Призракам и Гравитации

Боуэн

Два года. Двадцать четыре месяца. Семьсот тридцать дней, потраченных на попытки выжечь Кита Майера из-под собственной кожи. Сотни часов, проведенных за тем, чтобы перенести свои шрамы на дерево лишь бы продолжать дышать. Лишь бы касаться пальцами чего-то более грубого, чем глянцевая поверхность фотографии. Чтобы воспоминания преследовали меня где-нибудь за пределами моей головы. А сейчас я кожей чувствую отпечаток его улыбки, лениво очерчивая пальцами линию его позвоночника просто чтобы ощутить, как он вздрагивает, прижимаясь ко мне. Если бы я мог запечатлеть то, как утреннее золотое солнце вспыхивает в его глазах, превращая их в теплый мед и сочную лесную зелень, я бы так и поступил. Но ни одному материалу не под силу передать бездонную глубину его взгляда, поэтому я просто смотрю в ответ, заставляя свой мозг впитывать каждую черточку его лица. Каждую веснушку. Тот самый ягодный оттенок его зацелованных губ и нежный румянец на раскрасневшихся щеках. Мне хочется спрятать все глубоко внутри. На всякий случай. Его волосы все еще влажные после воды, и я зарываюсь пальцами в русые волны на макушке. То удовлетворение, которое накатывает на меня от его прерывистого вздоха, когда я нежно сжимаю корни волос, просто сводит с ума. И как, блять, я не замечал? Не замечал его. Почему мне нужно было увидеть его сломленным, истекающим кровью от горя, чтобы наконец, безоговорочно все понять? Была причина, по которой меня всегда тянуло к нему. Причина, по которой его отстраненность выкручивала мне суставы и ломала так, как я, будучи слишком твердолобым подростком, просто не мог осознать. Кит долгое время был далеко впереди меня. Время, которое я так отчаянно хочу вернуть. Внутри все стягивается в тугой узел от того абсолютного облегчения, что проступает на его лице, стоит мне накрыть ладонью его щеку. Горький привкус извинений, которые я должен был произнести еще годы назад, тяжелым осадком оседает на языке. Не говоря ни слова, я перекатываюсь, увлекая его за собой, пока простыня путается в наших ногах. Надеюсь, он сможет почувствовать мои сожаления в том, как благоговейно я скольжу мозолистыми руками по его телу. Надеюсь, он распробует на моих губах ту правду, которую я был слишком труслив, чтобы высказать вслух. Я хочу, чтобы он посмотрел мне в глаза и без тени сомнения понял, что он – все, чего я желаю. Сейчас. Тогда. Он – все, чего я когда-либо хотел. Проглотив его рваные стоны, я впиваю каждый выдох и упиваюсь жгучими царапинами от коротких ногтей на моей спине. Он такой мягкий, податливый под моими пальцами, и его мышцы мелко подрагивают от моих касаний. Мне хочется разбирать его на части, снова и снова. Лишь для того, чтобы заново собрать. Хочется, чтобы он рыдал на моих простынях и выстанывал мое имя так, чтобы все не имело ничего общего с простым желанием, а означало безраздельное обладание. Мне хочется принадлежать ему. Снова. — Боу, — со стоном отрывается от моих губ Кит, впиваясь пальцами в мою кожу, словно безумно боится, что я исчезну, стоит ему ослабить хватку. А я и не хочу, чтобы он отпускал. Хочу, чтобы он оставлял на моем теле метки. Хочу завтра стереть пар с зеркала и в точности вспомнить все места, где блуждали его руки. Его губы. Хочу, чтобы они отпечатались на моей, блять, коже. От толчка моих бедер в распахнутых глазах Кита вспыхивает пламя. — Пожалуйста... — шепчет он на прерывистом выдохе. — Пожалуйста, что, котенок? — хрипло спрашиваю я, и от моего голоса его тело подо мной содрогается. А может, от того, как я трусь своим членом о его, и мы оба твердые, как камень, будто не кончили всего пятнадцать минут назад. Кит шумно выдыхает, снова постанывая, когда я прижимаюсь к нему. В спальне пахнет озерной водой и сексом. Я хочу, чтобы весь гребаный дом пропах нами. Выжидая, я посасываю нежную кожу на его горле, но Кит ведь никогда не умел прямо говорить о том, чего хочет, не так ли? Перекатившись на спину, я увлекаю его за собой. Головой он утопает в подушке и упирается в мою грудь своими изящными ладонями. Поочередно я убираю руки с его бедер и, закинув их за голову, сдерживаю самодовольную ухмылку, норовящую тронуть губы. Смятение Кита очевидно, ведь он морщит нос и растерянно бегает взглядом от одного моего глаза к другому. — Почему ты остановился? — спрашивает он. — Подумал, раз уж ты не хочешь говорить, чего желаешь, то можешь мне показать. Если, конечно, ты не планируешь просто обиженно дуться, — отзываюсь я. Он приподнимается, опираясь на мою грудь, и забирается на меня сверху. Кит смотрит на меня так, будто я внезапно превратился в бомбу, а он понятия не имеет, как, блять, меня обезвредить. До боли я сжимаю кулаками волосы у себя на затылке. Мне бы очень хотелось перевернуть его обратно и наглядно показать, чего хочу я. Нерешительные руки зависают над моей грудью, едва ощутимо задевая соски. — Боу, я не… — шумно выдыхает он, в отчаянии закусывая губу. Физически больно смотреть, как он мучается. Ведь он только что ласкал меня. — Я не… не знаю, с чем тебе здесь будет комфортно. Я не тот, к чему ты… привык, и… Ой, нахуй. Перехватив его поперек талии, я сдвигаюсь к краю кровати и встаю на ноги, а Кит инстинктивно цепляется за меня. Прихватив флакон со смазкой, я иду в ванную, опуская его на пол лишь тогда, когда мы оказываемся перед большим зеркалом над раковиной. Широко распахнутыми глазами Кит смотрит на мое отражение у себя из-за плеча. Любые отголоски игривости испарились, уступив место предельной сосредоточенности. Каким-то образом погоня за ним после того самого поцелуя не сработала. Очевидно, трахать его тоже оказалось недостаточно. — Кто ты? — спрашиваю я. — Кит, — сбившимся шепотом отзывается он. — Кто ты для меня? — спрашиваю я, качая головой и наклоняясь так близко, что могу вдохнуть аромат солнца и высохшей озерной воды в его волосах. — Котенок, — выдыхает он, и его тело, прижатое ко мне, обмякает. Одобрительно замычав, я оставляю единственный невесомый поцелуй на его плече. — Чья сперма сейчас внутри тебя, котенок? — спрашиваю я, ловя его взгляд в зеркале и наблюдая, как густеет румянец, заливая его кожу от яремной впадинки до самой линии роста волос. — Твоя… — Моя, — соглашаюсь я голосом, охрипшим от такой острой жажды, какой я еще никогда в жизни не испытывал. Кит опускает взгляд на мою руку, берущую смазку со столешницы, и впивается пальцами в прохладную поверхность раковины. Смотря, как учащается его дыхание, как вздымается и опадает грудь, я обильно покрываю пальцы гелем. Свободной рукой я скольжу вдоль его гладкой спины, безмолвно призывая его выгнуться навстречу. И он выгибается. Так, блять, восхитительно. Он издает тихий, томительный стон, когда я очерчиваю влажными пальцами его дырочку. На самом деле мне даже не нужна была смазка. — Ты растянут моим членом. Заполнен моей спермой. И ты еще переживаешь, что мне будет некомфортно? Двигая пальцами медленно и уверенно, я вглядываюсь в его лицо, выискивая малейшие признаки дискомфорта. Но глаза моего котенка напоминают затуманенные омуты осеннего огня. Надежно фиксируя его между собой и столешницей, я вжимаюсь твердой плотью в его бедро. — Я похож на человека, который не хочет? Который не хочет тебя? Его волосы разметаются от того, как он мотает головой, зажмуриваясь, когда я прохожусь по его простате. — Глаза, котенок. Я разбираю его на части с каждым своим толчком. Но он и сам, блять, рвет меня по швам каждым своим стоном, каждым податливым движением бедер назад. Тем, как смотрит на меня, приоткрыв губы, взглядом, полным ненасытной жажды. — Теперь ты видишь, малыш? Разве ты не видишь, что ты со мной делаешь? Ты – именно то, чего я хочу. И когда он хрипло стонет и приподнимается на цыпочки, глубоко прогибаясь в пояснице, я замираю. Его глаза становятся дикими, когда оргазм зависает в миллиметре от того, чтобы сорваться. — Боу, пожалуйста... — шепчет он. — Пожалуйста, что? Яркий свет заливает ванную, прямо перед нами висит зеркало. Здесь нет ни единой тени, в которой он мог бы спрятаться. Только он. Я. И истинная суть того, что происходит между нами, безжалостно смотрящая на нас в отражении. — Я хочу тебя, — наконец произносит он, и его обычно мягкий голос звучит густо от переполняющего желания. — Хочешь? Плевать я хотел на твое хочу. Мне нужно, чтобы ты во мне нуждался. Хочу, чтобы ты нуждался во мне так же отчаянно, как я нуждаюсь в тебе. — Я всегда в тебе нуждался, — отзывается он со смешком, пропитанным искренним неверием. — Тогда смотри, как я отдаю тебе себя, котенок, — шепчу я и, зарывшись лицом в его шею, покусываю мочку уха, пока щедро смазываю свой член. Мы оба утробно стонем, когда я снова скольжу внутрь его скользкого жара. Его тело принимает меня до самого основания в тиски, такие тугие, что мне приходится упереться лбом в его плечо. — Глаза, Боуэн. Смех получается гортанным и обрывается хриплым стоном, вырванным из тех глубин души, где годами было похоронено все, чего я так отчаянно желал. — Скажи, — произношу я. Умоляю. — Твой, — выдыхает он, подаваясь назад и вжимаясь в меня. — Я твой.

***

Мне требуются поистине титанические усилия, чтобы не впечатать его спиной в кафельную плитку. Без шуток. — И почему ты такой дылда? Наклонись еще, — Кит мягко массирует пальцами кожу моей головы под тугими струями душа. Я не наклоняюсь, ведь мне безумно нравится наблюдать, как он от легкой досады высовывает кончик языка. — Боу, откинь голову назад, дай мне промыть твои волосы. И перестань на меня так смотреть. — Как так? — отзываюсь я, пока вода леденеет с каждой секундой. Именно поэтому я вымыл его первым. Этот маленький демон предпочитает обжигающий кипяток. К тому же я испытал какое-то больное, извращенное удовольствие, смывая сперму с его задницы. Может, демон здесь все-таки я? — Так, словно планируешь меня сожрать, — он закатывает глаза, но на его щеках расцветает тот самый восхитительный розовый румянец, на который я готов любоваться вечно. Он может напускать на себя недовольный вид сколько угодно, но все равно не сможет скрыть того судорожного вздоха, который срывается с его губ, когда я прижимаю его мокрое тело вплотную к своему. Милосердно сдавшись, я запрокидываю голову, чтобы он мог смыть остатки пены с моих волос. Затем нехотя отстраняюсь, чтобы всучить ему мочалку, а он подставляет ее под дозатор с гелем для душа и просто замирает. Вспыхнув до кончиков ушей, он скользит взглядом по моему телу, и его глаза лихорадочно мечутся, словно он совершенно растерялся и не знает, за что зацепиться в первую очередь. Мой низкий смешок заставляет его вздрогнуть, а затем он перехватывает мою руку и, бросив на меня быстрый взгляд, принимается усердно намыливать мое предплечье. — Ты и впрямь вечно мокрый и голый, да? — бормочет он, не отрывая взгляда от собственных рук. Вверх по плечу, поперек груди. Его дыхание сбивается и тяжелеет, когда он добирается до моего живота. Все мои мышцы рефлекторно сжимаются в тугой узел, стоит ему скользнуть мочалкой еще ниже и трепетно взмахнуть ресницами. Если он прикоснется к моему члену, чистыми мы отсюда уже не выберемся. Я отступаю в сторону, чтобы ледяные брызги ударили по нему, и он возмущенно шипит, отскакивая назад. — О боже, Йети! — швыряет он в меня мочалку, а я лишь широко ухмыляюсь, не сводя с него глаз, пока торопливо домываюсь и споласкиваюсь. По крайней мере, теперь я точно знаю, что холодный душ абсолютно бессилен против моего либидо и, блять, Кита Майера. К тому моменту, как я принимаюсь вытирать его волосы его любимым полосатым полотенцем, он снова превращается в податливый, теплый воск в моих руках. Его взгляд теплеет, когда я наклоняюсь, чтобы оставить невесомый поцелуй на россыпи веснушек у него на носу. Трахать Кита – словно подсесть на тяжелый наркотик. Уже знаю, что никогда не смогу им насытиться. Но знаете, что я люблю больше всего? Трогать его. Просто иметь возможность, блять, снова прикасаться к нему. Ощущать любую клеточку его тела под своими ладонями. Вот моя самая большая слабость. Ничто в мире никогда не дарило мне такого чувства якоря и опоры, как он. Я всегда знал, что мое присутствие приносит ему утешение, но даже не подозревал, насколько отчаянно нуждался в нем сам, пока не лишился права к нему прикасаться.