как по-скотски я с ними поступал. И, как бы сильно они ни переживали и ни скучали, они все время уважали мои границы. — Ох, Кит, — выдыхает она, стирая слезы с моих щек. В ее улыбке нет ни капли горечи, ни грамма затаенной обиды. Только чистая, безусловная любовь. На сей раз уже я сам притягиваю ее к себе. Она смеется, крепко обнимая меня в ответ. — Мы так по тебе скучали, милый. Смахивая влагу из-под глаз, я киваю и, снова спрятав кисти рук в длинных рукавах худи, наконец, оглядываюсь по сторонам. Здесь все пахнет так же, как раньше. Свежим бельем и теплыми ванильными свечами, которые мама всегда зажигала после уборки. В кухне стоит тот же деревянный стол. Да, цветы в центре другие, но стеклянная ваза – та самая, что мы подарили ей на какой-то День матери. На холодильнике все так же висят фотографии, на столешнице копится стопка почты. Любимая кружка отца для чая. Мамина сумочка, брошенная на один из стульев, совсем как в старые добрые времена. Ковер в гостиной тот же. Диван тот же. Внутри дома все осталось ровно таким, каким я его оставил. Вот только я стал другим. И, возможно, мои родители – тоже, из-за меня. Папа обнимает маму за талию, и она кладет голову ему на плечо. Они оба просто смотрят на меня, пока я неловко сижу на самом краю дивана. Не сказать, что мне некомфортно, скорее, мои собственные душевные струны натянуты до предела и вот-вот лопнут. — Как же хорошо видеть тебя здесь, — с теплой грустью произносит мама. Я тихо смеюсь, а отец расплывается в улыбке. — Не то чтобы фотографии, которые ты присылал, были плохи. Но ничто не сравнится с тем, чтобы видеть тебя живым и здоровым дома, — добавляет папа. — Тебе нужно подстричься, — рассеянно замечает мама, не переставая улыбаться. — И, судя по всему, одежда ему нужна на пару размеров меньше. — Надо вытащить его за покупками. Может, в торговый центр? — предлагает мама. — Готов поспорить, ему нужны носки. И новые кроссовки. — Я вообще-то сижу прямо здесь, и у меня все отлично, — теперь я смеюсь уже в голос, к нескрываемой радости матери. — У меня сегодня день рождения, и я буду баловать своего мальчика, если мне так хочется. О, держу пари, тебе нужно новое белье. Она уже направляется в другую комнату, а папа, как влюбленный мальчишка, с глупой улыбкой смотрит ей вслед. — Будь готов через двадцать минут! — кричит она, а затем снова выглядывает из-за угла. — Я так счастлива, что ты дома. Отец переводит взгляд на меня и кивает в сторону лестницы. — Почему бы тебе не отнести сумку наверх? Приведи себя в порядок, день обещает быть насыщенным. Позже, на мамин день рождения, приедет Такер. Жду не дождусь, когда оба моих мальчика снова окажутся под одной крышей. Он широко, искренне улыбается, а затем скрывается в том же направлении, куда ушла мама, унося мою улыбку с собой. Войти в дом я не побоялся. Но подняться наверх..? Внутри, где-то под ложечкой, скручивается липкий, тяжелый страх, и с каждым шагом он лишь нарастает. Тело само, на одной лишь мышечной памяти, огибает скрипучие половицы, и я добираюсь до площадки, почти не потревожив старую лестницу, а та лишь едва слышно кряхтит. Впереди маячит короткий коридор, погруженный в полумрак, и здесь кажется куда более душно, чем на первом этаже. Наверное, так всегда бывает, когда дети, некогда занимавшие спальни, навсегда их покидают. Обе комнаты заперты, а единственная открытая дверь на всем этаже ведет в ванную. Заглянув внутрь, я щелкаю выключателем лишь на секунду, чтобы удостовериться, что там висит все та же занавеска в сине-белую полоску, что и два года назад. А вот комната Такера изменилась до неузнаваемости. От нее остался лишь голый скелет. Пустой матрас на кровати. Ни одеял, ни подушек. Ни стопок книг на черном письменном столе в углу, ни портативной колонки на тумбочке. И уж точно никакого Такера, который монотонно, раз за разом, швыряет мяч в стену, пока я не врываюсь к нему с истошными воплями, требуя прекратить. Жизнь и мои собственные решения отняли у меня слишком многое за несколько лет. Включая те самые годы после детства, когда братья и сестры превращаются из врагов в лучших друзей. Дверь его комнаты закрывается с тихим щелчком. И вот мы остаемся один на один... я и дверь моей спальни на другой стороне коридора. Глупо ли бояться, что стоит мне открыть ее, и меня с головой поглотит то, что таится внутри? Наверное, да. Не драматизируй, Кит. Дверная ручка холодит ладонь и, поправив лямку сползающей с плеча сумки, я толкаю дверь. По ту сторону не таятся монстры. Никакой ушат вязкой депрессии не выливается мне на голову, когда я переступаю порог и включаю свет. И все же, она – полная противоположность комнате Такера. Настоящая капсула времени. Бросив сумку у входа, я закусываю нижнюю губу. Воздух здесь тяжелый, спертый и, кажется, он не колыхнулся ни разу с тех самых пор, как я ушел. Но мама, должно быть, иногда заходит сюда убраться. Постель заправлена все тем же черным стеганым одеялом. Вокруг не валяется мусор, до которого мне в прошлом не было никакого дела, ведь тогда я был слишком измотан, слишком убит, чтобы обращать на него внимание. Ни пустых бутылок из-под спиртного в маленькой мусорной корзине. Ни брошенной на пол одежды. Но все мои вещи лежат ровно там, где я их оставил. Раскрытая книга обложкой вверх на прикроватной тумбочке. Письменный стол завален тетрадями, карандашами и ручками, а рядом еще несколько стопок книг. И мой старый ноутбук. Любимая пара конверсов сиротливо и жалко жмется к дверце шкафа, а на вешалках пылится нетронутая старая одежда. Я помню, как собирал вещи перед отъездом. Боялся забрать с собой слишком много, безумно страшась прихватить ту тьму, что вцепилась в меня мертвой хваткой. Мне не хотелось рисковать. Сейчас все кажется глупостью, но тогда я пулей залетел сюда и выскочил так быстро, как только смог. Горло обжигает спазмом, когда я едва ощутимо, словно шепотом, скольжу подушечками пальцев по фотографиям, все еще висящим на стене. Бретт. Боуэн. Бретт. Боуэн. Я. Боуэн. Боуэн. Боуэн. Судорожно втянув воздух, я подхожу к кровати, сажусь на край и начинаю нервно качать ногой. Хочется написать ему. Сказать, что я уже безумно скучаю. И что до смерти напуган тем, с какой легкостью он меня отпустил. Интересно, выползут ли монстры, когда спустится ночь? Найдут ли они меня под покровом тьмы, чтобы вновь вонзить в меня свои когти? Боуэна здесь не будет, и он не сможет их отогнать. Не сможет склеить меня по кусочкам, если все снова станет невыносимым. Натянув ворот худи на нос и рот, я жадно вдыхаю запах дома. И вовсе не запах этой комнаты, не аромат ванильных свечей или стирального порошка. Запах мужчины, который сейчас находится за сотни километров отсюда, в уединенной лесной хижине. Сколько ночей он приходил сюда, становясь моим спасительным якорем в бушующем шторме тьмы? Сколько ночей я выживал лишь ради того, чтобы почувствовать, как он смыкает вокруг меня свои руки? Что, если я больше никогда их не почувствую? Что, если он так и не позвонит, а у меня никогда не хватит духу сделать первый шаг? Что, если мы так и продолжим кружить по орбитам друг друга, обреченные навсегда остаться лишь словом почти? Почти всем на свете. Пряча половину лица в воротнике худи, я подхожу к окну. Занавески чуть приоткрыты посередине, и я раздвигаю их шире. В окне на другой стороне подъездной дорожки царит тьма. Ни движения. Ни звука. Ни пары одинаковых лиц. Ни дерзкой ухмылки Бретта, ни терпеливого, изучающего взгляда Боуэна. Там безжизненно, как в склепе. Горе – редкостная тварь. Как и Боуэн Бриггс. Господи, как же я его люблю... до физической боли. Где бы мы были сейчас, окажись я тогда чуточку сильнее? Если бы в одну из тех бесчисленных ночей, когда мы цеплялись друг за друга, пытаясь вынести тяжесть нашей утраты, я просто повернулся бы к нему. Что было бы, возьми я его лицо в ладони, чтобы вернуть ему все то, что он отдавал мне? Отпустил бы он меня тогда, в самый первый раз? Сидел бы у моей постели, когда я очнулся в больнице, покажи я ему, насколько он для меня важен? Что случилось бы в ту ночь в его таунхаусе, когда он, в стельку пьяный, разваливался на куски, открой я рот и скажи, что держусь трезвым уже пять дней и делаю все возможное, чтобы прийти в норму? Чтобы исцелиться. Чтобы хоть попытаться. Что я вовсе не шлялся неизвестно где, накачиваясь алкоголем и творя ту невообразимую херню, которую он себе нафантазировал, когда я сбежал из его постели. Мне было безумно страшно сорваться, поэтому никому не сказал, где нахожусь. Теперь-то, задним умом, все кажется таким очевидным. Какая же глупость. Я должен был признаться ему. Если бы боль и скорбь могли поворачивать время вспять, моих с лихвой хватило бы, чтобы отмотать все к тому дню, когда я сделал свой самый первый глоток алкоголя. В те времена, когда я еще не был таким трусом, сбегающим от сокрушительного отчаяния на лице Боуэна. В тот момент, когда Бретт еще даже не сел в свой джип. В другом мире, в другой реальности существуем мы с Боуэном, и мы любим друг друга просто потому, что наша любовь неизбежна. Не вопреки нашему горю, а, может быть, именно благодаря ему. Где-то жизнь устроена просто. Но только не здесь. Здесь же мне кажется, будто каждая минута его молчания ставит окончательную и бесповоротную точку в нашей истории, и я понятия не имею, как все остановить. Как мне исправить все те ошибки, что я натворил, и доказать ему, что единственное, чего я сейчас хочу меньше всего на свете – снова его покинуть? Что, если уже слишком поздно?