Призракам и Гравитации

Кит

Еще один знойный день. Если бы мы только что не приняли душ, я бы уже тащил Боуэна обратно к озеру. Но, кажется, если сегодня увижу его мокрым еще хоть раз, мой мозг окончательно расплавится. И тогда я просто превращусь в бормочущего идиота, который каждые десять секунд благоговейно шепчет: кубики и счастливая дорожка. Поэтому мы просто сидим в гамаке, раскачиваясь, как на качелях, а я откинулся спиной на его грудь. Боуэн забрался пальцами мне под футболку, и теперь ласкает меня дразнящими, тягучими движениями. Уверен, они должны были меня успокаивать, но, видимо, я окончательно превратился в ненасытного извращенца. А еще у меня все болит. И в голове сплошной туман. Возможно, мой мозг и правда уже расплавился. Боуэн перемешал мне все извилины и заставил думать, как какой-то изголодавшийся по сексу мужик. Ужас. Боже. — Расскажи мне о хижине, — внезапно выпаливаю я. Он замирает, и повисает долгая секунда тишины, а я жду холодной отстраненности, к которой уже внутренне приготовился. Я почти готов сказать ему забыть о моей просьбе, но расслабляюсь, когда он возобновляет свои неспешные поглаживания. — О какой из них? — бормочет он, утыкаясь носом мне в висок. — Ну… об обеих? — смущенно спрашиваю я. — Но… вообще-то я имел в виду в целом. Если ты не заметил, я не слишком хорошо справлялся с поддержанием связи, — мой смех пропитан горькой самоиронией. — Было слишком тяжело. Мои родители звонили только для того, чтобы убедиться, что я жив. Чаще всего я просто отправлял им фотографии тех мест, где находился, вместо того чтобы перезванивать. Даже не знал, что они хотели продать участок. — Не думаю, что продажа входила в их планы, — со вздохом отзывается Боуэн, широко расставляя пальцы на моем животе. Доски крыльца поскрипывают под его ногой, когда он отталкивается, чтобы мерно раскачивать нас взад-вперед. — Я не спрашивал разрешения приехать сюда. Просто… — он прочищает горло и глубоко вздыхает. — Приехал сюда прямо из больницы. И больше никуда не уезжал. Ему не нужно объяснять, о каком именно дне идет речь. Я знаю. Потому что на той больничной койке лежал я. От его слов в ушах начинает звенеть. — Ты приехал сюда? — сдавленно произношу я. Теперь настает его очередь смеяться, и звук кажется полным самоуничижения, края которого все еще кровоточат и саднят, даже спустя столько лет. — Думаю, у меня не было выбора. Я сел в свой грузовик и поехал. Это место стало моей конечной точкой, а потом я наотрез отказался уезжать. Год назад твой отец предложил мне землю за смешную сумму и одно обещание. Я согласился. — Какое обещание? — спрашиваю я, чувствуя, как начинают невыносимо жечь глаза. Пиздец как трудно не позволить чувству вины просочиться в грудь и задушить меня. Особенно когда я так ясно представляю Боуэна здесь, в абсолютном одиночестве. Страдающего точно так же, как и я. Я мог бы быть рядом с ним, если бы только оказался сильнее. Если бы боролся упорнее. Если бы не был тем слабым мальчишкой, который искал спасения от боли на дне бутылки. Мы оказались на разных, оторванных друг от друга тропах, и потребовалось два года, чтобы они снова сошлись. Накрыв его ладонь своей, я закрываю глаза. — Расскажи мне. — Он заставил меня пообещать, что я не сдамся. Не поставлю крест на себе, — его хватка становится крепче, и он выдыхает мне в волосы. — И на тебе. Сама мысль о том, что Боуэн мог когда-либо опуститься на такое беспросветное дно, выбивает у меня из легких весь воздух. Шумно втянув воздух, я поспешно слезаю с него. Он наблюдает за мной настороженным взглядом. Ненавижу этот взгляд. Не хочу, чтобы на меня смотрели так, будто ждут, что я снова сорвусь и сбегу. Будто мой уход неизбежен. — Покажи мне, — говорю я и, развернувшись, направляюсь к ступенькам крыльца. — Хочу, чтобы на сей раз ты мне все показал. Я вхожу в маленькую хижину с сердцем, судорожно бьющимся где-то в горле. И хотя знаю, чего ожидать, все равно не по себе заходить в место, которое годами отпечатывалось в памяти, и видеть его совершенно иным. Внутри пахнет жженой древесиной, сигаретным дымом и Боуэном. Запах настолько густой и терпкий, что я жадно втягиваю его носом, проходя вглубь комнаты. Двухъярусные кровати сдвинуты вместе и задвинуты в дальний угол, а рядом с высоким рабочим столом, над которым Боуэн склонялся ранее, стоят несколько металлических стеллажей. Кроме них здесь мало что осталось. Только… дерево. Повсюду. Стены хижины – то, что первым бросилось мне в глаза ранее, и сейчас меня неудержимо тянет к ним. Начав прямо от двери, я рассматриваю выжженный рисунок и хмурюсь. Линии глубокие и черные. Рваные и неровные, в отличие от тех точных штрихов, что я видел на других работах. Но все же я могу различить причал, деревья и массивную птицу, парящую над тем, что должно быть озером. Картина прекрасна какой-то пугающей, тоскливой красотой. — Твоя первая работа? — тихо спрашиваю я, оборачиваясь и замечая, как Боуэн напряженно замер у двери. Он спрятал руки в карманы и плотно сжал челюсти. Боуэн не смотрит на меня, но коротко кивает опущенной головой. Скользя пальцами по обугленным рельефам, я перехожу от одной сцены к другой. Каждая становится все детальнее, линии четче, а мастерство – увереннее. Сколько же часов он должен был здесь провести? Выжигая свои воспоминания на стенах, которые видели, как мы росли. Бретт повсюду. Улыбается, обнимается, корчит глупые рожицы, живет. Живой и безупречный. Боуэн запечатлел его идеально. Шмыгнув носом, я изо всех сил стараюсь сдержать слезы, когда замираю перед картиной, где мы втроем. Я улыбаюсь, Боуэн смотрит на меня, а Бретт хохочет. Почти слышу тот заливистый, искренний смех. К тому моменту, как я дохожу до последней обожженной стены, мое сердце рассыпается на тысячи пылающих осколков. — Они невероятны, Боуэн. Совсем как фотографии, — произношу я. Он не отвечает, но теперь внимательно наблюдает за мной из-под опущенных ресниц. — Можно мне… взглянуть на остальные? — мягко спрашиваю я. Пальцы так и чешутся схватить одну из тех деревяшек, что я мельком заметил раньше, и я вижу их краем глаза. Они, блять, разбросаны здесь повсюду. Боуэн фыркает. — Ты имеешь в виду те, что с тобой? — Уверен, что там не только… — Каждая до единой, — обрывает он меня. От его хриплого голоса внутренности ухают вниз. Отведя взгляд, я подхожу к ближайшей стопке. Беря в руки первую дощечку, я чувствую себя до боли уязвимым. И пусть не я их создал, но мне… слишком тяжело. Видеть себя чужими глазами. Боуэн не упустил ни единой детали. Три веснушки на носу, которые чуть крупнее остальных. Едва заметная ямочка на правой щеке или то, как падают мои волосы. Шрам на подбородке после падения с велосипеда и даже то, что мой левый глаз немного темнее правого. Мучительно больно осознавать, что я годами отчаянно желал, чтобы Боуэн меня заметил, а он все время видел меня. Каждую черточку. Он видел меня настолько ясно, что смог выжечь мой образ исключительно по памяти. — Почему? — спрашиваю я, откладывая в сторону длинный кусок дерева, на котором выжжены мои руки. Мои собственные руки. Я все еще густо краснею от контура собственной спины и плеча. С ракурса того, кто стоял позади меня. Моя голова повернута и утопает в густых черных тенях выжженного фона. — Выжигание – единственное, что хоть ненадолго заставляло мой разум заткнуться, — Боуэн похож на загнанного в клетку зверя, который просто стоит и смотрит, как я поднимаю и разглядываю каждый осколок его сердца. Здесь лежит целая стопка плоских деревяшек с моими глазами. Глазами, которыми я не смотрел на него долгие годы. Стирая слезы с щек, я оглядываюсь по сторонам. — Когда ты все понял? — спрашиваю я так тихо, что даже не уверен, слышит ли он меня. — Не думаю, что ты захочешь услышать ответ, котенок. — Все равно скажи. — Всегда. Я, блять, всегда знал. Боуэн делает шаг ко мне и замирает. — Впервые, когда я вошел в твою комнату и увидел, как ты свернулся калачиком на кровати. Было похоже на первый настоящий вдох, который я сделал с той ночи, как он умер. — Боу… — Когда мое гребаное сердце разрывалось на части каждую ночь, пока ты напивался, хотя ты прекрасно знал, что если напьешься, я не приду. Слезы катятся по моим щекам обжигающими дорожками. Но я отказываюсь отводить взгляд. Больше нет. — Когда иногда я все равно приходил, даже если Такер говорил, что ты в хлам. Я спал, привалившись к двери твоей спальни, просто чтобы быть рядом. Я делаю шаг к нему, но останавливаюсь, когда он снова открывает рот. — Понял уже наверняка, когда мне просто, блять, захотелось тебя поцеловать. Хотелось целовать тебя до тех пор, пока ты не перестанешь плакать. Хотелось целовать тебя, пока ты не вспомнишь, что все еще жив. Что я все еще жив. — Так чего же ты ждешь? — выдыхаю я. Мы врезаемся друг в друга посреди хижины. Окруженный шрамами, оставшимися у него внутри, я прыгаю на него, и он меня ловит. — Прости меня, — произношу я между поцелуями, но он лишь крепче вцепляется в мои волосы и целует еще жестче. Он не просто касается моих губ своими... он поглощает. Его губы требовательны и непреклонны, и я падаю с головой. Падаю в него. Мы не отрываемся друг от друга даже тогда, когда что-то с грохотом падает на пол. Я едва ли замечаю твердую поверхность под собой. Только не тогда, когда он грубо вжимает меня в свою твердую плоть, а я выживаю лишь благодаря воздуху, который он вдыхает в мои легкие. Я мог бы сутками напролет позволять Боуэну Бриггсу целовать меня, и в итоге все равно чувствовал бы, что мне мало. Жесткая щетина обжигает мою кожу, чтобы я почувствовал себя именно так, как он того желал. Живым. Я не чувствовал себя таким живым уже много лет. И когда он посасывает мой язык, я стону ему в губы, и мои внутренности сжимаются в тугой узел от его утробного рыка, как только я впиваюсь зубами в его губу. Мы превращаемся в жадное сплетение ртов и рук, и я хочу, чтобы все никогда не кончалось. Мы не останавливаемся, когда его телефон звонит в первый раз. Но на третий я со стоном отстраняюсь. Боуэн ничуть не смущается, но просто припадает губами к моему горлу. — Боу, ответь. Третий звонок, — бормочу я. К моему огромному сожалению, Боуэн действительно слушается. Он выхватывает телефон из кармана, честное слово, рычит и свайпает по экрану, принимая вызов. — Лес должен, блять, гореть, — рявкает он. Затем, после секундной паузы, во время которой с того конца провода до меня доносятся только обрывки слов ужин и злить маму, Боуэн запрокидывает голову, словно умоляя небеса, чтобы разговор поскорее закончился. Когда звонок наконец обрывается, он раздувает ноздри и делает медленные, успокаивающие вдохи. Его зрачки все еще расширены до предела, когда он смотрит на меня, а на скулах дергаются желваки от того, как я пытаюсь поправить стояк в штанах. — Что случилось? — Йен, — ворчит он, скользя большим пальцем по моей влажной губе, и нежно оттягивает ее, словно завороженный. — Что он хотел? Опустив взгляд, когда остатки здравого смысла пробиваются сквозь густой туман желания, я чувствую, как что-то впивается мне в задницу. Вытащив из-под себя какую-то острую штуковину, похожую на скальпель, я морщусь. Все могло закончиться очень паршиво. — Воскресный ужин у Беннетов. Я пропустил прошлую неделю. Он пригрозил, что если я не приду, то они заявятся ко мне на порог всей стаей, — он трет лицо руками, а затем снова смотрит на меня, издавая низкий гортанный стон, а затем кладет руки на мои бедра, притягивая меня ближе. — Похуй. Мы можем остаться здесь и запереть дверь. — Мне кажется, хлипкий старый замок не выстоит против Йена, Боу. Похлопывая его по щеке, я притворяюсь, будто совершенно не разочарован тем, что меня не оттрахают прямо здесь и сейчас. Определенно стоило бы всех заноз. — Йен? Уоррен вломится сюда, пока Эмери будет подначивать его, заявляя, что силенок у того точно не хватит, — Боуэн закатывает глаза, но в его взгляде пляшут смешинки. Я моргаю. — Уоррен? Эмери? Из него вырывается короткий смешок. — Разве ты не помнишь никого из братьев Йена? У него их как минимум дюжина, и каждый невыносим по-своему. — Дюжина? — опешиваю я. Теперь, когда он упомянул о них, я припоминаю еще нескольких мальчишек, но они никогда не торчали на озере так часто, как Йен. — Иногда кажется, что так и есть. Вообще-то парней Беннетов пятеро, а еще Джо и Клинт, их родители, — Боуэн убирает волосы с моего лба и ухмыляется. — Джо будет от тебя в восторге. От меня не ускользает ни теплота в его голосе, ни то, как его губы изгибаются в искренней, неподдельной полуулыбке, которую я вижу не так уж часто. — Меня не приглашали. — Эээ, кажется, дословная фраза Йена звучала так: «Мама уже поставила тарелку для Кита. Не разбивай ей сердце, у нее отличный глазомер и сотня деревянных ложек». Похоже, мне предстоит знакомство с Беннетами.