Призракам и Гравитации

Кит

— Дай посмотрю, — говорит Боуэн, сидя передо мной на корточках. Он выжидающе протягивает руку, но я словно теряюсь в трепетном, порхающем чувстве в животе, потому что он неотрывно смотрит, как я сосу палец. Боль, еще секунду назад казавшаяся острой, меркнет перед одним только его видом. Знать, что он придет мне на помощь... слишком, слишком опасное знание для меня. Кажется, я только что взломал код. Разблокировал навык, утраченный два года назад, когда вышел из игры и был вынужден начинать все с нуля. С тихим чмоканьем я вынимаю палец изо рта и вкладываю кисть в его раскрытую ладонь, пока он с трудом отрывает взгляд от моих губ. Как вообще дышать? Подушечкой большого пальца он скользит по моему, все еще влажно блестящему от слюны. Боже, я веду себя как пубертатный подросток. Почему от того, что он трогает палец, который только что был у меня во рту, меня сейчас так безбожно накрывает? Просто я – изголодавшееся по ласке животное. И чувствую себя животным от того, как каждая клеточка моего тела вспыхивает под его нежным прикосновением. Гладкая кожа против жесткости. Его руки грубее моих, несомненное доказательство того, что он умеет обращаться с молотком. Он сгибает мой палец, надавливая на сустав по центру и по бокам. И когда я лишь морщусь, а не вскрикиваю и не вою от невыносимой боли, отпускает мою руку. — Жить будешь... плакса. Кожа горит там, где он к ней прикасался. А затем, словно повинуясь простому рефлексу, Боуэн поднимает ту же руку и ерошит мне волосы. Мышечная память. Мы оба замираем. Он задерживает руку в моих волосах на секунду дольше положенного. Недостаточно долго. Я чувствую, как напрягаются его пальцы, прежде чем он их одергивает. И вижу, как сквозь черты взрослого мужчины на меня смотрит мой Боуэн. Ищущий взгляд, до щемящего знакомый, как и его прикосновение. Он смотрит так, будто вспоминает того, к кому когда-то привык тянуться, но не до конца уверен, действительно ли это я. — Эй, Боу? — тихо зову я. Мышцы на его шее напрягаются, и он сглатывает так тяжело, что я слышу звук. — Что? — Дождь пошел. И словно мои слова стали ключом, отворившим грозовые тучи, ровная мелкая морось в одно мгновение оборачивается проливным дождем. Боуэн бросает взгляд на мою ухмылку, после чего резко поднимается и, озираясь по сторонам, разражается ругательствами. Я смотрю, как он первым делом сгребает электроинструменты, прижимая их к груди, и бежит к сараю, а затем тоже встаю, чтобы помочь. Под ливнем и нашими суетливыми шагами земля быстро превращается в вязкое месиво, и к тому времени, как мы заканчиваем, мои кроссовки полны грязи, и я брезгливо морщусь при каждом хлюпающем шаге. Боуэн перехватывает меня за локоть, когда я поскальзываюсь на одном из глубоких следов от его ботинок, а затем кладет ладонь мне на поясницу, пока мы огибаем дом и поднимаемся по ступеням крыльца. — Спасибо, — бормочу я. Воздух уже заметно остыл. Судя по нависшим тучам и отдаленным раскатам грома, мы тут застряли надолго. Боуэн вытаскивает потрепанное полотенце из уличного сундука, задвинутого в угол, где раньше хранились солнцезащитные кремы и игрушки для озера. Он проходится им по волосам, и его черные кудри, снова влажные, небрежно рассыпаются по широким плечам. Выражение его лица одновременно напряженное и отстраненное. Внезапный звонок разрушает момент. Он достает телефон из заднего кармана и, едва удостоив меня мимолетным взглядом, швыряет полотенце в мою сторону. — Не натащи грязь в дом, — лишь бросает он, прежде чем принять вызов и толкнуть входную дверь. Ненавижу то, как его уход способен вмиг выкачать из меня то дыхание жизни, которое я ощущал всего несколько мгновений назад. Вытерев голову, я сбрасываю кроссовки и стираю грязь со ступней. Рука нерешительно замирает на дверной ручке, и я со стуком прижимаюсь лбом к прохладной поверхности дерева. Его низкий бархатный голос пробивается ко мне даже сквозь шум дождя. До меня доносятся лишь обрывки: «У меня все нормально». И «Тебе не обязательно приезжать, Ди». Мне достаточно. Я толкаю дверь, и она закрывается за мной с тихим щелчком, а Боуэн укладывает поленья в камин, прижимая телефон к уху свободной рукой. — Передавай Делейни привет от меня, — произношу я и даже не задерживаюсь, чтобы услышать ответ, просто пугливой полевой мышью шмыгаю в свою комнату. Но дверь захлопывается за мной с куда более громким стуком. Тебе не обязательно приезжать, Ди. Делейни. Лавина чувств, обрушивающаяся на меня при одной лишь мысли о ней, о них, просто смехотворна. Нет. Блять, прекрати. Сейчас же. Дерево гладкое под моими ладонями, и я широко расставляю пальцы на поверхности двери у себя за спиной. По крайней мере, здесь я больше его не слышу. Маленькие радости. Дав себе время на три глубоких вдоха, я отхожу вглубь комнаты, собирая вещи для душа, и когда пересекаю дом, направляясь в ванную, внутри стоит тишина. Тишина встречает меня и на выходе, окутанном клубами пара. Я нахожу Боуэна в гостиной, где перед ним на журнальном столике стоят две тарелки, а сам он, судя по всему, листает Нэтфликс. Огромный телевизор над камином здесь совершенно точно появился недавно. — Мой отец вообще в курсе, что ты снял со стены все чучела голов, чтобы повесить плазму? — Мужские берлоги эволюционировали. На дворе две тысячи двадцать пятый, а не восемьдесят пятый, — отвечает он, задерживаясь на одном из фильмов достаточно долго, чтобы в углу экрана автоматически запустилось превью. Что-то взрывается, переворачивается машина. Он нажимает на воспроизведение, и выбор фильма настолько предсказуем, что я закатываю глаза к потолку. Но прежде чем успевают начаться вступительные титры, раздается оглушительный грохот, и весь свет вместе с телевизором вырубается. Боуэн откидывает голову на спинку дивана и глухо стонет. Я старательно игнорирую то, как от этого звука у меня сладко и тягуче сжимается низ живота. Хорошо хоть, я больше не в тонких шортах. Не то чтобы мы могли хоть что-то разглядеть, ведь тусклого послеполуденного света, пробивающегося сквозь окна, едва хватает, потому что гроза безжалостно сгустила краски на небе. Боуэн окутан пропитанными влагой, тяжелыми серыми тенями, а значит, и я тоже. — Помнишь ту грозу, из-за которой мы на два дня остались без света? — я задерживаю дыхание, отводя взгляд от его профиля. Жду, клюнет ли он. — Ты потом еще неделю везде таскался с фонариком, — наконец подает голос он откуда-то сбоку. С облегчением я откидываюсь на подушки дивана. — Свет вырубился как раз когда мы играли в прятки. Я тогда втиснулся в щель между двухъярусной кроватью и стеной. — Твои штаны зацепились за торчащий из каркаса гвоздь, и ты намертво застрял. Помню, — произносит Боуэн. В полумраке я чувствую себя в большей безопасности. Воздух внутри хижины замер, разительно контрастируя с бушующей снаружи стихией. — И потом еще целую неделю спал в моей кровати. Я поворачиваю голову, чтобы взглянуть на него. Скрестив руки на груди, он закрыл глаза, но его поза кажется скорее расслабленной, нежели защитной. — Можно я тебе кое-что скажу, а ты не будешь злиться? — Ничего не обещаю, — отзывается он. — Иногда я нарочно притворялся большей плаксой, чем был на самом деле. Боуэн фыркает и приоткрывает один глаз, бросая на меня взгляд. — И ты думал, что я не замечаю? Я тихо ахаю в притворном возмущении. — Хочешь сказать, я был никудышным актером? Он скользит взглядом по моему лицу, а затем снова закрывает глаз. — Ты и сам прекрасно знаешь, что никудышным. Насчет всего, Боуэн? Нервно я перебираю пальцы на коленях, пока между нами снова сгущается тишина. Меня окутывает его запах и успокаивающее, весомое ощущение его присутствия рядом. Тот Кит, каким я был всего несколько месяцев назад, мог лишь мечтать о подобном, пусть даже сама мысль до смерти бы его перепугала. — На самом деле я больше не боюсь ни грозы, ни темноты. Полагаю, тотальное опустошение и пущенная под откос жизнь отлично помогают навсегда похоронить нелепые детские страхи. Вкус правды... упоительно пугающий. — Вообще-то, во время бури я даже испытывал некое облегчение, — облизнув пересохшие губы, продолжаю я. — Она давала мне железобетонный повод прятаться в фургоне. Я не чувствовал гнетущего давления и необходимости выходить наружу, пытаясь починить себя хотя бы на один этот день, понимаешь? Сама Мать-природа великодушно дарила мне оправдание, чтобы просто не вылезать из постели. Боуэн молчит, но его тело неподвижно, и я знаю, что он впитывает каждое слово. — Именно в такие моменты я чувствовал себя ближе всего к тебе, — тихо произношу я и, нахмурившись, начинаю ковырять кожу сбоку на большом пальце. — Мне было так невыносимо легко видеть Бретта в каждой мелочи. В солнечном свете. В людском смехе. В пакетике конфет, — ноздри раздуваются от судорожного, глубокого вдоха. — Но я понял, что воссоздать то чувство абсолютной безопасности, которое я испытывал рядом с тобой, попросту невозможно. И все же... во время грозы я мог почти убедить себя в обратном. — Кит… — Пожалуйста, дай мне договорить, — тихо умоляю я. Какая-то часть меня ждет, что он сейчас вскочит и в бешенстве вылетит за дверь. Но он остается на месте. — Я не был тебе хорошим другом, Боуэн. И не только после того, как не стало Бретта, но и задолго до его смерти. Я хочу стать лучше. Хочу… — я выдыхаю и втягиваю воздух сквозь болезненное жжение в горле. — Хочу быть тем местом, куда ты сможешь прийти в свои худшие дни, твердо зная, что я всегда буду рядом. Хочу дать тебе ту же поддержку, которую ты давал мне, даже… даже когда я, блять, ее не заслуживал. Мне так жа… — Пожалуйста, — хрипит он, быстро и отчаянно. О чем именно он просит я не уверен. Но эмоция, прозвучавшая в его голосе, в любом случае выворачивает меня наизнанку. — Завтра исполнится ровно два года с того дня, как я сбежал. Мне жаль, что я так долго искал дорогу домой. Но просто знай, Боу... сейчас я никуда не уйду. Я чувствую себя содранной до мяса раной, абсолютно беззащитным. И, как и в те штормовые ночи, когда я лежал без сна в своем фургоне, сгущающиеся тени обнимают меня так, как не может Боуэн. Его молчание вполне ожидаемо, но то, что я был к нему готов, не делает его менее болезненным. Будто кто-то с силой вдавливает палец в налитую кровью гематому. Она невыносимо ноет, но я продолжаю покорно сидеть в этой боли. Как и он. Возможно, он не простит меня сегодня. Или завтра, но... Он не уходит. Не знаю, сколько времени мы вот так сидим в тишине. Но его оказывается достаточно, чтобы мы оба провалились в сон.