Призракам и Гравитации

Кит

Боуэну понадобилось около сорока пяти минут, чтобы выйти из хижины. Мне известно наверняка, потому что на моем телефоне тикал часовой таймер, а сам я дал себе клятву, что если он не покажется до того, как истечет время, мне придется постучать. Сбегая по ступеням, он даже не взглянул в мою сторону, хотя я сидел в распахнутых дверях фургона. Он просто пошел по своим делам, а я же провел каждую из этих сорока пяти минут, гипнотизируя взглядом хижину, словно, если бы я смотрел достаточно пристально, то смог бы прожечь бревенчатые стены и увидеть скрывающегося за ними человека. Сейчас он вытащил из сарая целую гору вещей, которых, готов поклясться, там отродясь не было. Верстак, электроинструменты, а чуть погодя даже выкатил массивный глянцево-черный ящик на колесиках. Кажется, он принадлежал его отцу. На верстаке надрывается блютуз-колонка, а сам он… пилит доски? Без понятия. Одно ясно, он чем-то занят, а я все еще ломаю голову над тем, что, мать твою, ему сказать. Боуэн не может не чувствовать, что с самой секунды его появления я пялюсь на него, как влюбленный щенок, но всем своим видом демонстрирует абсолютное безразличие. «Хватит. Вести. Себя. Как. Тряпка! Это Боуэн, мать твою!» — мысленно слышу я, как кричит Бретт, отчаянно размахивая руками в воздухе. Блять! Ладно. Наверное, я просто соображу, что сказать, когда подойду ближе. Уверен, с моего языка сорвется абсолютно нормальный, адекватный вопрос. Ничего нелепого или смущающего. Вообще ничего. Когда я подхожу, из колонки грохочут Sleep Token, и гул моего бешено колотящегося сердца в ушах добавляет пульсирующий ритм и без того тяжелой музыке. Теперь нас разделяет всего пара метров. Вытерев вспотевшие ладони, я шорты и открываю рот и… Музыка внезапно сменяется совершенно иной мелодией, и только когда Боуэн достает из заднего кармана телефон и зажимает его между ухом и плечом, до меня доходит, что звучал его рингтон. — Привет, — говорит он. — Да, я в порядке. Просто не ожидал. — усмехнувшись, добавляет он после короткой паузы и внимательно осматривает кусок доски, который только что пилил, а затем проводит подушечкой пальца по срезу. — Нет, мне ничего не нужно, правда, — он снова смеется негромко и сдержанно, но даже такое уже больше, чем я слышал от него за очень долгое время. — Я тоже скучал по твоему голосу. Перезвоню позже? Я тоже скучал по твоему голосу...? Я тру ладонью горящую грудь. Может, девушка? Готов поспорить, подобное звучит куда правдоподобнее, чем какая-то интрижка с Иэном. Ага. Миленькая блондиночка. Или даже рыжая. Или он нашел себе оторву-неформалку, с ног до головы забитую татуировками и пирсингом, которая сносит ему крышу в лучшем… — Если собрался блевать, блюй вон там, — говорит Боуэн, кивая на кусты сбоку от главного дома. Даже не заметил, как он повернулся. — Не хочу я блевать, — отвечаю я. По крайней мере, вроде не хочу… Боуэн издает неопределенный звук, всем своим видом показывая, что ему глубоко плевать, а затем обрывает все пути к отступлению и продолжению разговора возобновившимся визгом пилы. Какое-то время я наблюдаю за его работой под снова ревущую музыку. Безумие какое-то. Потерев глаза, я подхожу к колонке и вожу по ней пальцами, пока не нащупываю кнопку питания, но внезапно наступившая тишина совершенно не привлекает его внимания. Или он абсолютно целенаправленно меня игнорирует. Я заслужил. Но тот сумасшедший коктейль из эмоций, о которых я не просил и которых совсем не ожидал с момента своего приезда, роится внутри, затапливая желудок тошнотворной волной, и мне жизненно необходимо хоть что-то сказать. — Зачем здесь все это барахло? — спрашиваю я, но за шумом инструментов Боуэн меня не слышит, поэтому я обхожу стол и упираюсь взглядом в его макушку. Солнечные лучи падают на кудри под таким углом, что волосы отливают серебром, а одинокий завиток падает ему на лоб. — Звонила твоя девушка? На сей раз пила замолкает, и Боуэн опирается обеими руками о столешницу, наконец удостаивая меня взглядом. Не то чтобы я прямо смотрю на него... я осматриваю его огромные ладони, распластанные по усыпанному опилками верстаку. На средних пальцах поблескивают серебряные кольца, на внутренней стороне безымянного пальца левой руки виднеется татуировка, но я не могу разобрать рисунок. Вздутые от тяжелой работы вены на его руках поднимаются вверх по предплечьям и… Боже мой, как же здесь жарко. Буквально физически я ощущаю тяжесть его взгляда и выдерживаю лишь мгновение, прежде чем отвернуться и нервно потереть шею. — Жаркий день, да? — бормочу я. — Есть какая-то веская причина, по которой ты стоишь над душой и дышишь мне в затылок, Майер? — спрашивает он. — Я не… не стою над душой. Просто смотрю, чем ты занят. Боуэн фыркает и отряхивает руки, а затем обходит меня, оказавшись так близко, что я кожей чувствую жар, исходящий от его тела. Он дотягивается до колонки и снова ее включает, и пространство вновь заполняется грохотом музыки. Боуэн больше не удостаивает меня взглядом и просто возвращается к тому, на чем остановился. Я чувствую, как внутри просыпается упрямый, стервозный Кит. Он метафорически скрещивает руки на груди, метая молнии в этого здоровенного, сексуального и безумно бесящего мужика. Моего терпения на то, чтобы переносить его тотальный игнор, хватает ненадолго, и, возмущенно фыркнув, я снова подхожу к колонке, вырубая звук. Тяжело ступая, я возвращаюсь к верстаку и скрещиваю руки на груди. Отчасти из вредности, а еще и в попытке усмирить бьющегося в груди зверя, который отчаянно жаждет его внимания. Пила затихает, и тишина звенит у меня в ушах. — Выкладывай. У меня полно дел, и мне не уперлось то, что ты стоишь над душой и дуешь губы, — отрезает он. — Чем ты вообще занимаешься? — спрашиваю я. Боуэн стирает плечом капельку пота, скатившуюся по виску. — Меняю ступеньки, — бросает он. — Ты живешь здесь. Мои слова не звучат как вопрос, и он не утруждается ответом. Просто смотрит на меня. Его шея стала мощнее, чем раньше. Он весь стал просто… крупнее. Шире. Массивнее. — Ты не знал, — наконец произносит он. Покачав головой, я перевожу взгляд на маленькую хижину. — Вход в маленькую хижину запрещен, — предупреждает он. Дверь плотно закрыта, окно занавешено шторкой, которой там отродясь не было. Раньше тот домик всегда использовали как кладовку, потому что сарай разваливался, а у моего отца так и не дошли руки его починить. Похоже, теперь Боуэн приводит здесь все в порядок. По одной сломанной вещи за раз. Игнорируя жжение в глазах, я сглатываю подступивший к горлу ком. — Как давно? — хрипло спрашиваю я. Краем глаза я замечаю, как он напрягается, но затем расслабляет плечи, и он отходит от верстака. Подняв с травы брошенную бутылку с водой, он делает долгий глоток, прежде чем закрутить крышку. — Давненько, — отвечает он. Давненько. Как понять? Неделю? Месяц? Год? На сей раз, когда он возвращается к верстаку и пила снова взвизгивает, я отступаю назад. Это место никогда не казалось мне моим. Оно было нашим. Нашим летним убежищем. И теперь оно не принадлежит только ему одному. Похуй. Снова бросив взгляд на запертую дверь, я вздергиваю подбородок. Похуй на запреты. Быстрым шагом я преодолеваю расстояние от сарая, где работает Боуэн, до хижины. Сердце колотится о ребра в полубезумном ожидании, что Боуэн вот-вот налетит на меня со спины. Но он не подходит. И дверная ручка под моей ладонью тоже не поддается. Прохладный металл быстро нагревается от моей липкой от пота руки, и я дергаю ее снова, пытаясь навалиться на дверь плечом, но она намертво заперта. Закрыто на ключ. Она никогда не закрывалась на ключ. Когда я оборачиваюсь, бросая в сторону Боуэна обвиняющий взгляд, он уже наблюдает за мной с зажатой в зубах сигаретой. Презрительно фыркнув, я пытаюсь сделать вид, что жгучая обида, вскипевшая внутри, вызвана исключительно запертой дверью у меня за спиной.

***

Два года я провел преимущественно наедине с самим собой, и все же мне каким-то образом еще никогда не было так невыносимо скучно. Раньше я мог часами бродить по лесным тропинкам и валяться на солнце. Мог провести целый день под деревом со своим блокнотом, и часы пролетали как один миг. Судя по часам на телефоне, прошел ровно один час и четыре минуты с того момента, как я позорно сбежал от Боуэна, но по ощущениям минуло не меньше пяти. Я посидел на пирсе. Убрался в фургоне. Притворился, будто знаю пару поз из йоги, и даже неподвижно сидел на траве, мысленно умоляя свой мозг отключиться или.... что там вообще, блять, нужно делать во время медитации. Но я способен думать лишь о Боуэне. Боуэн. Боуэн. Боуэн. О том, как Боуэн вытирает пот с лица подолом своей футболки. О том, как Боуэн расхаживает в своих массивных, потертых ботинках с развязанными шнурками. О том, что Боуэн ни единого раза не взглянул в мою сторону за все прошедшие шестьдесят четыре минуты. Чувствую себя так, словно мне снова пятнадцать, и я отчаянно жажду, чтобы он обратил на меня внимание. Увидь меня! Полюби меня! Столь невыносимое, мучительное чувство – находиться так близко к нему и ощущать, что я не имею права занимать с ним одно пространство. По крайней мере, когда я был подростком, он хотел, чтобы я был рядом. По крайней мере, большую часть времени. Он тогда не понимал, почему я отстраняюсь и веду себя как придурок. А сейчас... Я бы отдал почти что угодно, лишь бы вернуть хотя бы один из тех дней, когда старательно его избегал. Мгновение, когда я мог бы просто сесть с ним рядом, а он подарил бы мне свою легкую, непринужденную улыбку. Отдал бы за секунду тишины, разделенной на двоих. А не за то, чтобы сидеть на задворках, заглядывая внутрь чужой жизни. Я чувствую, как под ногти забивается земля, когда я снова вцепляюсь в траву, вырывая ее из почвы целыми горстями. Раньше Боуэн всегда орал на Бретта за то, что тот так делал. И вырываю еще больше. Мышцы на спине Боуэна напрягаются и перекатываются в такт его движениям, а я завороженно наблюдаю, как он затаскивает свои вещи обратно в сарай. Верстак выглядит безумно тяжелым. Мое тело срывается с места еще до того, как мозг успевает осознать, что именно сейчас произойдет, а дыхание застревает тугим комом в горле, пока я подбегаю к нему. Боуэн глухо кряхтит, когда ножка верстака цепляется за торчащий из земли корень, и снова утирает лицо футболкой. — Дай я помогу, — слова вырываются торопливо и скомкано. Он оборачивается, но я даже не поднимаю глаз, чтобы проверить, каким уничтожающим взглядом меня одаривают. Я просто хватаюсь за край стола и пытаюсь его приподнять. И ключевое слово здесь пытаюсь. — Твою мать, — практически хриплю я, пытаясь поднять его снова. Ебаная громадина даже не пытается сделать вид, что готова хоть на миллиметр сдвинуться с места ради меня. — Я сам, — цедит Боуэн, и от звука его голоса мое лицо обдает жаром. В нем сквозят лишь глухое раздражение и неверие. И все же я делаю еще один рывок, в качестве последнего жеста отчаяния. Но именно в эту секунду Боуэн тянет верстак на себя со своей нечеловеческой, халковской силой, и стол резко дергается назад, а я налетаю прямо на него. Боуэн, потеряв равновесие, спотыкается и с размаху впечатывается спиной в дверь сарая и глухо рычит от боли, а я тихо стону от ужаса. — Мне так жаль, — шепчу я. — Ты в порядке? Позволь мне… — Сказал же, что справлюсь сам. Блять, ты ведь никогда не слушал, правда? Я смотрю, как он отворачивается и уходит, качая головой и потирая ушибленную спину. — Прости меня, Боуэн, — выпаливаю я одно из тех извинений, что годами вертелись на кончике языка, непосильным грузом придавливая внутренности. Но теперь, когда слова повисли между нами, мне не становится ни на грамм легче. Боуэн останавливается, все еще стоя ко мне спиной и я вижу, как поднимаются, а затем опускаются его плечи от тяжелого вдоха. Почти физически ощущаю, как эти три слова зависают в пустоте между нами, так и не достигая своей цели. Ему они не нужны. Кристально ясно по тому, что он даже не поворачивается ко мне. Он не усмехается язвительно. Не начинает спорить. Не посылает меня нахер. Он просто… продолжает идти. Его силуэт расплывается и искажается, а слезы, которым я упрямо не даю пролиться, обжигают глаза сильнее, чем любая, даже самая крепкая, порция виски обжигает горло.

***

Прости меня, Боуэн. Я перепрыгиваю через поваленную ветку, и под ногой с сухим хрустом ломается сучок. Не считая моего тяжелого, загнанного дыхания и шорохов пробуждающегося ночного леса, это единственный звук вокруг. Я оставил наушники в фургоне, даже не стал тратить время на то, чтобы переобуться в беговые кроссовки. У меня был лишь один выбор... либо бежать, либо разлететься на куски прямо там, где он меня оставил. И я побежал. Футболка насквозь промокла от пота и липнет к коже. В горле пересохло, оно саднит, и каждый вдох дается с мучительным трудом. Легкие горят огнем, а ноги умоляют о пощаде. Я уже очень давно не выходил на пробежку дважды за день. С тех самых первых месяцев, когда только пытался взять себя в руки. Я не знаю, что делать. Прости меня, Боуэн. Съежившись от надломленного эха, звенящего в собственной голове, я заставляю ноги двигаться еще быстрее. Пытаюсь выжать из себя все силы и, увернувшись от ствола дерева, перепрыгиваю через очередной пенек. «Не сдавайся!» — подгоняет меня Бретт. Клянусь, я чувствую его присутствие, словно ветер, гуляющий между деревьями. Он бежит прямо со мной, плечом к плечу. И, оттолкнувшись от ствола, я резко меняю направление. Тени в лесу сгущаются, расползаясь темными чернильными пятнами надвигающейся ночи под густым пологом листвы. И в каждой из теней, кажется, таится очередное эхо. Очередное воспоминание. — «Обещай мне, что так будет всегда: мы против всего мира», — сказал тогда Бретт в этом самом лесу, под этой же луной. Под теми же звездами. Перед глазами вспышками проносится его юное лицо, он смотрит на меня и улыбается. А по другую сторону от меня... Боуэн. Сердце судорожно екает в груди, и я замираю, а затем, тяжело дыша, снова меняю курс. «Ты же знаешь, я поймаю тебя, котенок. Прыгай ко мне», — Боуэн. Ему четырнадцать. В его глазах нет ничего, кроме чистой, безоговорочной любви. Сквозь хриплый скрежет моего дыхания прорывается глухой рык и, убрав прилипшие волосы со лба, я до боли оттягиваю пряди у самых корней. И снова срываюсь на бег. Сцена за сценой. Боуэн, зарывающийся пальцами в мои волосы. Боуэн, с улыбкой смотрящий на меня сверху вниз. Боуэн, помогающий мне спрыгнуть с дерева, держащий меня за руку, пока я балансирую на бордюре, преграждающий мне путь рукой перед тем, как перейти дорогу. Пальцы Боуэна, с силой впивающиеся в мой живот. Его слезы, обжигающие и впитывающиеся в мою шею. Я, отвернувшийся от него. Он, с силой толкающийся внутрь… Прости меня, Боуэн. Боуэн накрывает мои сложенные лодочкой ладони своими, ловя светлячков. Почти наяву я слышу свой собственный звонкий смех, растворившийся среди этих деревьев. Кожей ощущаю рой бабочек, трепещущих в животе. Чувствую тепло его кожи под своими руками. Я прекрасно знаю, к чему все тогда вело. К самому грандиозному, самому лучшему и абсолютно, непоправимо худшему, что когда-либо со мной случалось. Любовь приводила его ко мне ночь за ночью. Сквозь его собственную скорбь, сквозь его собственное разбитое вдребезги сердце. Он приходил ко мне и баюкал в своих объятиях, пока я даже не мог заставить себя поднять на него глаза. «Посмотри на меня». «Майер. Посмотри на меня». Я давлюсь воздухом, и ноги заплетаются. Острая боль пронзает ладонь, на которую я всем весом приземляюсь, чудом избежав удара лицом в грязь. Низкий, рваный всхлип вырывается наружу, и я в исступлении колочу кулаками по земле, пока из тела не уходят последние остатки сопротивления. Я настолько измотан, что не смог бы бежать дальше, даже если бы попытался. Лишь перевернувшись на спину, я чувствую холодные капли дождя. И только когда рыдания стихают, сменяясь жалким шмыганьем носом, я слышу, как вдалеке громыхают раскаты грома. Давным-давно жили-были два мальчика, которые со всех ног мчались друг к другу при первом же звуке небесного грохота, и мне никогда не приходилось пережидать бурю в одиночестве. Как бы я хотел, чтобы земля разверзлась и поглотила меня целиком.