Призракам и Гравитации

Кит

К тому моменту, как выбредаю из леса, я уже промок до последней нитки. И без того я изнывал от липкого пота, но теперь ледяной ливень намертво приклеил волосы к лицу, заставляя перебирать ногами куда быстрее, чем они были способны после сегодняшних безжалостных истязаний. Очередной оглушительный раскат грома заставляет меня дернуться, и я едва замечаю смутный силуэт, застывший на крыльце хижины, пока он не придвигается вплотную к перилам. — Какого хрена ты творишь, Майер? — рявкает Боуэн, и его голос бьет наотмашь, как еще один удар грома, пронзающий пелену дождя. — Надо же, так ты все-таки умеешь разговаривать, — издаю я сдавленный смешок, утирая нос тыльной стороной ладони. Весь тот отчаянный адреналин, что питал мою одиночную битву с землей, стремительно испаряется, оставляя после себя лишь дрожащую, выпотрошенную оболочку. Фургон так близко, и в то же время невыносимо далеко. Знаю, что завтра ноги покроются кровавыми мозолями. Колено ноет тупой болью. Ладони горят огнем и, прихрамывая, я делаю еще несколько шагов к фургону, когда до моего затуманенного сознания доносится тяжелый стук ботинок. Боуэн спускается по ступенькам крыльца. — Ты не имеешь права так поступать, — его голос звучит резко и хлестко, не имея ничего общего с теми призрачными шепотками из прошлого, что гнались за мной сквозь лесную чащу. Он больше не тот мальчишка, в которого я когда-то безвозвратно влюбился. Он – мужчина, которого моя любовь безжалостно растоптала и бросила. Если бы не моя любовь, я бы никогда не оттолкнул его. Если бы не моя любовь, я бы не вбил клин между ним и его братом. Если бы не я и мои безответные чувства, Бретт никогда бы не сел в ту машину в слепой ярости. Он бы не выехал на ту дорогу. Его бы не отняли у нас. Моя любовь – ебаный паразит. Прости меня, Боуэн. Но ему не нужны мои извинения. Ему не нужен я. Он дал понять более чем ясно еще два года назад. Да и с какой стати я мог бы быть ему нужен? Я оставил после себя лишь выжженную землю. Какого хрена я вообще здесь забыл? Из моего горла вырывается хриплый, надломленный стон, а глаза горят от пролитых слез, и я с силой вдавливаю в них основания ладоней. — На что не имею права, Боуэн? Поступать правильно? Знаю, я в курсе. Он не прикасается ко мне, замирая на расстоянии вытянутой руки. — Прекрати, — процеживает он сквозь плотно сжатые зубы. — Ты не имеешь права заявляться сюда без предупреждения, а потом еще и огрызаться на то, как я реагирую. — Не думал, что мне нужно докладывать о своем приезде. Я и понятия не имел, что ты окажешься здесь! — Это мой, блядь, дом! —А земля – моей семьи! — Я выкупил землю больше года назад, — отрезает он, а затем поднимает взгляд к черному небу, словно моля высшие силы о терпении. Или, быть может, заклиная меня исчезнуть. Раствориться в буре, чтобы ему не пришлось продолжать разговор, который ему совершенно очевидно в тягость. — Блять. — В каком смысле? — тихо спрашиваю я. Мой голос предательски дрожит, но я заставляю себя выпрямить спину, хотя мне хочется свернуться жалким комком у его ног. Хочется, чтобы он сгреб меня в охапку и бережно собрал воедино все мои расколотые, искореженные осколки. Боуэн тяжело вздыхает и убирает с глаз мокрые пряди, но очередной удар грома заставляет меня подскочить на месте. — Мы можем продолжить внутри? — он не ждет моего ответа, просто разворачивается и направляется обратно к хижине. Я же остаюсь стоять под проливным дождем. Мое истерзанное сердце гулко колотится о ребра, словно предчувствуя, что сегодня ему нанесут еще больше увечий. Я всерьез подумываю спрятаться в фургоне. Там я мог бы запереть двери и отказаться идти по пути, который неминуемо обернется новой болью. — Боуэн... — зову я, и мой голос срывается. Он замирает, но, как и прежде, не оборачивается. Он промок насквозь, а ливень даже не думает утихать. Солнце давно село, и лишь блеклый свет луны, пробивающийся сквозь тучи, да фонарь неподалеку от фургона позволяют разглядеть его силуэт во тьме. — Вовсе необязательно, — продолжаю я. Он поворачивается и я вижу, что его плечи напряжены, но двигается он стремительно, сходя по ступенькам туда, где стоял мгновение назад. Дождинки цепляются за его бороду, стекают по носу, а его ресницы отяжелели от влаги. Боуэн приоткрывает губы, без сомнения, планируя вонзить в меня очередной словесный кинжал, но тут же плотно их сжимает. Изо всех сил пытаясь подавить рвущийся наружу всхлип, я судорожно икаю. Он прекрасен. Всегда был прекрасен. Его глаза подобны синему пламени, и даже в полумраке я вижу пылающую в них неистовость. Должно быть, его черты уже давным-давно утратили мягкую юношескую округлость, и теперь он весь соткан из точеных углов и резких, мужественных линий. Не в силах отвести взгляд, я лихорадочно скольжу по его лицу от одной черточки к другой и обратно. Мои глаза долгие годы изнывали от отчаянной жажды, и теперь, когда я позволил им смотреть, они никак не могут напиться. Боуэн выглядит почти таким же разбитым, каким ощущаю себя я. Он кажется измученным и придавленным к земле вечерним ливнем. Сегодняшним днем. Мной? Вполне возможно. Но он по-прежнему самый красивый человек из всех, кого я когда-либо знал. — Привет, — произношу я и шмыгаю носом, утираясь рукой. На его скуле дергается желвак, и я мгновенно цепляюсь взглядом за это движение, прежде чем снова смотрю ему в глаза. На губы. На крошечную морщинку между бровями. Борода скрывает родинку над его губой, но я все равно неосознанно ищу ее взглядом. — Внутрь, — говорит он куда мягче, чем все то, что он произнес до сих пор. И когда он разворачивается и возобновляет шаг, я не пытаюсь его остановить. Просто иду следом. Я не осознаю, насколько оглушительно ревет буря, пока за моей спиной не захлопывается дверь хижины, а затем смотрю, как Боуэн проходит вглубь комнаты, в то время как моя спина остается намертво приклеена к деревянной двери. Я был здесь на днях, но сейчас все ощущается совершенно иначе. Ведь сейчас войдя, я закрыл дверь с четким осознанием того, что он заперт в пространстве вместе со мной. Вскоре он возвращается в главную гостиную, и я едва успеваю среагировать, когда в меня через всю комнату летит полотенце. — Спасибо, — бормочу я, разворачивая ткань. В нем нет ничего особенного. На самом деле оно старое, заношенное до дыр, а местами настолько истертое, что просвечивает насквозь. Но оно в черно-белую полоску, и оно все еще такое мягкое. Из тех полотенец, что использовали и стирали так часто, что они больше даже не похожи на махровую ткань. От прикосновения к нему мокрыми руками по коже не бегут мурашки отвращения, как часто бывает с другими полотенцами. Мое здешнее полотенце. То самое, которым я всегда пользовался, когда мы приезжали сюда. На днях я не заметил его в шкафчике, как и остальных старых полотенец, ведь все они были заменены аккуратной стопкой новых. Ком в горле разрастается до таких размеров, что мне становится нечем дышать и, закусив губу, я вытираю волосы, украдкой поглядывая на Боуэна. А он уже смотрит на меня, и в руках у него одно из тех новых полотенец. Он сушит голову, его пучок распущен, а мокрые кудри тяжело льются по плечам. Они длиннее, чем когда-либо на моей памяти. Его волосы, его борода. Он остался прежним, но в то же время стал до неузнаваемости другим. Боуэн буравит меня взглядом, но в его глазах сквозит настороженность. Словно я дикая шавка, которую он пустил в дом с улицы, и теперь он опасается, что я могу в любую секунду броситься на него. Мое сердце заходится тупой болью. Невероятно болит. И дело вовсе не в чем-то конкретном, а в самом факте, что я стою в нескольких шагах от человека, который когда-то был для меня всем, и с горечью признаю, что больше совсем его не знаю. Например, я даже не подозревал, что он здесь живет. Или что он, судя по всему, выкупил участок у моих родителей. Понятия не имел, что они вообще его продают. Как же много может измениться за пару лет. И, если быть до конца честным с самим собой, меня здесь не было еще до того, как я уехал. Я был слишком зациклен на себе. На своем разбитом вдребезги сердце. На своей скорби и бесконечном, вязком отчаянии. — У тебя длинные волосы, — наконец произношу я, нарушая тишину. Боуэн со стуком прочищает горло и резко отводит взгляд. Накинув полотенце на лицо, он энергично растирает свои длинные пряди, а затем перебрасывает ткань через плечо. И теперь уже он избегает смотреть на меня. — Дать во что переодеться? Мое тело болезненно сжимается от очередного оглушительного раската грома, и я с трудом сглатываю, а затем киваю, и он, должно быть, замечает, потому что снова выходит из комнаты. Промокнув ноги полотенцем, как могу, я выжимаю шорты, чтобы с них перестало капать на пол. Проходит несколько минут, прежде чем он возвращается. Он уже успел переодеться в сухую одежду и на сей раз не швыряет мне вещи, а просто протягивает их. Забрав их, я бормочу слова благодарности, но он не задерживается, чтобы проводить меня взглядом, как провожал его я. Он просто уходит в крошечную кухонную зону. Я слышу шум воды в раковине и глухой стук чего-то о плиту, прежде чем дверь ванной комнаты закрывается за моей спиной. У тебя длинные волосы? Серьезно? На скорую руку я стаскиваю с себя промокшую насквозь одежду и, вытеревшись, натягиваю сухую. От нее пахнет свежей стиркой и тем ни с чем не сравнимым мужским запахом. Запахом Боуэна. Терпким, густым ароматом, который еще долго витает в воздухе и, потерев грудь ладонью, я делаю медленный, глубокий вдох. Отражение в зеркале доказывает, что я глубоко, фатально ошибался. Боуэн вовсе не выглядит разбитым. Уж точно не по сравнению со мной. Мои глаза воспалились и опухли, щеки покрылись красными пятнами. На скуле и шее размазана грязь, вероятно, осталась с того момента, когда я лежал лицом в землю и выл, как баньши. Поразительно, что он вообще впустил меня внутрь, ведь я выгляжу совершенно безумным, балансирующим на самом краю нервного срыва. Что, пожалуй, не так уж далеко от истины. Осев на пол на корточки, я опускаю голову и втягиваю воздух медленными, рваными глотками. Вдох через нос, выдох через рот. Все в порядке. Я закрываю глаза, и стены ванной растворяются. Мне снова девятнадцать, я съежился в дурацком оливковом кресле, а доктор Мартин изучает меня цепким, внимательным взглядом. Я захлебываюсь рыданиями. И не теми злыми слезами, что порой проступают, когда доктор Мартин безжалостно ковыряет и давит на самое больное. Нет, сейчас я содрогаюсь всем телом от глухих, утробных судорог. Грудную клетку словно разворотило пополам, а сердце безжалостно сдавливает невидимая удавка. Я не мог вздохнуть полной грудью с того самого момента, как сегодня утром открыл глаза и увидел лицо Боуэна в нескольких сантиметрах от своего. Он спал. Но даже во сне он казался лишь бледным призраком того беззаботного мальчишки, которым был когда-то. Под его глазами залегли такие же темные тени, как и под моими. Губы потрескались, а в спутанных кудрях читалась не просто небрежность от ветра, а глухое, обреченное равнодушие к самому себе. Он хмурился и сквозь сон издал тихий, полный боли стон. Обычно он никогда не задерживался до моего пробуждения, но тогда солнце едва успело взойти, и сквозь зазоры над и под шторами пробивалось ровно столько бледного света, чтобы я мог как следует разглядеть парня в моей постели. Он снова издал тот звук. Словно даже во сне не мог убежать от своих демонов. Словно они прокрались за ним в его кошмары... так же, как крались за мной. Рука предательски дрогнула, когда я потянулся к его щеке, едва невесомо очерчивая костяшками жесткую щетину на его скуле. В его дыхании слышалась боль. Слышалось тотальное крушение. Именно в то мгновение на меня обрушилось жестокое осознание. Все из-за меня. Именно я нарисовал синяки под его глазами. Я стал их первопричиной. Я заставил его скулить от боли во сне. Он цеплялся за меня так, словно я был спасательным буем в бушующем море, не понимая, что я и есть море. Я был черной, бездонной пучиной. Был яростными волнами, что пытались утянуть его на дно, заточить в своих недрах, откуда нет пути назад. — Все в порядке, Кит. Нормально, что тебе тяжело. Боуэн и Бретт – однояйцевые близнецы. Разумеется, будет невыносимо сложно. Но я не мог найти ни единой бреши в стене своих рыданий, чтобы попытаться объяснить то, что знал с самого начала. Дело было вовсе не в их внешнем сходстве. Совсем не в нем. Еще один рваный вдох, и я поднимаюсь на ноги, а мои карие глаза блестят от непролитых слез. В его вещах я выгляжу как потерянный ребенок, и совершенно не заслуживаю того всепоглощающего чувства безопасности, которое дарит огромная, пахнущая им ткань. Я не заслуживаю находиться здесь, на его территории. Только не после всего, что было. Я нахожу его на кухне, он непринужденно опирается поясницей о столешницу. В его руках зажата кружка, а еще одна стоит рядом. Он поднимает на меня свои голубые глаза и замирает, так и не донеся чашку до губ. — Отец сказал, что сможет забрать меня и фургон, когда вернется домой. Кажется, они во Флориде на на неделю, — шмыгнув носом, я опускаю взгляд на чашку. На поверхности густой коричневой жидкости покачиваются крошечные зефирки. Он приготовил горячий шоколад. — Я правда не имел ни малейшего понятия, что ты здесь живешь. Мне… мне очень жаль, что я ввалился к тебе вот так. Если хочешь… Если тебя не затруднит отвезти меня… домой… или я мог бы позвонить Такеру. Я не разговаривал с Такером… уже несколько месяцев. Если начистоту, даже не уверен, возьмет ли он трубку, если я позвоню. Или, что еще вероятнее, не рассмеется ли он мне в лицо, бросив вызов, если попрошу меня забрать. Но я готов попытаться. Тишина пульсирует тяжестью всего невысказанного между нами и, когда я наконец заставляю себя снова посмотреть на него, он уже смотрит на меня. Тускло, отстраненно. В глубине его глаз не осталось ни капли той обжигающей неистовости, что была раньше. Он наглухо запер все свои эмоции там, куда мне нет доступа. Но его кадык нервно дергается, когда он сглатывает, а на скулах снова проступают желваки от того, как плотно он сжал челюсть. Невольно я задаюсь вопросом, какие именно слова он сейчас проглатывает. И ради кого он сдерживается. Ради меня или ради себя самого? Мне хочется крикнуть ему, чтобы он просто выплеснул все мне в лицо, но он отпускает свою кружку и пододвигает ту, что стоит на столешнице, ближе ко мне. Сделав глоток, он отворачивается, переводя взгляд в сторону гостиной, где за окном все еще бушует неугомонный ливень. Я слышу, как тяжелые капли барабанят по стеклу. — Чего ты хочешь? — наконец спрашивает он. Без былой резкости. Тихо. Даже осторожно. Словно он сам не уверен, готов ли услышать мой ответ. Тебя. — Не думаю, что в подобной ситуации мои желания имеют хоть какое-то значение, верно? — я нервно потираю шею сзади, а затем тянусь к чашке влажными, липкими руками. Бретт всегда говорил, что нет такой беды, которую не смогла бы исправить кружка горячего шоколада. Думаю, в нынешнем случае ты сильно ошибся, дружище. Боуэн смеривает меня тяжелым, нечитаемым взглядом. Сейчас определенно не время упираться и строить из себя жертву. Почти не чувствуя вкуса, я делаю крошечный глоток горячего шоколада. Кружка издает глухой стук, когда я возвращаю ее на место, а затем пожимаю плечами. — Не думаю, что смогу… Не уверен, что хочу возвращаться в тот пустой дом. Я не… Отвернувшись от его лица, я начинаю блуждать взглядом по кухне. Пиздец как тяжело признавать своих демонов вслух, даже перед человеком, который знает каждого из них в лицо. Во всяком случае, большинство из них. Одно дело, когда кто-то просто знает о твоих слабостях, и совсем другое признаваться в них самому. Ощущать горечь слов на языке, слышать, как жалко они звучат в повисшей тишине, ведь озвучивая свои страхи, ты делаешь их реальными. Они перестают быть просто безмолвной истиной. Взглядом я натыкаюсь на четыре бутылки. Они выстроились в ряд у дальней стены столешницы, прямо под навесными шкафчиками. Наполненные в разной степени. В груди вспыхивает гремучая смесь из жгучего вожделения, поглощающего стыда и того самого вечного, отравляющего сожаления, а лицо обдает жаром от одного только взгляда на них. Я еще не настолько опустился, чтобы перемахнуть через разделяющее нас расстояние и приложиться к горлышку… Но я слишком хорошо помню то спасительное оцепенение. То чувство, когда все тревоги растворяются, уплывая куда-то за грань досягаемости. Если измерять нашу силу воли теми бутылками, он выигрывает с разгромным счетом. Наверное, подобное о многом говорит. О нас, как о людях. Тот факт, что он способен находить в алкоголе лишь кратковременную отдушину, тогда как я годами с головой нырял в блаженное небытие. Даже ценой разрушения всех отношений в моей жизни. Не знаю, исчезнет ли когда-нибудь боль, которую я причинил сам себе. Не уверен, сгладит ли время острые углы, что режут по живому, и хочу ли я вообще исцеления. Я не имею права забывать. Не могу позволить себе благодушную расслабленность исцеления. Не могу предать забвению то мнимое утешение, что захватило мою жизнь и до основания разрушило столпы моей морали, веры и моей гребаной любви. Никогда не прощу себе тот яд, что дал мне право причинять боль тем, кому я был небезразличен. Снова взяв чашку в руки, я смотрю в маленькое кухонное окно над раковиной. В отдалении едва различимы капли дождя, рябью расходящиеся по глади озера. Похоже, самая свирепая часть бури осталась позади, уступив место монотонному, затяжному ливню. Боуэн залпом допивает остатки своего напитка и делает шаг вперед, чтобы бросить кружку в раковину. На секунду он тяжело опирается руками о край столешницы, перекатывая голову на плечах, словно пытается размять задеревеневшие мышцы, а затем он отталкивается от края и поворачивается. И когда его голубые глаза наконец встречаются с моими, что-то внутри меня, то самое, что балансировало на грани глухой паники, немного успокаивается. Ровно настолько, чтобы я мог дышать. — В таком случае, увидимся утром, — произносит он. Он оставляет меня одного на кухне, и я маниакально сверлю взглядом те четыре бутылки, пока мой горячий шоколад окончательно не остывает.