Призракам и Гравитации

Боуэн

Кит подпрыгивает едва ли не на полметра, когда я наконец прочищаю горло, выдавая свое присутствие. Я так и стою, прислонившись к стене у самого входа в коридор. Последнюю минуту я лишь молча наблюдал за ним, пока он задумчиво гипнотизировал взглядом банку сухих сливок в своей руке. Я уже заметил на столешнице миску и упаковку яиц. Но последние остатки молока я прикончил еще вчера. И подумать не мог, что он действительно решится. Да, он засомневался, но потом все равно потянулся к банке. Кит поднимает на меня свои ореховые глаза, а я лишь выгибаю бровь, оставаясь на месте и скрещивая руки на груди. И от моего внимания не ускользает то, как он скользит жадным, но робким взглядом вниз по моему обнаженному торсу. Просто я отвык от того, что в моем личном пространстве находится кто-то еще. Подайте на меня в суд. В конце концов, на мне хотя бы есть штаны. — Скажи на милость, что ты не планировал добавлять сливки в яйца. Ему хватает совести смутиться, и он забавно морщит свой маленький носик, опуская взгляд на банку со сливками. — Ну, они ведь не ванильные. Покачав головой, я отталкиваюсь от стены, а он следит за мной так, словно я тигр, а он загнанный в угол лисенок. Глаза так и бегают в паническом поиске пути к отступлению. Остановившись рядом с ним, я опираюсь бедром о край столешницы. — Тебе пора завязывать добавлять в омлет всякую странную херню, чувак. — Ты сам говорил, что капля молока делает его пышнее, — оправдывается он. — Молока. А не сухих сливок для кофе. — Разве не одно и то же? — спрашивает он, и его щеки заливает краска. Честно? Наверное, вышло бы вполне съедобно. Но я никогда не забуду ту сладкую, ванильную яичницу. Либо обычное молоко, либо никак. Поэтому я мягко забираю банку из его рук, а он завороженно следит за этим движением, едва заметно приоткрывая свои розовые губы, когда наши пальцы случайно соприкасаются. — Пожалуйста… просто дай мне секунду. Его щеки вспыхивают еще гуще, когда он наконец заставляет себя поднять взгляд на меня, а мое сердце тяжело ухает в груди. Так происходит каждый гребаный раз, когда он на меня смотрит. Я слишком привык к тому, что он изучает мои ботинки. Или мою грудь. Привык смотреть на его затылок, пока он рассыпался на куски в моих руках. Острый угол столешницы впивается в бедро, когда я отстраняюсь. Внутри холодильника сегодня так же тоскливо и пусто, как и вчера. Не осталось даже сливочного масла. Пришло то самое время месяца, когда нужно ехать в магазин и закупаться по-крупному. Обычно я заезжаю туда раз в пару дней за самым необходимым, просто чтобы протянуть. Мама говорила, что мне полезно выбираться в люди, и я с неохотой согласился. Потому что, когда-то я не видел ни конца подъездной дорожки, ни чего-либо за пределами своей лесной поляны около двух месяцев. И просидел бы еще дольше, если бы Такер не притащил мою задницу к своей машине и не запихнул внутрь силой. Хотел бы я сказать, что утрирую, но нет. Два долгих месяца. Я выживал на консервированной дряни, которой Мейеры забили кухонные шкафчики, и на онлайн-заказах, за доставку которых в эту богом забытую глушь мне приходилось отваливать бешеные деньги. — Сегодня съезжу в магазин, а позже заскочит Йен, устроим барбекю. Я обещал взять стейки, — говорю я, мысленно проводя инвентаризацию всего, что нужно купить, и когда я захлопываю дверцу холодильника, Кит все так же стоит там, где я его оставил, только теперь прижимаясь спиной к столешнице. Он скрестил руки на груди, нервно впиваясь пальцами в свои бледные бицепсы. Какой же он крошечный. Кит всегда был миниатюрным, но сейчас кажется настолько хрупким, будто вот-вот сломается. Наверное, два года скитаний без гроша в кармане, на одном только кукурузном сиропе и искусственных красителях, дают о себе знать. — Мы поднимем белый флаг? — быстро выпаливает он, и суетливо мечется взглядом по кухне, прежде чем снова возвращается ко мне. Я отчетливо вижу, как у него перехватывает дыхание, стоит нашим глазам встретиться. Его отросшие волосы падают на самые глаза, а у меня так и чешутся руки откинуть их назад, чтобы без помех смотреть на то, в чем он отказывал мне долгие годы. — О чем ты? — Я о… — он отбивает неровный ритм пальцами по плечам, затем опускает руки, вцепляясь в край столешницы позади себя. Вытерев вспотевшие ладони о свои короткие шорты он, в конце концов, тяжело выдыхает и снова скрещивает руки как щит. — Ну знаешь, типа перемирия. Ты… ты ясно дал понять, что не хочешь, чтобы я уезжал. Я дал понять, что сам не хочу уезжать. Но я… Ты… — он пожимает плечами, словно никак не может подобрать нужные слова. Я никогда не был силен в красноречии и метафорах, поэтому просто буравлю его взглядом, пока он снова не начинает нервно ерзать. И даже если бы мне было точно известно, к чему он клонит, а я в целом улавливаю суть, я не готов так легко спустить его с крючка. Мне хочется, чтобы он, блять, попотел. Хочется, чтобы он хотя бы попытался. Просто, блять, попытайся ради меня, котенок. — Перемирие. Ты будешь добр ко мне, а я к тебе. — Добр… — мурлычу я, задумчиво склонив голову набок. Кит фыркает. — Ты хоть помнишь, что означает это слово? Или ты уже окончательно одичал в своем лесу? — спрашивает он, прикусив валик большого пальца. — Думаю, тогда можно было бы понять, почему у тебя такая прическа, — добавляет Кит. Упомянутые волосы сегодня распущены после вчерашнего ночного душ, а и мои кудри щекочут лопатки. Откинув их назад, я пожимаю плечами. — Разве ты только что не обещал быть добрым? Смешок, срывающийся с его губ, выходит высоким и едва ли не паническим. — Боуэн… боже правый, — он прочищает горло. Вздыхает. Трет переносицу. Бросает на меня быстрый взгляд из-под ресниц. И снова вздыхает. — Боуэн. — Кит. — Боуэн… — Кит… — Не могу сосредоточиться, когда ты… когда ты так… — в отчаянии он поднимает руки в воздух. — Я еду в магазин с тобой. Бросив эти слова, он поспешно ретируется из кухни, то и дело оглядываясь через плечо. И заметно ускоряет шаг, когда на моих губах расплывается ухмылка.

***

Оплетка руля натужно скрипит под моей жесткой хваткой, и я заставляю пальцы разжаться. Кажется, за всю свою жизнь я еще никогда не был так болезненно сосредоточен на собственных руках. С тех самых пор, как мы сели в пикап, Кит посмотрел на них не меньше дюжины раз. А ведь прошло всего минуты три. Все началось, когда я потянулся к бардачку у его коленей, чтобы достать солнцезащитные очки. Он не сводит с них взгляда и сейчас, с пылающими щеками и настороженностью в глазах. Я сворачиваю на главную дорогу, ведущую в город, и Кит нервно ерзает на сиденье. Он никогда не умел долго сидеть спокойно. Вечно теребил пальцы, дергал ногой. В прошлом я часто брал его за руку просто для того, чтобы он не сгрызал ногти в кровь. Руль снова издает жалобный скрип. Внезапно встрепенувшись, Кит подается вперед и убавляет звук радио. — Чем ты занимаешься? Я бросаю на него короткий взгляд, но он уже смотрит в окно. Лето выдалось безжалостным. Прекрасным, но безжалостным. Пиздецки жарким почти каждый день, и облака редко дарили хоть какую-то передышку от палящего солнца. Но сегодня в небе плывут огромные белые хлопья. Готов поставить весь свой банковский счет на то, что Кит уже мысленно отыскал среди них хотя бы одно животное. — О чем ты? — тихо щелкает поворотник, и я снова поворачиваюсь к нему. — Ну, кем работаешь? — его светлая кожа заливается нежным румянцем, и он косится на меня краем глаза. Закусив нижнюю губу, я сворачиваю на парковку супермаркета. Тот факт, что ему вообще приходится задавать подобный вопрос, отзывается во мне гребаной горечью. Так и тянет огрызнуться, бросить что-нибудь едкое, но я держу рот на замке. Отлично. — Учителем физкультуры в местной старшей школе. В этом году буду помогать с тренировками в футбольный сезон. Ну и так, по мелочи подрабатываю. Кит моргает, а затем расплывается в улыбке. — Ааа... классический горячий физрук. Не совсем то, чего я ожидал, но тебе идет..? — он выпрыгивает из машины, как только я паркуюсь, и плетется за мной ко входу. — Многое объясняет. Видимо, поэтому ты постоянно торчишь дома. Наверное, здорово, когда все лето свободно. Я тоже думал, что будет здорово посвятить лето себе. Сбросить напряжение. Накормить ту часть себя, которая жаждет отгородиться от внешнего мира, и запереться в собственном убежище, сотканном из деревьев и озерного воздуха. Но даже не осознавал, насколько зияюще пуста лесная чаща, пока не появился Кит. Стоило ему открыть глаза на том причале, как мертвое, безжизненное пространство вокруг меня стало резать глаза. Взяв тележку, я качу ее в зал. — Тебе нравится? — спрашивает он, когда мы добираемся до отдела овощей и фруктов. Бросая в тележку кочан салата, я пожимаю плечами. — Просто работа. — Ты ведь хотел пойти учиться на спортивного врача, — произносит Кит. Он берет сетку апельсинов, задумчиво разглядывает их сквозь ячейки и осторожно кладет к салату. — А ты хотел стать психотерапевтом. Кит фыркает так громко, что звучит болезненно. — Можешь себе представить? Человечеству крупно повезло, что моя мечта сдохла. Слово сдохла бьет меня под дых, в самое нутро, как и всегда. Мы молчим, пока я выбираю картошку, помидоры и лук, а Кит плетется чуть позади, остервенело обгрызая кожу на пальце. — Йен… милый, — выдает Кит, когда я беру упаковку стейков. Я перевожу взгляд с него на мясо и обратно. Он снова краснеет. — Иногда даже слишком. — Он симпатичный. Просто ходячая иллюстрация энергии золотистого ретривера. С ним легко общаться. — Ты что, блять, планируешь написать отзыв на моего соседа в Гугл Картах? — Если бы и так, он получил бы пять звезд, — он не глядя бросает в тележку банку арахисовой пасты. Я недовольно хмыкаю, и теперь Кит шагает со мной плечом к плечу. — Он гей? Я как-то не понял. Мой гейдар так и скакал туда-сюда. — А что? Заинтересовался? — А если и так? — спрашивает он, сверля взглядом мой профиль. — Придется тебе спросить у него самого. В мои привычки не входит выяснять, в какие дырки мужик предпочитает совать свой член. Кит морщит нос от моей грубости. — Йен создает впечатление того, кто сам тебе все выложит, хочешь ты того или нет, — произносит Кит. И тут он не ошибается. Я-то как раз прекрасно знаю, на кого обычно западает Йен. На фигуристых блондинок в стиле Делейни. А не на хрупких парней со слишком большими глазами и губами, которые всегда выглядят так, словно их обладатель только что раскусил спелую ягоду. — Когда мы виделись на днях, он упомянул кое-что… что я хотел бы спросить. Тревога стягивает внутренности тугим узлом. Йен был рядом со мной в такие дни за последние пару лет, которые мой мозг отчаянно пытался стереть из памяти. Он отличный парень, правда. Но рот у этого придурка почти такой же огромный, как и его бицепсы, а фильтр напрочь отсутствует. — Валяй. — Он сказал, что ты избегаешь озера. Я хватаю три разные упаковки «Поп-Тартс», понимая, что Кит слишком занят тем, что нервно кусает губы и смотрит на меня, чтобы заметить, где мы остановились. С черникой. С клубникой. С маршмеллоу и шоколадом. Вздохнув, я отталкиваюсь от стеллажа. — В чем вопрос? — Почему? В плане, почему ты его избегаешь? — Дальше. — Что? — Следующий вопрос. — Почему маленькая хижина заперта? — Дальше. — Что случилось с твоим мотоциклом? — Продал. Мама сказала, что он – ловушка для смертников. Полагаю, теперь я чувствую себя обязанным сохранить себе жизнь. Кит шумно выдыхает. — От того, что ты здесь, ты скучаешь по нему сильнее или меньше? — быстро выпаливает он. Его ореховые глаза настолько широко распахнуты, словно умоляют меня перешагнуть черту, проложенную где-то на нашем пути. — А побег заставил твою боль утихнуть? — отвечаю я вопросом на вопрос. — Да… Нет… — Кит пожимает худыми плечами. — И то, и другое. Отвернувшись, я снова толкаю тележку вперед. Взяв масло, я киваю миссис Хенник и поворачиваюсь, чтобы сказать что-нибудь Киту, лишь бы сбежать от бесконечного одностороннего разговора со старушкой, которая, готов поклясться, проводит в этом магазине половину своей жизни. Его нет. Я не вижу его нигде в холодильном отделе. Молоко. Яйца. Сыр. Я продвигаюсь вдоль прохода, заглядывая за каждый стеллаж. Желваки на скулах подергиваются, но я изо всех сил игнорирую ледяной обрыв в животе. Он не мог просто уйти, придурок. Как бы он добрался куда-то без машины? Успокойся, мать твою. Я нахожу его возле отдела хозтоваров, где на торцевом стеллаже красуется огромная желтая табличка «Распродажа». Кит держит две маленькие баночки с краской, по одной в каждой руке, смотря на них так, будто в них скрыты все ответы на свете, или, наоборот, они и есть первопричина всех его проблем. Я задерживаюсь ровно настолько, чтобы забрать их из его рук и опустить в тележку. Лишь когда мы возвращаемся в пикап, после его возмущений по поводу того, что я заплатил за его еду, он наконец-то снова поднимает на меня взгляд. Я кожей чувствую его на своем лице, и с очередным выдохом расслабленно опускаю плечи. — Я могу помочь тебе приготовить ужин? Смех вырывается из меня совершенно неожиданно. — Нет.