Призракам и Гравитации

Кит

Дорогой Б,

Я почти забыл, какими невыносимыми могут быть по-настоящему тяжелые дни. В последнее время между такими срывами в глухую тоску проходят целые недели. Наверное, я просто свыкся с вялотекущей, фоновой паршивостью своего существования. Но непрекращающийся, тянущий обратно гул тоски по дому сменился почти невыносимой агонией... болью от столкновения лицом к лицу с тем, что я потерял. Разверзшаяся пропасть между «тогда» и «сейчас» просто швырнула меня за край.

Понятия не имею, как починить то, что сам же разрушил, и возможно ли вообще. Но если есть хотя бы призрачный шанс, что однажды Боуэн посмотрит на меня хоть с каплей прежней теплоты… я обязан попытаться.

Мне так не хватает моего лучшего друга.

К тому же, он не вышвырнул меня за дверь, так что, наверное, подобный шаг можно считать началом?

Я безумно по нему скучаю, а он всего в нескольких шагах, прямо по ту сторону коридора.

Пожелай мне удачи, Б.

***

От одной только мысли о том, чтобы надеть обувь, мне захотелось разрыдаться... по-настоящему, горючими слезами. На обеих ногах, сбоку от больших пальцев, вздулись волдыри размером с виноградину, а подошвы и вовсе превратились в одно сплошное саднящее месиво. Полагаю, именно подобного и стоило ожидать после многочасовой беготни в дерьмовых кроссовках. Пришлось с величайшей осторожностью сползать с кровати и, переваливаясь, словно пингвин, ковылять из комнаты через коридор в ванную. Впрочем, надо отдать должное... физическая боль служила отличным отвлекающим маневром. Но невозможно было игнорировать тревожный, замирающий стук сердца, когда ко мне вернулось полное осознание реальности еще до того, как я открыл глаза. Я почувствовал его запах прежде, чем вспомнил, где нахожусь и, сильнее прижав подушку к груди, я медленно разомкнул веки. Да, я все-таки в хижине. Глаза саднило после вчерашнего эмоционального перегруза, а тело нещадно ныло от того ада, через который я его протащил. Я представлял собой жалкое зрелище. Абсолютная развалина, как снаружи, так и внутри. Мне нужен душ и необходимо съесть что-то, кроме сладкого печенья или протеинового батончика. Глоток воды и, пожалуй, полноценная лоботомия, чтобы выскоблить из мозга воспоминания о вчерашнем дне, пришлись бы как нельзя кстати. Но я довольствовался тем, что нацарапал письмо Бретту на клочке бумаги, найденном в прикроватной тумбочке, и позволил себе насладиться забытым ощущением настоящей постели. Я не спал в кровати целых два года. Кто бы мог подумать, что первая кровать, в которой я усну, окажется на расстоянии полу вздоха от Боуэна? После ночи, когда мы орали друг на друга, после того, как я рыдал и распускал при нем сопли. Отличная работа, Кит. И сейчас я слышал, как он бродит там, за дверью. Мне нужно сходить в фургон и взять сменную одежду, но от одной только перспективы столкнуться с ним лицом к лицу меня вот-вот покроет нервной сыпью. Не будь плаксивой сучкой. Закатив глаза на самого себя, я спрыгиваю с кровати. Добежав до двери, я кладу ладонь на прохладную металлическую ручку, но тут же отдергиваю руку и резко разворачиваюсь, начиная нервно мерить шагами тесное пространство комнаты. — Ты ведешь себя нелепо, — бормочу я себе под нос. — Просто выйди туда и скажи: «Эй, Боуэн, как жизнь?» — я обкусываю заусенец и морщу нос. — Просто будь нормальным хоть раз в жизни, Кит. Нет, будь Майером. Не Китом. Кит постоянно ревет, а Майер – кремень, он не плачет. Кивнув собственным мыслям, я снова поворачиваюсь к двери, но не успеваю сделать и двух шагов, как меня опять разворачивает на сто восемьдесят градусов. — «Боуэн, дружище. Замутим перекусить и… посмотрим футбол?» — меня передергивает от стыда, и я отчаянно тру лицо ладонями. Разве футбол вообще показывают летом? — Какого хрена я творю? — злобно шиплю я на себя. Начало просто потрясающее. — Просто будь, блядь, крутым, Кит! Схватившись за дверную ручку, я распахиваю дверь с такой силой, что она с грохотом отлетает в стену. Разумеется, именно в этот момент Боуэн выходит из своей комнаты прямо напротив, а в зубах у него зажато яблоко. — Как сам, Боуи! Срубаем чего-нибудь вместе? — воплю я. Боуэн удивленно приподнимает вверх свои темные брови, а затем откусывает яблоко, переводя тяжелый взгляд с моей растянутой улыбки на мое тело, которое буквально вибрирует от внутренней паники в его слишком большой для меня одежде. — Ты в... норме? — спрашивает он с набитым ртом, а затем медленно жует, продолжая сверлить меня вопросительным взглядом. Мне хочется немедленно уползти обратно в спальню и слиться с полом на всю оставшуюся вечность. Боуи?!? Господи Боже, просто прикончи меня прямо здесь. — В полнейшем поряде, чувак. Сам как? На долю секунды он щурится, а затем просто качает головой и направляется по коридору на кухню. Услышав хруст очередного откушенного яблока, плетусь за ним следом исключительно потому, что вернуться сейчас в комнату было бы каким-то образом еще более унизительно. Он распахивает дверцу холодильника, пока я выдвигаю стул и сажусь за крошечный обеденный столик лицом к кухне. Мои ноги в буквальном смысле трясутся. Только что я собственноручно снабдил себя боеприпасами для панических атак в два часа ночи на ближайшее десятилетие. Выходка будет крутиться у меня в голове на репите глухими ночами... и очень скоро. — Было странно, — признаю я, тяжело вздыхая. Боуэн лишь невнятно хмыкает, бросая на меня короткий взгляд, прежде чем начать выставлять на столешницу вереницу случайных продуктов. Он не произносит ни слова, лишь отдает короткую команду умной колонке в углу включить музыку и шумового буфера оказывается достаточно, чтобы убить давящую тишину и заглушить ту неловкость, что повисла вокруг меня огромным удушливым пузырем. Спорим, у меня на лице до сих пор красуется какое-нибудь грязное пятно. Ну так, для полноты картины. Щеки обдает жаром, и я незаметно тру их рукавом, не сводя глаз с Боуэна. Он отбивает пальцами ритм по столешнице, едва заметно кивая головой в такт звучащей мелодии. Он делал так всегда. Барабанил по воздуху, качал головой под песню, которая порой играла только в его собственных мыслях. Сегодня его волосы собраны в низкий пучок, а на голову задом наперед натянута бейсболка. Майка без рукавов открывает вид на загорелые мышцы и татуировки, которых у него раньше не было. Сердце испуганно дергается в груди, когда он издает низкое, бархатистое мычание себе под нос, и я прочищаю горло, ерзая на стуле. — Тебе помочь? — заставляю я себя спросить. Он даже не трудится обернуться, просто качает головой и разбивает очередное яйцо в миску перед собой. Затихнув, я просто... наблюдаю. Он двигается здесь так, словно здесь – его родной дом. Все читается в той уверенной легкости, с которой он перемещается вдоль тумб, в том, как не глядя цепляет вилку или закрывает дверцу шкафчика ногой. Мне до смерти хочется спросить, как хижина стала его собственностью, но не уверен, что он сможет дать ответ, который не причинит мне боль. Сейчас вся ситуация – один сплошной, болезненно пульсирующий синяк, поэтому я держу рот на замке. Вскоре он подходит к крошечному столику, ставит передо мной тарелку и опускается на пустой стул напротив. — Ты приготовил мне завтрак? — недоверчиво спрашиваю я. Не поднимая головы, он одаривает меня взглядом исподлобья, и мои внутренности стягивает тугим узлом. — Ты научился готовить? — Нет. — Тогда... — он красноречиво кивает на мою тарелку, и в этот момент мой живот призывно урчит. Громко. Взяв вилку, я пробую крошечный кусочек омлета, тут же издавая непроизвольный стон, когда маслянистое, сырное великолепие взрывается на вкусовых рецепторах. И тут остатки самообладания летят к хренам собачьим. Я набрасываюсь на еду, как изголодавшийся зверь. — Помнишь, как ты злился на меня в то лето? Я тогда приготовил тебе яичницу в качестве извинения, — спрашивает он, и я кожей чувствую его тяжелый взгляд, но продолжаю старательно изучать свою тарелку. — И я до сих пор твердо стою на том, что ты физически не мог почувствовать вкус ванили, — мягко произношу я, ковыряя вилкой последние кусочки. Затем я беру тост и поднимаю глаза, обнаруживая, что Боуэн пристально, не мигая смотрит на меня. Он откусывает от своего куска хлеба, и у меня возникает стойкое ощущение, будто мы сошлись в негласном поединке в гляделки. Кажется, меня испытывают на прочность, провоцируют, желая проверить, сдамся ли я и отведу взгляд первым. Я уже смирился с мыслью, что он проигнорирует мою робкую прогулку по аллее памяти, но вдруг он шумно втягивает носом воздух и откидывается на спинку стула, продолжая сверлить меня глазами. — Мне стоило заставить тебя извиняться во второй раз за одну только мысль о том, что в омлет можно плеснуть ванильное миндальное молоко. Затем он подхватывает свою тарелку и поднимается, и посуда со звоном опускается в раковину. — Посуду моешь ты. И вот так просто он исчезает.

***

Он велел вымыть посуду, и я мою. Губка выписывает по тарелке бессмысленные круги, ведь все мое внимание приковано к тому, что происходит за окном. Солнце стоит уже высоко и, держу пари, после ночного ливня на улице теперь царит плотная, душная влажность. Я знаю, что земля раскисла, ведь Боуэн уже пару раз недовольно морщил нос, разглядывая свои перемазанные в грязи ботинки. Впрочем, даже такое не остановило его от того, чтобы снова развернуть здесь бурную деятельность. С этого ракурса мне не видно ни самой хижины, ни сарая, но он находится прямо на линии моего обзора. Выдавив на тарелку еще немного средства, я снова берусь за губку. Из той же крошечной колонки, что и вчера, надрываются Bad Omens, но сейчас Боуэн слишком поглощен работой, чтобы отбивать ритм по воздуху. Склонившись над столом спиной ко мне, он что-то тщательно вымеряет. Сегодня на нем спортивные шорты, и по всем законам логики они не должны сочетаться с тяжелыми рабочими ботинками, но на нем все почему-то работает. Я абсолютно точно не пялюсь на него. Просто... наблюдаю. Сполоснув тарелку, я отправляю ее в сушилку и берусь за следующую. Боуэн сидит на корточках, роясь в маленьком ящике для инструментов на земле, и мое тело само собой подается ближе к окну. Если бы я не упирался бедрами в столешницу, то наверняка прижался бы носом прямо к стеклу. Издав тихий стон, я опускаю взгляд и, быстро расправившись с оставшейся посудой, которую он испачкал во время готовки, поспешно отшатываюсь от окна. Без его музыки в хижине повисает давящая тишина. Находиться здесь теперь кажется еще более странным, чем в тот, первый вечер. Зная, что здесь – его дом, я чувствую себя так, словно беспардонно сую нос в чужую жизнь. Моей выдержки терпеть тишину и рой вопросов, которые я вряд ли имею право задавать... хватает ненадолго. Схватив полотенце и бутылку воды, я выхожу на улицу. Быстрая остановка у фургона, чтобы переодеться, а затем я иду к озеру так быстро, как только позволяют мои ноющие стопы. Подальше от соблазна выставить себя перед Боуэном еще большим идиотом, навстречу воде, которая манит, словно зовет меня по имени. С каждым шагом по знакомой тропинке прочь от хижины внутреннее напряжение отпускает. Легкие дышат свободнее, мысли проясняются. Деревянный пирс мягко поскрипывает под ногами, и тугой узел в животе наконец-то распутывается. К тому моменту, как я дохожу до самого края, позволяя глазам жадно впитывать вид искрящихся на воде солнечных бликов, я чувствую себя спокойнее, чем за все утро. Боуи? Я фыркаю. Фырканье переходит в смешок, а затем я уже смеюсь в голос и, откинув голову назад, подставляю лицо небу. Здесь остается либо смеяться, либо плакать, а с меня, пожалуй, пока хватит слез. Бретт бы сейчас уже рыдал от смеха. — Чувак, ты обязан поделиться шуткой, — выкрик звучит настолько неожиданно, что я резко поворачиваю голову на звук, и смех замирает у меня на губах. Йен находится чуть поодаль, ближе к своей части участка. На нем только плавки, ноги опущены в воду. Заметив мой взгляд, он радостно машет мне, и я машу в ответ. — Доброе утро, — удается мне крикнуть ему. Он улыбается еще шире, сверкая жемчужной белизной, а затем проворно вскакивает на ноги и прыгает в озеро. Стоя на краю пирса, я наблюдаю, как он плывет в мою сторону. Его светлые волосы потемнели от воды, и, вынырнув на поверхность, он зачесывает их со лба назад. Он хватается за край настила, почти касаясь своими пальцами моих ног, и смотрит на меня снизу вверх все с той же ослепительной улыбкой. Йен невероятно привлекателен. Думаю, он и сам знает, что хорош собой, но он не из тех красавчиков, которые надменно выпячивают грудь и ведут себя как мудаки. Мне вообще кажется, что в теле Йена нет ни одной мудацкой косточки. Ну, разве что одна... — Привет, сосед, — он дразняще брызгает в меня водой свободной рукой, а затем отталкивается от пирса и плывет на спине. — Давай сюда, мужик. Вода просто идеальная. Йен безмятежно покачивается на воде и, раскинув руки в стороны, улыбается небу. Он из тех парней, для которых солнце, кажется, светит как-то по-особенному. Как для Бретта. Какое-то время я просто смотрю на него, а затем, с шумом втянув воздух, ныряю следом. Вода оказывается ни хрена не идеальной. Не веря своим ощущениям, я возмущенно отфыркиваюсь, а Йен заливается раскатистым, искренним смехом. — Лжец, — обвиняю я его, крепко стиснув зубы, и растираю заледеневшие предплечья. — Да уж, пиздец как холодно из-за ливней, — он снова смеется, и на сей раз я ловлю себя на том, что смеюсь вместе с ним. Когда наш смех стихает, он склоняет голову набок, и на его лице вместо лучезарной улыбки появляется куда более тонкая, почти задумчивая ухмылка. — Ты выглядишь иначе, — говорит он, отойдя в воде на пару шагов. — В плане? — я выдавливаю еще один смешок, но чувствую себя так, словно меня разглядывают под микроскопом. — У тебя во взгляде то же самое выражение, что было у Боуэна, когда он переживал расставание. Тебя бросили, или ты сам ушел? — он пожимает плечами и переводит взгляд куда-то мне за спину, в сторону домиков. Домиков Боуэна. Внутренне я тут же вскакиваю на ноги, истошно вопя: «Когда? Почему? Кто?» — А ты до жути прямолинеен. Может, у меня рыбка сдохла, — внешне же я приподнимаю брови, отчаянно надеясь, что лицо сохраняет безмятежное и легкое выражение. Или мой лучший друг умер, забрав с собой половину моей души, а потом я напивался до беспамятства и потерял все остальное, что имело для меня хоть какое-то значение. Если у Боуэна был точно такой же взгляд, мне жизненно необходимо узнать, кто разбил ему сердце, пока меня не было. — Неа, я знаю подобный взгляд. Ты ведь гей, да? — Йен усмехается и в шутку плескает в меня водой. — У тебя вообще фильтры есть? — я брызгаю в него в ответ. — Не особо. А какой смысл? — он снова пожимает своими широкими плечами. — Мы все живем одну-единственную жизнь, хотим того или нет. Зачем тратить время, цепляясь за всякое дерьмо, если можно просто говорить то, что хочешь сказать? — Кто тебе сказал, что я гей? — Чувак... — он щурится, едва заметно улыбаясь. — Что? — Чувак! Ну давай серьезно, — он заливисто хохочет и начинает плавать вокруг меня, а затем перестает грести и внимательно вглядывается в мое лицо. Что бы он там ни увидел, оно заставляет его смеяться еще громче. — Ну, во-первых, Боуэн сказал мне. Очевидно же. А во-вторых, ты прям вообще не палишься. Уверен, что каждая моя мышца покраснела по отдельности, когда на днях ты смотрел, как я вылезаю из пикапа. Ты так откровенно пялился на каждую из них. — Боже мой, я не пялился на тебя, — мой нервный смешок полон неподдельного ужаса. — Блондины не в твоем вкусе? — он картинно надувает губы. — Спорим, тебе нравятся крупные, темненькие и мрачные парни. Он многозначительно стреляет глазами, и я мгновенно понимаю, что мое лицо заливает пунцовая краска. — Заткнись. — В смысле, я всегда как бы догадывался. Ты никогда не умел особо скрываться. — Понятия не имею, о чем ты. Мне нравятся мужчины... маленькие. Определенно без мускулатуры и вообще без волос, — я снова плескаю в него водой и отплываю назад. — Тебе нравятся лысые коротышки? — Ага. Маленькие и лысые. Он возводит голубые глаза к небу, и солнце сверкает в каждой капле воды на его коже. Он загорелый и обладает классической мужской красотой. Точеная линия подбородка, губы, всегда готовые расплыться в улыбке и... судя по всему, выдать все, что взбредет ему в голову. Йен легкий в общении и невероятно харизматичный. И он не вызывает во мне ровным счетом ничего. Никто не вызывал. Ни один человек. — Если тебе понадобится... — произносит Йен, и его лицо принимает чуть более серьезное выражение. — Если когда-нибудь захочешь с кем-то поговорить, мужик, я отличный слушатель. Хочу ли я с кем-то говорить? Всегда было проще молчать. Отталкивать все от себя, притворяться. Отрицать. Захлебываться во всем, потому что с чего вообще начинать, когда внутри накопилось так много? Прошло столько времени с тех пор, как я делился хоть чем-то с кем-то, кроме призрака мальчика, который меня оставил. — Он в порядке? — вот что в конце концов срывается с моих губ. Йен внимательно изучает мое лицо, и на краткий миг я позволяю ему увидеть все то, что не умею облечь в слова. Воспоминания о том, кем я всегда был, пропитали саму воду, в которой мы сейчас находимся. Годы детства, годы такой нежной и чистой любви. Она окутывала меня тогда, когда я изнывал от желания, и обнимает меня до сих пор. Того сломленного человека, переполненного отчаянной надеждой на иное будущее. — Будет, — в конце концов решает ответить Йен. Короткий и уверенный ответ. Именно так ответил бы Бретт, с абсолютной уверенностью в том, чего на самом деле не мог знать наверняка. Его слова заставляют меня улыбнуться. И тугим обручем стягивает грудь вокруг той самой непреходящей боли. К тому моменту, как я вылезаю из воды, подушечки на моих пальцах рук и ног сморщились, а скулы сводит от улыбки. Я не смеялся так много лет. С тех самых пор, когда жизнь была легкой, и я понятия не имел, какую чудовищную боль способно вынести тело, на котором нет ни единой видимой раны. Та часть меня, что до сих пор мертвой хваткой цепляется за скорбь, по пути к хижине испытывает глухое чувство вины. Но та часть, за которую я отчаянно сражался каждый божий день с момента своего отъезда, чувствует глубокое облегчение. Когда ты так долго не смеешься, начинаешь сомневаться, помнишь ли вообще, как. На моем лице все еще блуждает призрачная улыбка, когда я добираюсь до фургона и, бросив пустую бутылку из-под воды в небольшой мусорный пакет, я собираю остальное барахло, что раскидал вокруг. Оставив полотенце, я подхватываю футболку, натягиваю ее через голову и несу мусорный пакет к бакам, стоящим сбоку от хижины. Подняв крышку, я швыряю пакет внутрь и замираю, когда она уже готова захлопнуться. И снова приподнимаю ее. Внутри, на самом дне бака, лежат четыре бутылки. Те самые четыре бутылки со вчерашнего вечера. Абсолютно пустые, с закрученными крышками, выброшенные в мусор.