Призракам и Гравитации

Боуэн

— Привет, милый. Дверь за моей спиной мягко закрывается, и я медленно выдыхаю, пока в голове пульсирует тупая боль. — Привет, мам. — Как ты сегодня? — спрашивает она бодро и жизнерадостно. Совершенно нормальный, адекватный вопрос. Если не учитывать тот факт, что я не идиот и я – ее сын. Я безошибочно улавливаю едва заметную, тревожную нотку в ее тоне. — В порядке. Как ты сама? Получила посылку, которую я отправил? — Ты имеешь в виду те продукты, что заказываешь мне с доставкой каждую неделю? — фыркает она. — Да, Боуэн. Получила. И, как и на прошлой неделе, напоминаю, что я, конечно, старая, но пока не разваливаюсь на части. Еще вполне в состоянии сама сходить в магазин, малыш. Тебе незачем постоянно покупать мне продукты. — А я, как и на прошлой неделе, отвечу, что буду делать то, что считаю нужным. И ты вовсе не старая. Мои слова заставляют ее рассмеяться, и теплое звучание ее смеха немного усмиряет жгучую тяжесть в груди. Рассеянно потерев грудную клетку, я оборачиваюсь, придирчиво осматривая дверь хижины. Совсем ветхая. Сначала я планировал полностью ее заменить, но решил проверить, нельзя ли пока сохранить то, что есть. Виски болезненно пульсируют от того, как крепко стиснуты мои зубы, и я заставляю себя расслабить сведенную челюсть. — Как и всегда, верно? Мой упрямый мальчик. Кстати, о… — Ну началось, — выдыхаю я. После секундного молчания мама тяжело вздыхает. Тишина свинцовым грузом повисает на линии, и, зажав телефон плечом, я наклоняюсь, чтобы убрать мойку высокого давления. — Почему ты не сказал мне, что Кит объявился? Мне звонили Пэт и Мэри. — И почему родители вечно суют свой нос куда не следует? — закатываю я глаза. — Потому что мы любим вас обоих. Запомни, Боуэн. На его долю мальчика выпало достаточно. На твою тоже. Но я знаю своего сына, и знаю, что ты сейчас снова погрузился в свои мрачные мысли и накручиваешь себя. — Ничего я не накручиваю, — я презрительно фыркаю, скатывая громоздкий агрегат вниз по ступеням. Дерево под последней ступенькой жалобно стонет от тяжелого удара колес, заставляя меня болезненно поморщиться. — Да брось. Трава намокла от воды, стекшей с крыльца, и мне приходится приложить усилие, чтобы протащить колеса сквозь вязкую грязь. Оставив мойку в стороне, я возвращаюсь на веранду. Разберусь с ней и с этой ебаной дверью. Позже. — Просто скажи то, что хочешь сказать, мам. — Ладно. То, что Кит вернулся домой – огромное событие, Боуэн Ли. Мы скучаем по нему, — ее голос дрожит, становится глуше, и она замолкает на мгновение, чтобы прочистить горло. — Пообещай мне, что ты постараешься, — продолжает она более спокойным тоном. — Если не ради себя, то ради меня. Ради его родителей. Ради… Бретта. — Хорошо? — спрашивает она тем самым непререкаемым тоном, не терпящим возражений, который ей пришлось отточить до совершенства, воспитывая двоих сыновей в одиночку. — Понял. — Знаю, что тебе тяжело, милый. Кит… — Сказал же, что понял, мам, — отрезаю я и скольжу взглядом по гостиной. Пусто. Она шумно выдыхает, а затем тихо хмыкает. — Ладно. Что ж, созвонимся через пару дней. — Люблю тебя. — И я тебя люблю, милый. Сбросив вызов, я сую телефон в карман, прежде чем открыть холодильник. Я не был в магазине уже несколько дней. С тех самых пор, как в последний раз вернулся домой и обнаружил на подъездной дорожке ржавый кусок дерьма, который когда-то был фургоном. В голове не укладывается, что эта развалюха смогла пересечь границы штата, не говоря уже о том, чтобы колесить по гребаной стране целых два года. Виски простреливает тупой болью, и я на секунду зажмуриваюсь от спазма. Вот же мелкий засранец... заставил меня найти его в отключке прямо на причале. Кровь ударила мне в голову в ту самую секунду, когда я увидел его там, распростертого на досках, и, кажется, пульс не замедлился до сих пор. Но поскольку еды почти не осталось, я достаю яйца и еще кое-какие жалкие остатки с полок, чтобы приготовить на ужин омлет. Бесшумно перемещаясь по тихой хижине, я механически выполняю каждое действие. Взять миску. Разбить яйца. Выбросить скорлупу. Перекатывая голову по кругу, я разминаю шею, отчаянно пытаясь снять напряжение с окаменевших мышц. Добавить молоко. Добавить специи. Взбить. Миска с глухим звоном опускается на столешницу, и я зарываюсь пальцами в волосы, с силой оттягивая назад непослушные пряди, а затем вцепляюсь побелевшими костяшками в край стола, низко опустив голову. Хижина теперь ощущается иначе. Ничего не изменилось. Ни одна вещь не сдвинулась с места. Но все вокруг стало чужим, пульсирующим, потому что я каждой клеткой кожи чувствую... он здесь. Я знаю, что он прямо по коридору. Медленный, рваный выдох со свистом вырывается сквозь стиснутые зубы, и я отталкиваюсь от столешницы. «Пообещай мне, что ты постараешься…» Да уж, мам. Пиздец как сильно сильно мне помогли такие советы, когда я попытался в прошлый раз. Кит Майер стал для меня неразрешимой, саднящей загадкой с тех самых пор, как у него началось половое созревание. Внезапно он превратился в самого непостижимого, блять, человека из всех, кого я когда-либо встречал. Он мог сказать одно, а потом смотреть на меня с таким упреком, будто я пнул щенка, когда я делал то, о чем он просил. В одну секунду он улыбался мне так, словно я посвятил ему сонет, а в следующую вел себя так, будто одно лишь мое присутствие причиняло ему невыносимую физическую боль. С силой растерев лицо ладонями, я прогоняю наваждение и возвращаюсь к омлету. Я успеваю приготовить первый омлет лишь наполовину, когда воспоминание о нем, стоящем сегодня у подножия лестницы, прошивает мой разум, словно ебаный скример. Его лицо, искаженное слепой паникой. Затравленный, распахнутый взгляд, словно он безмолвно умолял меня все исправить. Нет ничего на свете ужасающее, чем Кит Майер. Когда омлеты и тосты готовы, я просто стою и тяжелым взглядом сверлю две тарелки, нервно отбивая пальцами по бедрам рваный ритм. Еда, вероятно, уже успевает остыть к тому моменту, когда я наконец рывком сдергиваю одну из тарелок со столешницы и тяжело шагаю по коридору. Его дверь плотно закрыта. Ни скрипа матрасных пружин, ни стона старой половицы... ни малейшего звука, который дал бы хоть какой-то намек на то, чем он там, за стеной, занимается. Тарелка не издает ни звука, пока я медленно наклоняюсь, бесшумно опуская ее вниз. Пальцы замирают в воздухе, зависнув над самым краем керамики, даже когда она уже надежно стоит на досках. Я сжимаю челюсти. «Знаю, что ты сейчас снова погрузился в свои мрачные мысли…» Заставив себя отпустить тарелку, я медленно выпрямляюсь и до самого дна прячу сжатые кулаки в карманы. Блять.