Призракам и Гравитации

Кит

Прошлой осенью я почти весь сезон кружил в радиусе сотни километров по штату Вашингтон. Так долго на одном месте я еще не задерживался. Обычно я нигде не оседал. Нигде, кроме Вашингтона. А точнее Порт-Таунсенда. Каждые несколько дней я уезжал, но не проходило и пары суток, как мой потрепанный фургон снова парковался где-нибудь на его улицах. Именно там я и встретил Марвина и Джона. Марвин – огромный, широкоплечий мужик с выбрито-лысой головой и шрамом над верхней губой, навсегда искривившим его рот в подобии сурового оскала. А Джон – мягкий пианист, который без памяти его любил. Марвин был бывшим морпехом. Служба угадывалась в том, как он просыпался каждый день ровно в одно и то же время. В том, как безупречно ровно выстраивал свою обувь, или в том, как инстинктивно выпрямлял спину, стоило Джону произнести его имя. Со стороны он казался грубым и непреклонным, во всем, за что только мог зацепиться взгляд, но в длинных изящных руках Джона таял, превращаясь в абсолютно податливую глину. Они были как масло и вода. Они не должны были смешиваться. Они и не смешивались. И том-то крылась их завораживающая красота. Каждый оставался в точности самим собой, но их жизни все равно сливались в один неразделимый поток. Джон был ярким, переливающимся всплеском в кристально-строгом мире Марвина. Я ловил себя на том, что возвращаюсь к ним снова и снова. Было что-то до щемящей боли прекрасное в возможности наблюдать за их миром, пусть даже оставаясь снаружи, лишь украдкой заглядывая внутрь. А началось все в тот день, когда моему фургону потребовался бензин, мне еда, а моему пустому бумажнику хоть какие-то деньги. Звонить домой и просить о помощи мне было слишком стыдно. В очередной раз. Мой дом на колесах держался на одних только парах бензина и отчаянной надежде. Мне нравится думать, что Фиона дотянула до парковки автозаправки лишь потому, что я сидел за рулем и изо всех сил ее подбадривал. Припарковавшись, я победно выдохнул, а затем мне пришлось собрать волю в кулак и решать, как быть дальше. Поиски выхода заставили меня бесцельно брести по улицам, пока я не наткнулся на магазинчик под названием «Замки и ключи». Я чуть было не прошел мимо, как проходил мимо десятков других дверей в тот день, но броская надпись «ТРЕБУЕТСЯ ПОМОЩНИК» заставила меня замереть, сделать шаг назад и заглянуть в окно. Первым делом я увидел мужчину средних лет с русыми, песочного оттенка волосами, и он смеялся, запрокинув голову. А затем я заметил, что его здоровая рука, вторая покоилась в медицинском фиксаторе, лежала на плече настоящего человека-горы. Человек-гора сидел на банкетке, которая казалась комично крошечной для его габаритов, и играл на пианино. Если судить по мужчине за его спиной, по тому, как он со смехом качал головой, можно было безошибочно догадаться, что пианист из здоровяка был никудышный. В магазинчике стояло несколько пианино самых разных форм и размеров. А за прилавком высилась стена, сплошь увешанная дверными ручками и замками. Русый мужчина наклонился и звонко чмокнул второго в макушку, отчего тот запрокинул голову для уже настоящего поцелуя. Именно в этот момент они меня и заметили. Я стоял, прижавшись ладонью к стеклу, и пялился на них, как один из тех мультяшных персонажей, у которых глаза вылезают из орбит в форме сердечек. Каждое мгновение, проведенное с ними, разбивало мое сердце вдребезги, а затем бережно собирало его заново. Джон перенес операцию на запястье, а Марвин мучился со спиной. Им требовалась помощь на время восстановления. И той помощью оказался я. Хотя слово помощь я использую с очень, ооочень большой натяжкой. Если начистоту, я даже не знаю, почему они меня оставили. Я из тех парней, что с легкостью перепутают отвертку с гаечным ключом. В общем-то, и путал. Марвин приходил в полное недоумение, а Джона бесконечно забавлялся. — Нынешняя молодежь вообще хоть что-то умеет? — спросил он тоном, лишенным всяких шуток, настолько серьезно, что я невольно рассмеялся вместе с Джоном. Марвин потратил две недели, объясняя мне разницу между инструментами и обучая ими пользоваться. Так что теперь я знаю, чем корончатая гайка отличается от шплинта, большое спасибо. Но что гораздо важнее... они показали мне, как выглядит настоящая любовь между двумя мужчинами. Не то чтобы любовь между парнями в чем-то отличалась. И в том-то и крылась вся суть. Она нежная. Она всеобъемлющая, огромная и полная до краев. Она может оглушать даже в полной тишине, и может быть безмолвной, когда взгляды встречаются поверх стола, окруженного смеющимися людьми. Джон рассказывал, как любил Марвина всю свою жизнь. Марвин же посмотрел на него иначе лишь когда им обоим перевалило за сорок, имея за плечами брак, двоих детей и развод. Джон был готов провести остаток дней, любя мужчину, который питал к нему лишь платонические чувства, потому что... — Боль была неизбежна. Но я мог выбрать, от чего мне будет больно, и я бы ни за что не выбрал жизнь, в которой нет его, — сказал он тогда. Он сам выбрал свое бремя. Джон стоял рядом с Марвином в качестве шафера на его свадьбе. Качал на руках малышей, которых любимый им мужчина завел с женой. Он решил любить Марвина самой чистой, самой бескорыстной любовью, пока однажды Марвин не посмотрел на него в ответ. И не увидел по-настоящему. Марвин только закатил глаза, когда вышел на крыльцо и застал меня рыдающим в бумажный платок, а Джона улыбающимся, покачивающим нас на качелях и мягко поглаживающим меня по плечу. Когда я наконец уехал, наблюдая в зеркало заднего вида, как они машут мне вслед, я больше не возвращался. Они причиняли слишком много боли. Никогда не забуду, как Джон смотрел на Марвина. Или как никакой, даже самый глубокий шрам не мог помешать губам Марвина растягиваться в улыбке каждый раз, когда он говорил с Джоном. А еще я никогда не забуду, как менять дверные ручки. Тогда я чувствовал себя пацаном, на которого орет отец, требуя просто держать фонарик вот в этом самом месте, которое в любую секунду изменится без предупреждения, но ты просто обязан все предвидеть. Перейдя на шаг у подножия лестницы, я вытаскиваю наушник как раз вовремя, чтобы услышать, как Боуэн чертыхается. Он стоит на коленях перед дверью, а рядом с ним на досках крыльца разложены какие-то инструменты и дверная ручка. Я тяжело дышу, как загнанный пес, ступни горят огнем от еще не заживших мозолей. Но в голове царит та приятная, ватная легкость, что всегда приходит после хорошей пробежки. Наверное, первая же ступенька выдает мое присутствие, потому что, когда дерево скрипит под моим весом, Боуэн оглядывается. Он быстро, скользящим движением окидывает меня с ног до головы своими голубыми глазами, и от его взгляда у меня внутри все переворачивается. Так же быстро, как и посмотрел, он молча отворачивается к своему занятию. — Что делаешь? — спрашиваю я просто для того, чтобы заполнить тишину. Совершенно очевидно, что дверная ручка одерживает над ним победу. Знакомо. Его лицо раскраснелось от раздражения. Один из тех редких случаев, когда Боуэн краснеет. Не от смущения, а от неподдельной злости. — Мои пальцы слишком здоровые для этого блядского штифта, — рычит он. Утерев лицо рукавом, я поднимаюсь по оставшимся ступенькам, и впервые с того момента, как он разбудил меня на причале, я вторгаюсь в его личное пространство. Кажется, волоски на моих ногах встают дыбом, когда я останавливаюсь рядом с ним. — Помочь? — предлагаю я. — Нет, — сухо отрезает Боуэн. Он снова пытается удержать крошечный штифт на ладони, а затем ухватить его кончиками пальцев. У него ручка старого образца, здесь все не так интуитивно понятно, как в современных моделях. Именно благодаря таким капризным механизмам слесари никогда не останутся без работы. — Я уже менял такие. Давай помогу, — настаиваю я. — Нет, — повторяет он, затем глухо стонет и роняет голову между плеч, потому что раздается безошибочно узнаваемый звон чего-то мелкого, ударившегося о деревянный пол. Случалось ли вам ронять что-то мелкое и вы видите, как оно падает, но когда пытаетесь найти, вещь словно сквозь землю провалилась? Ага. Вот так Боуэн и оказывается на четвереньках, а мне только и остается, что смотреть куда угодно, лишь бы не на него. Ведь я всего лишь человек, ясно? Молодой, здоровый парень. Моя выдержка на один день имеет свои пределы. Голого Боуэна было более чем достаточно. А теперь Боуэн ползает на четвереньках, и то, как эти шорты облегают его нереально рельефную задницу..? Кажется, здесь становится слишком душно. — Нашел, — произносит он, скорее обращаясь к самому себе, чем ко мне. Он снова неловко возится с деталью, и я, наконец, присаживаюсь рядом на корточки, сверля его взглядом. — Перестань упрямиться и дай сюда, — не выдерживаю я. — Я же сказал, что умею. На его лице читается абсолютное недоверие, но он все же протягивает руку и роняет крошечную металлическую детальку мне на раскрытую ладонь. Я предпочитаю проигнорировать то, как именно он ее положил. Словно намеренно избегая малейшего соприкосновения с моей кожей. Издав кряхтящий звук, он поднимается на ноги, а я переползаю на то место, где он только что был. Здесь дерево под моими коленями кажется куда теплее. Жалко ли то, что я испытываю легкий трепет от одной лишь мысли, что стою на коленях там же, где и он? Знаете что? Не отвечайте. От усердия я высовываю кончик языка и пытаюсь представить, будто Марвин нависает у меня над душой, а я изо всех сил стараюсь не облажаться. — У Марвина были огромные пальцы. Но у него никогда не возникало проблем, — бормочу я и едва не роняю штифт, шумно выдыхая с облегчением, когда он чудом падает обратно мне в ладонь. — Кто такой Марвин? — спрашивает он. — Один парень, — рассеянно отзываюсь я, а затем расплываюсь в торжествующей улыбке, когда штифт идеально встает на свое место. — Да, блять! — подпрыгнув, я вскидываю руку в воздух. — Дай пять, чувак! И он, разумеется, не дает мне пять. — Парень? — переспрашивает Боуэн. — А что такое? — Марвин. — Ах, ну да. Один парень, с которым я познакомился в Вашингтоне. — С огромными пальцами? — уточняет он. Наморщив нос, я непонимающе щурюсь на него. — Ну да? У него отлично получалось просовывать их в узкие отверстия. Глаза Боуэна слегка расширяются, а затем он резко отворачивается и сбегает по ступенькам. Еще секунд десять я морщусь от замешательства, прежде чем сказанная мною фраза медленно, словно в замедленной съемке, прокручивается в моем расплавленном мозгу. И тут уже мои собственные глаза лезут на лоб. Оооу. О нет. — Боу! — выдыхаю я, едва не кубарем скатываясь по лестнице следом за ним. Он уже огибает хижину и направляется к сараю. — Я не намекал на анал! — кричу я ему в спину. Боуэн оглядывается на меня с абсолютно невозмутимым видом. — Чувак. Ты ведь именно так и подумал, да? Узкие отверстия прозвучали слишком по-анальному. Но я вообще не имел в виду задницу, Марвин был… — Кит, заткнись, — сухо обрывает он. — Понял. Да, пожалуйста, завали ебало, Кит. Боже милостивый. — Но даже если бы и был, какая разница? Я, между прочим, наслышан о твоих сексуальных похождениях, — не унимаюсь я. Кажется, мне нужно срочно бежать в ближайшую исповедальню за то, что я вообще произнес слова моя задница и Марвин в одном предложении. Какую часть слова «заткнись» ты не понял, Кит? Проклятье. — Уж точно не от меня, — бросает он. Я по-прежнему плетусь на три шага позади. — Ой, да ладно тебе, мы все слышали Делейни в тот раз. Не нужно обладать богатой фантазией, чтобы все понять. Боуэн сжимает челюсти, а у меня сводит живот от одних лишь воспоминаний. — Но друзья ведь так и делают, правда? — спрашиваю я, слегка задыхаясь. — Обсуждают пальцы в заднице и то, как громко стонала во время секса моя школьная подружка? — язвительно парирует Боуэн. Мое лицо просто пылает. Дай моему воображению волю, и оно бы сейчас забрело в такие дебри, о которых мне абсолютно точно не следует думать. Поэтому я обеими руками хватаюсь за возможность сменить тему. — Но она ведь была не просто твоей школьной подружкой, так? Йен говорил, что кто-то разбил Боуэну сердце при расставании, и именно поэтому он переехал сюда, в хижину. Он всегда любил Делейни. Всегда. Боуэн не отвечает, а просто он распахивает дверь сарая и выкатывает оттуда небольшой аппарат с длинной насадкой-шлангом. Мойка высокого давления? — Что ты собираешься с ней делать? — спрашиваю я. Он переводит взгляд на меня, затем снова на мойку, и всем своим видом демонстрирует: «А сам как думаешь, придурок?». — Вы снова вместе? Я удивлен своим громким выпадом ничуть не меньше самого Боуэна. Он резко вскидывает голову, впиваясь в меня взглядом, а я лишь несколько раз часто-часто моргаю. — С Делейни? — переспрашивает он безжизненным тоном. — С Делейни? — повторяет он, на сей раз медленнее, словно пытаясь заставить меня осознать всю абсурдность вопроса. На самом деле я совершенно не хочу знать. Джон ездил в отпуск с Марвином, его женой и детьми, Кит. Соберись. Ты сможешь выслушать о его отношениях. — Да. С Делейни. Боуэн с силой трет лицо обеими руками, качает головой и хватается за ручку мойки, но ему приходится слегка наклониться, чтобы потащить ее за собой. Смотря ему вслед, я не двигаюсь с места, пока он не проходит половину пути обратно к большому дому, лишь тогда мои ноги снова обретают способность шагать. — Ну и? Ты мне не ответишь? Когда я нагоняю его, Боуэн уже наполняет бак со стороны водопроводного крана. — Не планировал. — Почему? Боуэн тяжело вздыхает, перекрывает воду и поворачивается ко мне. — Давай договоримся не обсуждать Марвина, который то ли засовывал в тебя пальцы, то ли нет, и Делейни, окей? Он не ждет моего ответа, а просто начинает катить мойку к фасаду хижины. В спешке устремившись за ним, я едва не спотыкаюсь о камень. — Боуэн, Марвину было где-то пятьдесят семь лет! — восклицаю я. — Господи Боже, Кит, — Боуэн наконец смотрит на меня, и в его взгляде читается неприкрытое отвращение. — Он был женат! В ответ на мои слова он лишь достает сигарету, прикуривает и, не сводя с меня тяжелого взгляда, глубоко затягивается дымом, а затем снова принимается возиться со своей мойкой. Я почувствовал, что от меня просто отмахнулись.

***

Достаточно провести пару ночей в месте, которое по размерам превосходит тесный шкаф, и внезапно фургон перестает казаться уютным хипстерским убежищем, превращаясь в заржавевший склеп. Я старался не присматриваться к нему слишком внимательно, ведь куда проще было притворяться, будто спертый воздух и заваленные хламом углы лишь часть его особого шарма. Но теперь я смотрел на него совсем другими глазами. Боуэн заходил сюда. Он видел въевшееся пятно на выцветшем бежевом ковролине там, где я выронил банку с соусом и не успел ее поймать. Видел гирлянды, едва держащиеся на скотче, и боковые панели, небрежно стянутые изолентой. Он никак не мог не заметить мою кровать в задней части салона, которую отец когда-то приподнял над полом и простыни, которые слишком давно не стирали. Чеки из полюбившихся мне мест, которые я хранил в мутной стеклянной банке. И еще одну стеклянную банку, доверху набитую исписанными клочками бумаги. Воспоминаниями, которые я не мог забыть, но о которых невыносимо было думать. Доктор Мартин как-то сказал, что иногда нужно просто дать мысли возможность подышать, признать факт ее существования, и тогда отпустить ее станет намного легче. Иногда помогало выплеснуть их на бумагу. Фотографии нашей жизни приклеены здесь к каждой стене. Той жизни, которую я оплакивал в этих стенах долгих два года. Пусть я и дышал, но на самом деле все время жил в настоящем гробу. И Боуэн зашел сюда, увидел все. Он проник внутрь, собрал то, что счел важным, и отнес в хижину. Не уверен, что именно выбивает воздух из легких... мучительный стыд или неловкость. А может, все дело в том, как обрывается все внутри и сердце болезненно подпрыгивает к горлу, когда я замечаю свой потрепанный блокнот, небрежно распластанный на полу возле кровати. В голове вспыхивает образ Боуэна, как он сутулится на той самой постели, где я провел бесконечные ночи, рыдая по нему, и держит в руках мое кровоточащее сердце, облаченное в слова. К горлу подступает едкая желчь, и я до крови счесываю голень о край дверцы, в панике пробираясь к блокноту. Я чуть было не опустил взгляд, чтобы прочесть, какие именно слова он мог увидеть. Какая там была запись? Письмо к его брату? Или исступленный поток мыслей и чувств, которым больше некуда было деться? Не хочу знать. С громким хлопком я захлопываю тетрадь и трясущимися руками заталкиваю ее под кровать, а затем пулей выскакиваю из фургона, словно он вот-вот меня раздавит. Скинув кроссовки, я сдираю носки и отчаянно пытаюсь применить дыхательные техники, которым меня учили в рехабе. Медленный вдох через нос. Выдох через рот. Трава теплая. Небо синее. Ткань футболки мягко касается кожи. Ветерок холодит покрытое испариной лицо. Мойка высокого давления за моей спиной гудит. Мое сердце оглушительно колотится. Я перечисляю про себя образы, звуки и тактильные ощущения, пока удушающая волна тревоги не отступает ровно настолько, чтобы пульс перестал болезненно отдавать в висках. Все в порядке. Но нет. Совсем нет. Потому что Боуэн стоит на крыльце с этой ебаной мойкой, и я вижу верхнюю треть двери. Она больше не зеленая. Рефлекторно я поджимаю пальцы на ногах, зарываясь в сырую землю. Словно предчувствуя, что сейчас произойдет, я отчаянно пытаюсь удержать себя на месте. Оцепенение длится до тех пор, пока мне не приходится судорожно втянуть воздух, чтобы не потерять сознание от нехватки кислорода. Вздох разрушает хрупкую недвижимость момента, и я срываюсь с места. Пространство между мной и хижиной словно одновременно сужается и растягивается. Деревья, небо и весь остальной мир сливаются в туннель, в конце которого остается только Боуэн, безжалостно смывающий память. — Да ладно вам, мама Майер! Цвет идеальный. Настоящий зелено-болотный, как у Шрека. Кто вообще не любит Шрека? Если вы скажете, что не любите Шрека, мне придется всерьез задуматься, кому я доверяю воспитание моего лучшего друга. Она будет идеальным цветовым пятном для нашего болота! — Он похож на гороховый суп, — со смехом откликнулась мама, толкая тележку в следующий ряд. Бретт семенил следом, крепко прижимая банку с краской к груди. Она не просто так стояла на полке уцененных товаров. Оттенок был поистине тошнотворным. — Гороховый суп... прекрасно, — мечтательно выдохнул он, с таким придыханием, будто говорил о картине Микеланджело, а не о чем-то, подозрительно напоминающем детскую неожиданность. Спустя три часа мы с ног до головы были перемазаны этой краской и валялись, содрогаясь от хохота, перед свежевыкрашенной дверью. — Боуэн, — хрипло выдавливаю я, замерев у подножия лестницы. Он уже смыл почти половину краски сверху. Из-за надрывного рева мотора он меня не слышит, и уж точно не способен разобрать, как его имя отчаянной молитвой бьется в моих мыслях. — Прекрати, — выдавливаю я громче, едва не срываясь на крик. Боуэн бросает на меня быстрый взгляд через плечо. Должно быть, его заставляет насторожиться моя окаменевшая, натянутая как струна поза, а может, он улавливает призраков прошлого в моих глазах, потому что хмуро сдвигает брови к переносице. — Что случилось? — спрашивает он, убирая палец со спускового крючка шланга. — Краска… — шепчу я, до боли впиваясь ногтями в ладони. — Ты смываешь краску. Он переводит взгляд на многострадальную дверь, а затем возвращается к моему лицу. — Ну да. В том-то и смысл, — отзывается он. В том-то и смысл. Судорожно разжав пальцы, я вытираю влажные ладони о штаны, а после резко зачесываю волосы назад, прочь со лба. Я крепко сжимаю пряди у самых корней, ненавидя то удушливое, покалывающее ощущение, расползающееся по коже головы. Кажется, будто вся кожа на моем теле натянулась до предела. Словно я превратился в тонкую резиновую ленту, которая вот-вот с треском лопнет. — Мы с Бреттом… Мы… Краска, — к концу фраза окончательно затихает, превращаясь в едва различимый шепот. Но Боуэн уже полностью развернулся ко мне. Мы смотрим друг на друга. Смотрим. Друг на друга. Он негромко прокашливается и опускает пистолет мойки на пол. Его ботинки промокли насквозь, как и все крыльцо. Вода стекает по ступеням бурными ручьями, устремляясь прямо к моим босым ногам. Боуэн снова впивается в меня взглядом и делает шаг вперед, пока не замирает на самом краю дощатого настила. Одной ногой он слегка подается вперед, словно готовый соскользнуть вниз, но в последний момент останавливается. — Тебе нужно дышать, Кит. — Пытаюсь, — сипло выдавливаю я. — Постарайся получше, — тихо говорит он, а затем сам делает медленный, размеренный вдох через нос. И плавно выдыхает через рот. Снова. И снова. Небо синее. Птицы поют. Трава под ногами теплая. Но мое сердце колотится слишком громко. — Ты помнишь мою первую паническую атаку? Боуэн не делает ни единого движения, но почему-то его тело словно каменеет еще сильнее, едва мой вопрос достигает его ушей. Он устремляет взгляд куда-то вдаль, на подернутую рябью озерную гладь, и глубоко прячет руки в карманы. И как раз в тот миг, когда я уже мысленно готовлюсь к тому, что он снова оставит меня наедине со звенящей пустотой, как обожает поступать, Боуэн приоткрывает губы. Резкий, оглушительный треск телефонного звонка безжалостно рассекает тишину прежде, чем его голос получает хоть малейший шанс прозвучать. Выудив мобильный из заднего кармана, он быстро переводит взгляд со светящегося экрана на мое лицо. Мне невыносимо оставаться здесь и проверять, ответит ли он тому, кто настойчиво требует его внимания, или предпочтет разделить хрупкое мгновение со мной. Со мной. Низко опустив голову, я быстро поднимаюсь по ступеням, намеренно отводя глаза от ободранной двери, когда распахиваю ее, чтобы скрыться в спасительном полумраке дома. — Неважно, — роняю я с горькой, самоуничижительной усмешкой. Я не остаюсь, чтобы проверить, ответит ли он хоть что-то. И так знаю, что не ответит.