Призракам и Гравитации

Кит

На экране слетевший с катушек Пеннивайз душит Билла, но такое чувство, будто невидимая удавка стягивает именно мое горло, лишая кислорода. Бретт рядом со мной фыркает, когда Ричи начинает перечислять все прегрешения Билла. — Дом для торчков, — фыркает он полушепотом. — Давай, Ричи, надери. Ему. Задницу. Мой лучший друг закидывает в рот очередную горсть попкорна, совершенно не замечая моей паники. Мне ни за что не следовало соглашаться. Ненавижу ужастики. Но у близнецов сегодня пятнадцатый день рождения, и Бретт уломал наших родителей купить нам билеты. Собственная кожа кажется мне невыносимо тесной. Липкой и зудящей. Волосы на затылке встают дыбом, а виски колет мелкими иглами. Объемный звук в зале, кажется, оглушительно нарастает с каждой секундой. Все вокруг кажется нереальным. Края экрана расплываются, и я судорожно зажмуриваюсь. И почему-то становится только хуже. Я едва не выпрыгиваю из собственной кожи, когда теплая рука обвивается вокруг моих плеч. — Ты в порядке, котенок? — спрашивает Боуэн. У меня нет сил даже на ложь. Я просто сижу абсолютно неподвижно, отчаянно пытаясь протолкнуть хоть каплю воздуха в горящие легкие. Он притягивает меня ближе, и я вдруг понимаю, что подлокотник между нашими креслами поднят. Боуэн тянет меня к себе, обхватив за шею, пока я не утыкаюсь лицом в изгиб его теплой шеи. — Хочешь уйти? — шепчет он мне прямо на ухо. Буквально чувствуя кожей, как вибрирует его голос, я прижимаюсь влажным от холодного пота лбом к его шее и отрицательно мотаю головой. Он ерошит мои волосы и глубоко вздыхает. — Дыши, Кит. Я с тобой. Дыхание перехватывает. Может, если я замру и не буду двигаться, то смогу обмануть собственное тело, заставить его поверить, что я сплю. Или мертв. И тогда оно сдастся и оставит меня в покое хотя бы на пять ебаных минут. Какой смысл вариться в воспоминаниях или выплескивать накопившиеся эмоции на мертвеца? Хотя я валяюсь здесь уже довольно долго. Хрена с два мне так повезет. Правда? Каждый шаг, разделявший нас тогда на крыльце – та дистанция, которую Боуэн не захотел сократить, а я не смог? Каждый шаг резал по моим и без того рваным шрамам, и вот я здесь, выпотрошенный заживо, с кровоточащими внутренностями наружу. Я разбит. Уничтожен. Все до боли просто. Мне не выкинуть все из головы. Не убежать. Никакое количество пройденных миль не способно сшить меня заново прямо сейчас. Я даже не хочу пытаться. Я скучаю по нему. Боже, как же я по нему скучаю. Тихо постанывая, я сползаю с кровати, как разваренная лапша, когда мой телефон начинает вибрировать на деревянном полу. Без понятия, как он умудрился там оказаться, но я хватаю его и прижимаюсь спиной к жесткому каркасу кровати. Отчасти я ожидаю увидеть сообщение от отца, но он уже проверял меня сегодня. Потом написала мама, похоже, сначала она заставила его написать мне, но даже когда он доложил, что я жив и не плаваю в озере лицом вниз, ей все равно понадобилось перепроверить все самой. Но чего я совершенно точно не ожидаю увидеть, смахнув вниз панель уведомлений, так... Боу <3: Оставил еду за дверью. Поешь. Подавившись воздухом, я начинаю кашлять, колотя себя по груди. А затем перечитываю еще раз и несколько раз моргаю. Смахнув уведомление, я открываю само приложение сообщений, но... Сообщение никуда не исчезло. Громко втянув воздух, я вцепляюсь в телефон обеими руками. Последнее сообщение в нашем диалоге было от меня. Один год, одиннадцать месяцев и двадцать восемь дней назад. Но сейчас я не могу о таком думать, потому что Боуэн. Написал. Мне. Большие пальцы замирают над клавиатурой на добрый десяток бешеных ударов сердца, прежде чем я начинаю печатать.

Кит: Она отравлена?

Кажется, будто моя голова сейчас раздуется и лопнет от оглушительного шума в ушах, и я заношу палец над кнопкой отправки. Сглотнув сухой ком в горле, я едва ощутимо касаюсь иконки-стрелочки. И судорожно прижимаю телефон к груди, как только внизу экрана начинают плясать три маленькие точки. О боже мой..? Как только аппарат вибрирует, я тут же поднимаю его, чтобы прочитать ответ. Боу <3: Думаешь, я бы признался? Воздух со свистом вырывается из груди, и я неуклюже подтягиваюсь на колени, поднося светящийся экран ближе к лицу. Я разговаривал с ним сегодня. Буквально видел его голым! Так почему же какое-то короткое сообщение кажется таким… интимным? Я веду себя как влюбленный старшеклассник, которому впервые написал предмет его воздыханий. Кит: Осторожнее, Бриггс. Твое сообщение почти похоже на шутку.

Боу <3: А разве я шучу?

Кит: Отбеливатель, да?

Боу <3: Ешь давай, Майер.

Кит: Колючка. На сей раз я жду спасительных пляшущих точек гораздо дольше. Они появляются и исчезают дважды, прежде чем сообщение наконец прорывается на экран. Боу <3: Что-то не слышу, чтобы открылась дверь. Фыркнув, я поднимаюсь на ноги и бесшумно ступаю к двери. Медленно открыв ее, я наполовину ожидаю увидеть на пороге самого отправителя. С тарелкой в руках и вопросительно изогнутой бровью, но коридор пуст. Только тарелка с тостами и омлетом на полу. Забрав еду, я закрываю дверь. И устроившись обратно на кровати, снова беру в руки телефон. Кит: Ты уже кормил меня яйцами сегодня.

Боу <3: Знаю. Жалуешься?

Кит: Ой, да ладно тебе. Помнишь, как в одно лето я на целую неделю буквально зациклился на яйцах? Бретта тогда тошнило от одной мысли о яичнице-болтунье. Кажется, он реально плакал. Я жалею о том, что нажал «отправить», в ту же секунду, как палец отрывается от экрана. Даже не осознавал, что улыбаюсь, пока улыбка не сползла с моего лица. Положив телефон экраном вниз, я беру тарелку. И то, что аппарат так и не вибрирует в ответ, не ускользает от моего внимания, пока я медленно отрезаю кусочки и жую. Зачем я с таким упрямством продолжаю ворошить прошлое? Он не хочет ни о чем вспоминать. По-моему, все предельно ясно. Теперь я для него где-то посередине между Китом и Майером. Я слышу, как открывается и закрывается дверь в соседнюю комнату. И живо представляю его там. Как он стягивает штаны, снимает футболку. Как забирается в душ, чтобы смыть с себя этот долгий день. Абсолютно равнодушный к тому, что я тут цепляюсь за мертвую тишину своего телефона. Не передать словами, сколько сообщений я набрал за эти годы. Набирал. Удалял. Набирал. Удалял. Однажды я чихнул и случайно задел экран. Меня чуть инфаркт не хватил в ту долю секунды, когда глаза рефлекторно закрылись, а кожа коснулась стекла. Я бы точно откинулся прямо там, если бы случайно отправил то сообщение. После того случая я начал печатать их в приложении для заметок. Спустя двадцать минут мое терпение лопается и, сев на край кровати, я хватаю кроссовки, натягивая их прямо так, даже не утруждая себя расшнуровать их. Закатывав глаза, я прикусываю нижнюю губу, но все же сгребаю телефон и сую его в карман, прежде чем выйти из комнаты. Сначала я останавливаюсь у раковины, быстро мою тарелку с вилкой и ставлю их в сушилку. И все время кожа на спине так и зудит, словно выполняет роль радара, высматривающего высоких, угрюмых мужчин, которые могут войти в комнату. В полной боевой готовности предупредить меня о его присутствии. Но никаких мужчин. Только я и мой замолкший телефон. Солнце уже почти село, когда я выхожу на крыльцо. Темно-синяя, глубокая синева поглотила последние розовато-оранжевые оттенки уходящего дня. Стало прохладнее, но все еще достаточно тепло, так что лужи, натекшие днем, почти высохли на досках, пока я спускаюсь по ступеням и направляюсь к фургону. Стремительная и тошнотворная порция жгучего стыда скручивает живот, когда я вспоминаю свою недавнюю реакцию. И тот факт, что я был настолько не в себе, что даже забыл задвинуть дверь фургона. Я забираюсь внутрь, и в нос тут же ударяет до боли знакомый запах. Смесь раскаленного автомобильного салона и ванильных освежителей, раскиданных по всем углам. Закрыв за собой дверь, я шарю в темноте, нащупывая висящий у входа выключатель, пока под потолком не загорается гирлянда. Уверен, скоро придется менять батарейки, но пока они дают достаточно света, чтобы я смог пробраться в заднюю часть фургона и просунуть руку под матрас. Тетрадь лежит ровно там, куда я засунул ее днем. Я вытаскиваю ее и, оказавшись с ней в руках, мягко провожу ладонью по потрепанной обложке. И тут я слышу шорох. Сперва я думаю, что наступил коленом на какой-то мусор. Даже опускаю взгляд, чтобы проверить. Но под коленями нет ничего, кроме уродливого рыжевато-коричневого ковролина. Шурх. Глухой стук, будто что-то ударилось о твердую поверхность. Звук раздается откуда-то изнутри фургона. И что же делает моя тупая башка? Разворачивается и отодвигает дверь обратно, спросите вы? А вот и нет! Нет, я на четвереньках в панике отползаю к кровати, катапультируюсь на матрас и впечатываюсь спиной в задние двери. В голове так и рисуется картина: я смотрю на переднее сиденье, а там клоун Пеннивайз машет мне окровавленной оторванной рукой. Сухожилия и ошметки плоти извиваются в воздухе, как черви. А его маниакальная улыбка нарисована красным. И там явно не грим. Честно? Даже не знаю, оказалась ли моя реакция на енота, который вдруг поднимается на сиденье и пялится на меня в ответ, хоть немного более адекватной. Я ору. Енот рычит. Енот подносит одну из своих крошечных лапок ко рту и вгрызается в бледный, покрытый глазурью квадратик, который я узнал бы из тысячи. — О, господи. Услышав мой голос, енот перестает чавкать с открытым ртом, но тут же возобновляет трапезу, не сводя с меня глаз. В моей жизни еще не было более напряженных гляделок. Воздух со свистом вырывается из моих легких, словно я только что пробежал три километра на максимальной скорости. — Как, блять… — выдыхаю я, отчаянно желая, чтобы дверь за моей спиной чудесным образом рассыпалась в прах и обеспечила мне беспрепятственный побег. К сожалению, металл неумолим, прочен и совершенно не планирует поддаваться, как бы сильно я в него ни вжимался. Енот перебирается на подлокотник между передними сиденьями. Его мохнатое пузико покоится на лапах, пока он сидит и нагло жрет мои запасы. — Мой последний клубничный «Поп-Тарт», мелкий ты засранец, — шепчу я, вслепую шаря дрожащими пальцами по двери за спиной. — И кто вообще ест их без арахисовой пасты? Только пушистый вор и психопат. Я немного сдвигаюсь и внутренне ликую, нащупав ручку. Я пользовался задней дверью всего пару раз. Поскольку прямо перед ней стояла кровать, всегда было проще выходить через боковую. Уже и забыл, как тяжело, блять, она открывается. — Давай же. Давай. Фиона, я думал, между нами все серьезно. Открой-ка для меня свой задний отсек. Окажи. Мне. Услугу, — бормочу я и дергаю ручку, наваливаясь всем весом на дверь, становясь все более агрессивным по мере того, как «Поп-Тарт» исчезает в пасти, а пушистый похититель вкусняшек подбирается все ближе. Дверь поддается с громким скрипом, распахиваясь так резко, будто мне только что не пришлось выбивать из нее все дерьмо. Спина ноет, но у меня нет времени о ней думать, потому что я срываюсь и лечу спиной вперед. Весь воздух разом выбивает из легких, когда я наотмашь приземляюсь на грязную подъездную дорожку. У меня нет ни секунды, чтобы прийти в себя, потому что воспаленное воображение уже рисует вылетающего следом енота с растопыренными, как у бешеной мартышки, лапами, готового разорвать меня на части ради очередной порции лакомства в глазури. Судорожно вскочив, я разворачиваюсь, чтобы броситься наутек… И замираю, наткнувшись на светящиеся в темноте глаза и глухое рычание всего в паре футов от меня. — Да сколько же вас тут? — вскрикиваю я, хватаясь за открытую заднюю дверцу Фионы, чтобы подтянуться и вскарабкаться на крышу фургона. Стоя на четвереньках, я с хрипом втягивая в себя воздух. И в тот момент в заднем кармане вибрирует телефон. И едва не плачу от нахлынувшего облегчения. Даже не читаю его сообщение, просто открываю чат, и пальцы сами порхают по экрану. Кит: ПОМОГИ! А потом леплю подряд несколько эмодзи с сиреной и енотом. Затем отползаю подальше от заднего края фургона, кое-как поднимаюсь на ноги и заглядываю вниз, перевешиваясь через борт.

Боу <3: Ага… без понятия, что они значат.

Если бы я не находился в шаге от инфаркта в свои цветущие двадцать три года, то, наверное бы, рассмеялся. Но снизу доносится подозрительный шорох, и половину следующего сообщения я набираю вслепую. Кит: Емрт прммги!!!!!

Боу <3: У тебя что… инсульт, чувак?

Издав сдавленный стон, я остервенело бью большими пальцами по клавиатуре. Кит: Тут енот! Пожалуйста, помоги мне. Оглядевшись по сторонам, я прикидываю, услышит ли Йен мои вопли о помощи из соседнего дома. Хижины стоят не то чтобы близко друг к другу, но готов поспорить, мои голосовые связки легко возьмут новую высоту, учитывая пугающую близость пушистого демона. А вдруг он бешеный? Ага, Кит, давай, накручивай себя дальше. — Почему я такой? — шепчу я и, присев на корточки, осторожно заглядываю за противоположный край фургона. Понятия не имею, куда они подевались. Когда телефон вибрирует, я ожидаю, что Боуэн ответит что-то в духе: «Неа». Но экран заполняется фотографией, на которой я на крыше Фионы, отклячив задницу в воздух, свешиваюсь за противоположный борт спиной к хижине. Резко обернувшись, я поспешно вскакиваю на ноги. — Кажется, один из них под фургоном. Боуэн спускается по ступенькам крыльца как человек со здоровой нервной системой, щедро одаренный природой высокими показателями храбрости. — Если они под фургоном, то почему ты на крыше? — Демонстрирую доминирование? Теперь он выглядит сбитым с толку, когда смотрит на меня снизу вверх, но на его губах играет едва уловимая тень улыбки. — И скуление испуганного котенка им его наглядно доказало, да? — Я не… скулил, — или скулил? Откашлявшись, я обвожу взглядом землю внизу. — Держу пари, тот, что внутри, уже добрался до моей заначки черничных тартов. Боуэн фыркает, прячет телефон в карман, а затем протягивает ко мне руки, словно к несмышленому малышу. — Иди сюда. Внезапно крыша фургона кажется не таким уж плохим местом. Я вполне мог бы здесь жить. Слиться с природой. Его распахнутые объятия, пожалуй, все, чего я хочу от жизни. Но не могу. Липкий страх последних десяти минут понемногу отступает, и теперь мое сердце заходится бешено и гулко совсем по другой причине. Неловко, одеревенелыми движениями я сажусь на край, свесив ноги. И не смотрю на него, приковав взгляд к земле. Отсюда она кажется гораздо дальше, чем я думал. Я пытаюсь спрыгнуть с грацией, но, как только ступни касаются земли, лодыжки предательски подворачиваются, и сильные руки успевают перехватить меня за талию, не дав выставить себя еще большим идиотом. Клянусь, на то неуловимое мгновение между взмахами ресниц все внутри меня с оглушительным скрежетом замирает. Сердце останавливается. Кровь стынет в венах. Дыхание намертво спаивается с замершим сердцем, повисая в вакууме. Подняв голову, я встречаюсь со светлыми, льдисто-голубыми глазами, которые смотрят на меня сверху вниз. На одну долгую, как вечность, секунду. Одно щемящее, саднящее мгновение, когда его прикосновение не просто призрачное воспоминание. Боуэн напрягается, сжимая пальцы крепче. Словно он тоже все помнят. Я отвожу взгляд первым. Спокойная гладь озера вдали служит зеркалом для темнеющего неба. Я слышу, как просыпаются сверчки, как шелестит листва под ласками мягкого бриза. Пальцами я судорожно вцепляюсь в горячую кожу под его рубашкой, когда он пытается убрать руки. — Пожалуйста… просто, дай мне секунду. Ненавижу то, каким жалким, каким надломленным звучит мой голос. Насколько он выдает все секреты. Мое разбитое сердце – реальное, пульсирующее болью нечто между нами. Оно ведь всегда таким было, верно? В нем-то и крылась часть проблемы. Вспомни, придурок, мы ведь договорились больше не быть эгоистами. Но, господи... я не готов к тому, чтобы наш контакт оборвался. Не готов к тому, что Боуэн снова полоснет по мне колючим замечанием, очередным холодным Майер. Не готов поднять взгляд и увидеть перед собой жесткие, настороженные глаза вместо того бескрайнего моря, которое я когда-то знал и любил. Если бы я не был так остро, до одури сосредоточен на жгучем тепле его рук, проникающем сквозь ткань футболки, я мог бы пропустить медленное, скользящее движение его больших пальцев. Три коротких поглаживания... туда и обратно. Мое дыхание срывается, и я готов поклясться, что озеро слышит звук. По воде пробегает рябь, разбивая гладкое, как стекло, отражение, дробя сгущающиеся сумерки на каждом крошечном гребне волны. Глаза невыносимо режет от того, что я так долго не моргаю. — Кит. Мне стоит огромных усилий заставить себя снова перевести взгляд на него, пока тело натянуто, как струна, в ожидании очередного удара. Он жадно, цепко изучает каждый миллиметр моего лица, скользя взглядом от одного моего глаза к другому. Кажется, будто он что-то отчаянно ищет, а когда находит, или, наоборот, не находит, кивает. Плавным, на удивление мягким движением. Боуэн медленно, нехотя опускает руки, но на его губах появляется слабая усмешка. — Ты был прав. — Прав? — эхом отзываюсь я, скрещивая руки на груди в защитном жесте. Боуэн кивает в сторону фургона и, проследив за его взглядом, я вижу, как с водительского сиденья Фионы за нами пристально наблюдает енот. — Он определенно нашел твою черничную заначку, — я издаю короткий смешок, а Боуэн продолжает: — По крайней мере, он парень благоразумный и не намазывает сверху полбанки арахисовой пасты. Крошечные осколки моего разбитого сердца отчаянно, из последних сил пытаются собраться воедино. — Единственный правильный способ. Боуэн качает головой. — Сейчас подходящее время сказать тебе, что у заднего колеса сидит очень разозленная на вид мама-енотиха? Я оборачиваюсь с такой скоростью, что в шее что-то звонко хрустит. — Боуэн! Он сдвигает дверь фургона, чтобы этот мелкий засранец мог сбежать или, чего доброго, позвать остальную часть семейства для полноправного заселения. Но я не задерживаюсь, чтобы выяснить наверняка, потому что уже со всех ног мчусь обратно к хижине. А низкий, бархатный смех Боуэна летит мне вдогонку.

***

Я уже балансирую на зыбкой грани сна, когда вдруг вспоминаю, что мой телефон ведь вибрировал чуть раньше, еще до того, как я в панике написал Боуэну, моля о помощи. Потянувшись за аппаратом, я болезненно щурюсь от резкого света экрана и открываю диалог. Там действительно висит сообщение, пришедшее прямо перед моим отчаянным сигналом SOS.

Боу <3: Я помню все.