Призракам и Гравитации

Кит

Я провалился в сон под аккомпанемент шторма, треск догорающих в камине поленьев и давящую тяжесть собственной правды, повисшей в воздухе. Теперь же меня окутывает тяжесть теплого пледа, все еще хранящего терпкий аромат кедра и дыма. Точно знаю, что не укрывался им сам. Я вдыхаю густой, спертый воздух, переполненный всем тем, чему эта ночь стала безмолвным свидетелем и что рассвет еще не успел развеять. Боуэна здесь нет. Плотно кутаясь в плед по самые плечи, я бесшумно ступаю к окну. Дождь прекратился, и занимающийся рассвет только-только начинает вступать в свои права. Гладь озера, словно отполированное стекло, ловит первые робкие нити розового и золотого, прошивающие небосвод. В груди вспыхивает острая, до боли знакомая ломота, а минувшая ночь кажется теперь лишь призрачным сном. Наваждением, сотканным из густых теней, которое бесследно растает, стоит лишь взойти солнцу. — Боуэн? — мой голос срывается, хриплый ото сна. Ответа нет. Дверь его спальни распахнута настежь, постель нетронута. В ванной пусто. Стены каждой комнаты безжалостно возвращают мне эхо моего собственного глухого дыхания, словно нарочно напоминая о том, насколько я здесь одинок. Я еще плотнее запахиваю на себе плед, но по коже бежит колючий озноб. Когда тебе доводилось познать жгучую боль брошенного, чувство начинает неотступно следовать за тобой, отравляя любую ссору. Любую тяжелую правду и малейший промах. Выжигающее изнутри одиночество, когда тебе остается лишь осознание собственной ничтожности и того факта, что тебя оказалось недостаточно. Доски крыльца холодят босые ступни, а воздух напоен влагой сырой земли и тем самым, ни с чем не сравнимым ароматом густого леса. Мышцы на ногах сводит от отчаянной потребности в движении. Бежать. Нестись сломя голову, чтобы поймать то мимолетное чувство свободы по ту сторону полного изнеможения. Мчаться, пока мышцы не начнут умолять о пощаде, легкие не запылают огнем, а сознание не провалится в ту блаженную пустоту между суровой реальностью и долгожданным покоем. — Боуэн? Ответа нет. Где-то заливается птица. Солнце взрезает ночное небо яркими мазками лазури и апельсина, сияя куда ослепительнее, чем всего пару минут назад. Как же стремительно все может поменяться. Я не в силах избавиться от липкого предчувствия, подступающего к самому горлу. Лишь когда пальцы ног утопают в мокрой, холодной траве, я, наконец, слышу... Музыку. Глухую, низкую мелодию, доносящуюся откуда-то с заднего двора. Послушно идя на звук, словно по невидимой нити, я почти не замечаю, как холодная грязь чавкает между пальцами. Я знаю источник музыки еще до того, как оказываюсь на месте. Маленькая хижина. — Боуэн? — зову я, замирая перед дверью. Сложно сосчитать, сколько раз я переступал порог этой постройки. Сотни. Каждое божье лето с тех самых пор, как родители поставили здесь двухъярусные кровати. Здесь было наше место. Наше тайное убежище. Наш крошечный мир, где мы шептались в темноте до тех пор, пока глаза не начинали слипаться от усталости. Ночи, когда мы втискивались в одну кровать просто потому, что нам так хотелось. Пробуждения с чужими локтями под ребрами, пятками, впивающимися в бока, и животами, все еще ноющими от безудержного ночного смеха. Стучаться сюда кажется до абсурда странным. И все же я дважды коротко и резко бью по дереву так, что костяшки пальцев начинает покалывать от боли. Ответа нет. Когда я дергал за эту ручку в последний раз, дверь была заперта. Металлический набалдашник холодит мою вспотевшую ладонь, и я хмурюсь от того, как гулко и тревожно колотится сердце в груди. Я жду, что она снова окажется запертой. Поэтому, когда поворачиваю ее, и дверь поддается без малейшего сопротивления, я столбенею. Лицо невольно обжигает краской от мерзкого ощущения, будто я вторгаюсь на чужую территорию. Я уже готов захлопнуть створку и поспешно ретироваться обратно в главный дом, но отчетливый запах гари приковывает меня к месту. — Боуэн? Неужели он уснул, забыв что-то на огне? От леденящей мысли о том, что он мог отключиться, пока здесь начинается пожар, меня бросает вперед, и я распахиваю дверь шире, шагая внутрь. И замираю как вкопанный, не успев сделать и пары шагов. Боуэн сидит, сгорбившись на высоком табурете, все в той же вчерашней одежде. Растрепанные кудри в беспорядке обрамляют его лицо, и он… Он… Стены хижины превратились в лоскутное одеяло из воспоминаний. Крошечные фрагменты наших жизней, выжженные прямо на дереве. С пугающей, потрясающей детализацией. Густой лес. Бретт, раскинувший руки навстречу небу. Четверо мальчишек, сидящих на самом берегу озера. Бретт, дурашливо высовывающий язык. Бретт, безмятежно растянувшийся на траве. Сама хижина. Теплая улыбка Шейлы. Шейла, утопающая в нелепых, медвежьих объятиях Бретта. Мотоцикл. Каждый свободный дюйм пространства. Но не они заставляют мое сердце оборваться. А россыпь деревянных дощечек, заполняющих каждую горизонтальную поверхность. Прислоненных к каждой стене. Я обвожу их широко распахнутыми, остекленевшими от шока глазами. Я. Повсюду. Щербатый и усыпанный веснушками в детстве. Я в раннем подростковом возрасте, с лохматой шевелюрой и дерзким взглядом. Я-старшеклассник с забавно сморщенным носом и робкой, обкусанной улыбкой. Я с опущенными в пол глазами. Я, свернувшийся калачиком в постели. Мои губы. Мои ладони. Пальцы, унизанные кольцами, зарывающиеся в волнистые пряди, с силой оттягивающие волосы у корней. Все выжжено на дереве, словно шрамы. Я, блять, не могу дышать. Едкий запах жженого дерева заполняет легкие до краев. Одурманивает голову. Я не способен выдавить ни единой связной мысли сквозь этот дым. — Что это? — сорвавшийся шепот слетает с моих губ ровно в ту секунду, когда в динамиках повисает пауза между треками. Боуэн поднимает голову, резко поворачиваясь ко мне, и с его лица разом пропадают все краски, а плечи каменеют от шока. Он явно не ожидал увидеть меня здесь. Когда-то давно я стоял на тропинке, любуясь самым прекрасным, поистине неземным пейзажем, и мне казалось, будто я нахожусь в самом сердце души Бретта. Распахнутой настежь и ослепительно-пронзительной в своей красоте. Теперь же мне кажется, будто я стою в самом сердце души Боуэна, и до того момента, как она поглотит меня целиком, остаются считанные секунды. — Какого хрена ты здесь делаешь? — выплевывает он, резко вырубив музыку. Ножки табурета с мерзким скрежетом проходятся по полу, когда он резко вскакивает. Боуэн швыряет выжигательный аппарат, которым только что пользовался, на верстак, и я как завороженный смотрю, как тонкая струйка дыма вьется в воздух от раскаленного наконечника, впечатавшегося прямо в центр лица, которое я узнал бы где угодно. — Что это? — снова спрашиваю я, но ответ окружает меня со всех сторон. Он выжжен на каждой поверхности. С филигранной точностью, вышедшей из-под рук, потративших долгие часы на создание каждого отдельного портрета. Отшатнувшись, я отступаю, и Боуэн смеется. Он смеется. Глухо и опасно. Тем самым смехом, которого я ни разу в жизни от него не слышал. — Открой свои красивые глаза, котенок. Оглянись вокруг, — его грудь судорожно вздымается и опадает от рваного дыхания, а во взгляде плещется безумие. Я стою на самом краю пропасти, и галька осыпается из-под пальцев ног, срываясь в чернеющую внизу бездну. Волосы щекочут лицо, потому что я отчаянно, непрерывно мотаю головой. — Боуэн… Он щурится, глядя на меня, и половицы скрипят под его тяжелыми шагами, когда он движется вперед. Я мотаю головой еще сильнее. — Нет. Нет, Боуэн. Ты бросил меня, — то удушливое чувство, что скреблось в горле, наконец вырывается на свободу. Боуэн замирает, сократив разделяющее нас расстояние вдвое. Но разделяющего нас пространства недостаточно, чтобы вместить все. Всей гребаной хижины не хватит, чтобы выдержать такое напряжение, учитывая все то, что уже въелось в ее стены. — Ты бросил меня, когда я в тебе нуждался! Ты был мне нужен, Боуэн… Ты нужен… — кричу я в отчаянии, а плед, в который я кутался, соскальзывает с плеч, тяжелой волной оседая у моих перепачканных в грязи ног. Словно пал мой последний щит. — Ты едва не бросил меня! — его рык отскакивает от стен, и Боуэн раскалывается на части прямо у меня на глазах. — Я был в больнице, Кит. Видел тебя… — его голос ломается, срываясь в ту пучину горя, которую мне никогда не доводилось переживать. — Ты чуть не убил себя. Ты чуть, блять, не покончил с собой, Кит. Ты хоть представляешь, что бы твоя смерть сделала со всеми нами? Со мной? Я умолял тебя. Разве нет? Вцеловывал свои слезы в твою гребаную кожу. Я умолял, пока все еще был внутри тебя. — Трах из жалости… — я продолжаю мотать головой, обхватив себя за живот, словно пытаясь удержать внутренности, готовые вывалиться на пол. — Не смей извращать наше воспоминание! — отчаянно обрывает он. — Почему ты упорно не хочешь ничего видеть, Кит? Открой глаза, малыш, и посмотри на меня. Посмотри на меня! — его рев звучит так оглушительно, что сотрясает сам фундамент всего, что я, как мне казалось, знал. Он широко раскидывает руки, демонстрируя каждую деталь своего кровоточащего сердца, окружающую нас со всех сторон. — Не могу… — я давлюсь рыданием. — Можешь, — хрипит он. А в следующее мгновение он уже набрасывается на меня. Уверенными шагами он уничтожает жалкие остатки разделявшего нас пространства и, безжалостно зарывшись пальцами в волосы на моем затылке, сминает мои губы своими. Агония. Абсолютное блаженство. Я вскрикиваю от той разрушительной силы, привкус которой ощущаю в слезах на своих губах. От сокрушительного натиска эмоций. Давящая тяжесть происходящего раздавливает меня, и мои руки, сначала судорожно цеплявшиеся за него, начинают отчаянно отбиваться. Я толкаю его в грудь, пока наши рты не разрывают контакт. Его глаза полыхают голубым пламенем, и в них таится так много всего, готового сжечь меня заживо. Я бегу. Кажется, будто каждое воспоминание, каждый выжженный, словно шрам, образ в той хижине впивается мне в пятки с каждым сделанным шагом. Земля хлюпает под ногами, и я несусь так, словно за мной гонятся адские гончие. Яркое утреннее солнце кажется безжалостным прожектором, высвечивающим мой крах. Каждая стена. Каждый кирпичик, который я так старательно укладывал, рушится в одночасье. Мне остается лишь бежать, пока меня не погребло под обломками. Я не останавливаюсь. Ни когда Боуэн выкрикивает мое имя. Ни когда ноги скользят по влажной траве, ни когда я с хрипом пытаюсь протолкнуть воздух в горящие легкие. Доски пирса протяжно стонут под моими тяжелыми шагами и, зажмурившись, я судорожно втягиваю воздух. Правда настигает меня за мгновение до того, как я пробиваю водную гладь. Вода, принимавшая меня в свои объятия бесчисленное множество раз, смывает слезы с моего лица. Освобождает от их давящей тяжести. Приглушает крик, вырывающейся из самых недр моего естества, оттуда, где свили гнездо мои скорбь и страх. Она многократно усиливает бешеный стук в голове и груди настолько, что я готов поклясться, будто пульсирует все озеро. И настигнувшая меня правда – вина. Вина за ссору, которую спровоцировал я. Вина за то, что именно из-за меня Бретт сел в свой джип в ту роковую ночь. Вина за то, что оказался недостаточно сильным. Как Боуэн может хотеть меня? Как он может вообще на меня смотреть? Сколько времени пройдет, прежде чем он осознает, что во всем виноват я? Как я переживу то, что обрету его и снова потеряю? Снова. Как я могу получить то, чего так отчаянно желаю, если Бретт лишен подобного навсегда? Под толщей воды кирпичик за кирпичиком стирается в пыль. Я думал, что на озере буду в безопасности. Что смогу сбежать. Спрятаться. Когда я выныриваю на поверхность, чтобы глотнуть воздуха, он стоит на самом краю пирса и выглядит таким же безумным, каким ощущаю себя я. Он сбрасывает ботинки носок о пятку, одновременно стягивая через голову рубашку. У меня кружится голова. — У тебя есть три секунды, чтобы сказать мне уйти, котенок, — его хриплый, глубокий голос плывет ко мне над гладью воды. — Один. Мое дыхание сбивается. Деревья шелестят, тревожно застыв в ожидании вокруг нас. — Два, — Боуэн бросает свой телефон на доски пирса. Мои губы приоткрываются. — Три, — шепчет он. Боуэн не сводит с меня взгляда, пока над поверхностью воды торчат лишь мои глаза да нос. И он ныряет. Не думаю, что когда-нибудь смогу забыть эти секунды. Последние удары сердца того человека, которым я был, проснувшись сегодня утром. То, как я закрываю глаза, едва касаясь пальцами ног рыхлой гальки и песка на дне озера, пока парю в толще мелководья. В ожидании. Или то, как все мое тело покрывается мурашками, когда вода передо мной идет рябью и с шумом всплескивается. Никогда не забуду то чувство, когда Боуэн обхватывает мое лицо ладонями, прижимаясь своим лбом к моему. Наши прерывистые выдохи на губах друг друга. То, как я распахиваю глаза и безвозвратно тону в его взгляде. Мимолетная нежность, застывшая в водянистом вздохе тишины за мгновение до того, как все рухнет. Я судорожно вдыхаю при первом же прикосновении его губ. Мягкое, осторожное давление. Найдя руками его плечи, я кладу ладони на обжигающе горячую плоть. На сей раз я не отталкиваю, а изо всех сил тяну его на себя, пока наши глаза широко распахнуты. Я отвечаю на поцелуй. И мой мир переворачивается с ног на голову. В ту самую секунду, когда моя броня дает трещину, Боуэн со стоном выдыхает мне в рот, и хрупкий момент нежности сметает сокрушительной лавиной всего того, что мы так и не смогли произнести вслух. Всего, чего я даже не смел желать. И, снова закрыв глаза, я с головой бросаюсь в бездну. Тону в нем. Он целует требовательно и настойчиво, жестко мою голову так, как ему удобно, подчиняя себе и углубляя поцелуй. Когда его язык скользит по моему, я чувствую на губах терпкий вкус дыма и обнаженного, первобытного обещания. Тихо заскулив, я понимаю, что если бы не его сильные руки, крепко удерживающие меня на весу, я бы безвольно стек обратно в воду. — Котенок, — опаляет мои губы шепот, пропитанный хриплой, отчаянной потребностью. Мы превращаемся в одно сплошное сплетение языков и жадных укусов. Я исступленно впиваюсь в его спину пальцами, а руки Боуэна, кажется, повсюду. На моем лице. На пояснице. В волосах. Он сминает мои бока, вжимая в себя так тесно, как только могут слиться два человеческих тела. Боуэн кладет ладони на заднюю поверхность моих бедер и рывком приподнимает меня над водой, а я инстинктивно обвиваю ногами его тело так уверенно, словно поступал так годами. Ощущаю его всем своим существом. Но мне все равно катастрофически мало. Боуэн, судя по всему, думает о том же, ведь он тянет вверх мою насквозь промокшую футболку, отрываясь от моих губ ровно на ту долю секунды, которая требуется, чтобы стянуть ее через голову. Ткань с тихим всплеском падает в воду, когда он не глядя отшвыривает ее в сторону. А затем его рот снова властно накрывает мой, и я окончательно иду ко дну. — Боу… — судорожно выдыхаю я, когда он начинает прокладывать обжигающую дорожку поцелуев вдоль моей челюсти. Прячась от слепящего утреннего солнца, я крепко зажмуриваюсь, пока его поцелуи спускаются ниже, к беззащитной линии шеи. Его щетина грубо, почти болезненно царапает кожу, и мне хочется почувствовать ту сладкую грубость повсюду. Я даже не сразу замечаю, что он движется к берегу, лишь когда толща воды начинает тяжело тянуть вниз мои промокшие шорты, тщетно пытаясь утащить меня за собой на глубину. С каждым его шагом я чувствую, как твердые мышцы его пресса перекатываются, притираясь к моему животу. Каким-то немыслимым образом он умудряется подняться по пологому склону дна, пока я продолжаю намертво цепляться за него, обвив руками и ногами. Боуэн слегка прикусывает мой подбородок, по-хозяйски сминая мои ягодицы своими широкими ладонями, подкидывая и снова плотно усаживая на себя. И он возобновляет шаг. — Отнеси меня домой, — сорванно выдыхаю я. Но он уже и так уверенно несет меня по тропинке.