Призракам и Гравитации

Кит

Душ просто нечто. Не припомню, чтобы в хижине когда-либо был такой напор, или настолько горячая вода. Упругие струи бьют по спине с поистине райским наслаждением, и какое-то время я просто стою, жадно впитывая ощущение. Когда живешь в фургоне, каждый прием душа превращается в настоящее, священное событие. Остервенело я тру себя мочалкой до скрипа, а потом намыливаюсь еще раз. Дважды мою голову, чтобы волосы скрипели от чистоты. И такое рвение абсолютно никак не связано с тем фактом, что в первый заход я воспользовался его средствами, стоявшими на полке, а потом замер под струями воды, как олень в свете фар, потому что от меня пахло им. Мускусом, кедром... чем-то невероятно одурманивающим. К тому моменту, как я вылезаю из-под воды после повторной помывки, от меня пахнет уже моим собственным мылом, и насухо вытираюсь пушистым черным полотенцем, которое нашел в шкафчике. Шкафчике, под завязку набитом... всякой всячиной. Обезболивающее, медицинский спирт, пластыри. Там были ватные палочки, лосьон и принадлежности для бритья. Стопка вот таких новеньких на вид полотенец на нижней полке, мочалки. Туалетная бумага. Вполне обычные принадлежности для ванной, наверное. Но почему они здесь? Йен сказал, что бывает тут пару раз в неделю. Когда я шел через комнату в ванную, повсюду были раскиданы... вещи. Кружка на столешнице, которой я не помню. Аэрогриль! Старые лампы в лесном стиле уступили место простым, современным светильникам. Старый лоскутный диван сменился мягким коричневым. В первую очередь здесь пахло им. И лишь во вторую той самой хижиной из моих воспоминаний. Кажется, я схожу с ума. По правде говоря, с самого начала я дал четко понять, что не вынесу никаких новостей о том, что происходит дома. Мне хотелось слышать, что именно я упустил. Чем занимается Такер. Как дела у Боуэна. Я не желал знать. Новости были бы словно мигающая неоновая стрелка, указывающая на их успехи в то время, как я сам изо дня в день с кровью выцарапывал себе право на жизнь. Звучит до жути драматично, теперь-то я понимаю. Но два года назад мне хотелось зажать уши руками и громко мычать, лишь бы не слышать, как родители пытаются заговорить о чем-то более глубоком, чем погода. Я жив? Да. В безопасности? Да. Отлично, люблю вас, пока. На большее меня просто не хватало. Теперь они носятся со мной как с хрустальным, и виновата только моя собственная блядская трусость. Моя вина, что Боуэн, судя по всему, живет в нашей хижине у озера, а я даже понятия не имел. Побрившись и одевшись, я запихиваю свои вещи обратно в несессер и, свернув грязную одежду в комок, распахиваю дверь. По ту сторону, привалившись спиной к стене, стоит Боуэн. И мои карие глаза сталкиваются с синевой настолько пронзительной, что я едва не давлюсь вдохом. А затем я опускаю взгляд на его губы. На щетину. На кадык. — Ты не можешь спать в фургоне, — бросает он холодным, словно сталь, голосом. — От тебя пахнет пивом. И почему малая хижина под запретом? На его скуле дергается желвак, и он молчит так долго, что я уже начинаю думать, что ответа не последует. — Потому что. Будешь спать в гостевой, — в конце концов роняет он. Я бы предпочел спать на улице в обнимку с жуками, спасибо. — Все нормально. Просто оставлю дверцу фургона приоткрытой и... — Просто замолчи, Майер. — Перестань меня так называть, — на выдохе произношу я. — Посмотри на меня, — вторит он мне на таком же хриплом и саднящем выдохе. Мне хочется зажмуриться. Отгородиться от всего, что станет болезненно очевидным, стоит ему задержать на мне взгляд хоть на секунду, но я не могу перестать смотреть, как вздымается и опадает его грудь в такт коротким, раздраженным вдохам. Проигнорировав его слова, я выхожу из ванной в открытое пространство гостиной и замечаю все перемены, но в то же время вижу все то, что осталось прежним. Кажется, будто сами стены прислушиваются. Они тоже затаили дыхание, пока Боуэн подходит ко мне со спины. Он не стоит вплотную, но дистанция сократилась ровно настолько, чтобы мое тело остро отреагировало на его близость. — Не ожидал, что все обернется именно так, — правда. Та, которую я могу ему озвучить. — Думал, будет легче. Тишина. — С тобой ведь никогда не бывает легко, правда? — продолжаю я. Больно. — Наверное, я заслужил, — киваю я, судорожно вздыхая. — Но мне так хотелось. Хотелось, чтобы прошло достаточно времени, чтобы я стал более уверенной версией себя. Чтобы ты, возможно, перестал меня ненавидеть. Чтобы мы могли... быть друзьями. Или хотя бы приятелями, наверное. Я скучаю по тебе. — Значит, ты хотел вернуться домой, но не видеть меня, я правильно понял? — Ну, нет, но... Входная дверь хижины распахивается, и внутрь с нахальной ухмылкой вваливается Йен. — Приспичило отлить. Сорян, — он переводит взгляд с меня на Боуэна, возвышающегося где-то у меня за спиной. — Чуваки, у вас тут атмосфера какая-то странная. Все норм? — Да, — отвечаю я. — Нет, — одновременно со мной отвечат Боуэн. — Лаааадно, — посмеивается Йен, и когда дверь в ванную за ним закрывается, я оборачиваюсь. Пол все тот же, из натурального дерева, как и всегда, но теперь под журнальным столиком лежит светло-коричневый ворсистый ковер. Зарывшись в него пальцами ног, я пытаюсь заземлиться. Каждый удар моего сердца отзывается внутри так, словно его больно дергают за натянутую струну. — Спи на диване, Майер. Не глупи, — бросив напоследок, Боуэн выходит на веранду, позволяя двери с грохотом захлопнуться за его спиной. Я оседаю на диван по одной-единственной причине, потому что перспектива пройти сейчас мимо него там, снаружи, не кажется мне вариантом, на который я готов решиться. Поэтому я просто прячу лицо в ладонях и судорожно дышу, пока не слышу, как открывается дверь ванной, и оттуда возвращается Йен. К счастью, на моем лице, должно быть, написано, что я совершенно не настроен на разговоры, потому что он лишь улыбается, машет на прощание рукой и уходит куда тише, чем Боуэн несколько минут назад. Требуется время, чтобы хоть немного унять колотящееся сердце, а когда мне наконец удается, я достаю из сумки телефон и пролистываю список контактов до нужного. Уже поздновато, но я все равно нажимаю кнопку вызова. Три долгих гудка, прежде чем на том конце снимают трубку. — Кит? — удивленно спрашивает папа. — Привет, старик, — я изо всех сил стараюсь звучать непринужденно, а не так, словно нахожусь в секунде от панической атаки. — И тебе привет. Все в порядке? Ненавижу себя за то, что он наверняка думает, будто мне нужны деньги. И за то, что он, в общем-то, не так уж далек от истины. — Да, эм, это Фио... фургон. Забавная история, но я вообще-то в нашей хижине. Если вкратце, Боуэн сказал, что, возможно, мыши перегрызли какие-то провода. Двигатель не заводится. Молчание. — Пап? — Да. В хижине, значит? Подбираешься поближе к дому. В горле встает вязкий ком, и я киваю, пусть он и не видит. — Да, пап. Такова была конечная цель. Но теперь я вроде как застрял. На том конце слышится шорох, возможно, он встает с дивана, пока на заднем фоне бубнит телевизор. — Мы с мамой во Флориде. Планировали остаться здесь на неделю. Но если нужно, чтобы я... — О боже, нет, пап. Я не знал. Конечно, не знал. Откуда мне? Для подобного ведь нужно хотя бы иногда вам звонить. — Может, Боуэн подбросит тебя до дома? А с фургоном разберемся, когда мы вернемся. Оказаться запертым в одной машине с Боуэном на целых два часа? Пытка водой и то звучит привлекательнее. — Да, хорошо. Договорились. Прости, что побеспокоил. Передавай маме привет. Хорошего вам отдыха. — Обязательно. Послушай, Кит? Глаза начинает предательски щипать и, подавшись вперед, я прижимаю телефон к уху, зарываясь лицом в свободную ладонь. — Да, пап? — Так здорово слышать, что ты возвращаешься домой. Мы любим тебя. Снова кивнув, я судорожно тру глаза. — И я вас люблю. Мы вешаем трубку, и я тупо пялюсь в телефон. На экране блокировки стоит фотография, где мы с Бреттом. Он дурачится, высовывая язык, а я закатываю глаза, но на моих губах играет улыбка. Бретт точно знал бы, как сейчас поступить. Он бы выдал мне решение так, словно таков самый очевидный и единственно верный вариант. А у меня нет ни малейшего понятия. Просидев так неизвестно сколько времени, упиваясь жалкой беспомощностью и позволяя невидимому лезвию, застрявшему в груди, мучительно проворачиваться при каждом взрыве глубокого хохота с веранды, я наконец подхватываю свои вещи и выхожу на улицу. —Просто говорю, чувак... — смеется Йен. — О, Кит. Как раз вовремя, пицца приехала. На коробке, которую он держит в руках, красуется логотип «Пепперони Кинг» – единственная пиццерия, которая доставляет сюда заказы. За все утро у меня во рту не было ничего, кроме протеинового батончика, но я все равно мотаю головой и прохожу мимо. Я быстро спускаюсь по ступенькам и, кажется, не делаю ни единого вдоха, пока не оказываюсь в до боли знакомом, тесном пространстве своего фургона. Внутри как в сауне. Я мгновенно покрываюсь испариной, а кожа становится противно-липкой. Фу. А затем я выуживаю печенье «Поп-Тартс» и банку арахисовой пасты и, находясь уже на полпути к тому, чтобы в темноте набить себе желудок, словно какой-то пещерный тролль, я слышу, как Йен подходит ближе. — Да знаю я... просто забираю сумку. Он икает характерным пьяным иком, а я напрягаю слух и различаю звуки, похожие на то, как открывается и захлопывается дверца его пикапа. Затем раздается хруст сухих листьев под его тяжелыми шагами на пути обратно к крыльцу. Тихое бормотание голосов, а потом... тишина. Выдержав около тридцати секунд, прежде чем сдаться, я суетливо подползаю к занавеске на окне и чуть сдвигаю ее в сторону, чтобы выглянуть. Они оба зашли в хижину, оставив синий кулер на веранде. Медленно отодвинув дверцу фургона, я жадно втягиваю в себя так необходимый сейчас глоток чуть более прохладного ночного воздуха. Полагаю, Йен остается с ночевкой. Я размазываю арахисовую пасту по второй половине печенья и вгрызаюсь в него с такой яростью, будто ем кусок стейка. Интересно, чем они там занимаются? Что вообще делают взрослые мужики во время пьяных ночевок? На ум приходит только одно. Ну, или два, но для обоих нужно раздеваться догола. Меня сейчас просто вывернет наизнанку. Но я просто доедаю свой «Поп-Тартс» и подтаскиваю подушку поближе к открытой дверце фургона и ложусь. Меня будит липкая, удушливая жара и терпкий запах табачного дыма. Я разлепляю глаза, и мне открывается идеальный вид на ступеньки крыльца... и на фигуру, сидящую на них. Красный огонек сигареты вспыхивает ярче, когда он затягивается, и я завороженно слежу за тем, как призрачные струйки дыма танцуют перед его лицом. Черты его лица почти полностью скрыты ночными тенями, но того, что я могу разглядеть, оказывается достаточно, чтобы мое сердце споткнулось и сорвалось в болезненный галоп. Он красив. Безумно. Всегда был. И всегда будет. Он больше не произносит ни слова о том, где мне следовало бы спать, а я не делаю ни единой попытки уйти в хижину.

***

Дорогой Б,

Мне казалось, что по возвращении сюда самой страшной битвой станет сражение с воспоминаниями, подстерегающими за каждым углом, прячущимися в тени каждого дерева. Думал, мне придется вести изнурительную войну между образом тебя, безмятежно раскинувшегося под лучами солнца, и жестокой реальностью, в которой свет больше никогда не коснется твоей кожи.

Но даже помыслить не мог, что, приехав сюда, буду вынужден столкнуться с живым, дышащим противником из плоти и крови вдобавок ко всем моим внутренним демонам.

И из всех людей на свете им оказался твой брат.

Б, мне кажется, он здесь живет. Или, по крайней мере, осел тут уже довольно давно..? Я не в том положении, чтобы задавать вопросы. Но кожей чувствую, что он едва выносит мое жалкое вторжение на свою территорию. С нервно пульсирующими желваками, злой как черт.

Меня разрывает от желания одновременно кричать ему прямо в лицо и на коленях умолять о прощении. Жалкое зрелище, правда?

Знаю, будь ты здесь, ты бы в два счета нашел простой выход. Но прямо сейчас мое единственное возможное спасение намертво заглохло и в эту самую минуту пытается зажарить меня заживо.

Что мне делать, Б? Он же твой близнец. *Мысленно закатываю глаза*.

***

Вода дарит абсолютное блаженство. Прохладная, освежающая, она ласкает разгоряченную кожу. Сегодня на улице, должно быть, под сорок градусов, и я начал сдирать с себя липкую от пота одежду еще до того, как сквозь деревья блеснула гладь озера. Добежав до берега, я даже не стал пробовать температуру воды, а просто скинул обувь и нырнул с головой. Озеро хранит в себе столько летних воспоминаний из детства. Стоит закрыть глаза, и я могу раствориться в них на долгие часы. Я и правда не раз сжимал веки, погружаясь в грезы о тех временах. Временах, когда жизнь была легкой, а смерть еще не диктовала мне свои правила. Когда Бретт был настоящим, живым... воплощением всего самого светлого в моем мире. Утопая в прошлом, я терял целые дни напролет. Мама всегда твердила, что во всем должен быть баланс. Избыток чего бы то ни было – плохо, любила повторять она. В основном фраза звучала в ответ на наши детские возмущения, почему нельзя питаться одними только мармеладными червяками и газировкой. Но с годами я понял, что правило применимо ко многим вещам в жизни. Как бы отчаянно мне ни хотелось существовать в тех единственных местах, где Бретт все еще рядом, из-за своего желания я упускаю слишком многое из своего сейчас. Его больше нет, и он не вернется. А я все еще здесь. Мне безумно не хотелось представлять себе жизнь, в которой нет его. Годами я, в буквальном смысле слова, отчаянно сопротивлялся любым попыткам двигаться дальше. А теперь я безвольно покачиваюсь на озерных волнах и гадаю, куда же мне идти. Я мог бы попросить Боуэна отвезти меня домой. Перетерпеть невыносимо неловкие два часа в пути, а затем вернуться в пустой дом, стены которого впитали мои самые темные, отчаянные моменты. Или… Или я мог бы попытаться. Самый пугающий из вариантов. Тот самый, от одной мысли о котором внутренности скручиваются тугим узлом, а дыхание перехватывает. Тот, что наверняка причинит самую невыносимую боль и обречет меня на бесконечный, изматывающий самоанализ каждого шага. Жизнь без Бретта – жестокая реальность, которую я не в силах изменить. Хотя все равно до последнего боролся с неизбежным. Но жизнь без Боуэна не обязана становиться моей реальностью. Возможно, между нами уже никогда не будет так, как прежде. Возможно, я больше никогда не буду его котенком, а останусь просто Майером. И, наверное, подобного должно быть достаточно. Может быть достаточно. Он заслуживает того, кто будет сражаться за него с той же неистовой одержимостью, с какой я цеплялся за призрака. Боуэн не просил меня остаться, но ведь и прогонять тоже не стал. Даже сейчас я каждой клеточкой кожи ощущаю его присутствие. Утром я слышал их разговор с Иэном, а пару часов назад звуки его возни в сарае. Успел поймать его мимолетный силуэт, когда уходил на пробежку. Он здесь. Стоит на другой стороне моста, который я так методично, по кирпичику, пытался разрушить. Побег может казаться самым легким выходом, но стоит мне закрыть глаза и представить свое будущее, в котором нет Боуэна...? Ни в каком виде? С трудом сглотнув вставший в горле ком, я глубоко вздыхаю, скользя ладонями по водной глади и, безвольно покачиваясь на воде, поворачиваю голову. И почти наяву вижу Бретта прямо рядом с собой. С той понимающей, грустной улыбкой на его губах. То, к чему мы пришли сейчас, мы с Боуэном? Бретта бы такое убило. Вся грязь и боль последних пяти лет просто растоптала бы его. Возможно, мне бы не хватило смелости, старайся я только ради себя, но... Ради Бретта? Ради него, ради себя. Ради Боуэна. Мышцы рук болезненно натягиваются, когда я с усилием подтягиваюсь на дощатый пирс и позволяю себе несколько долгих мгновений, чтобы немного обсохнуть под палящим солнцем, прежде чем встать на ноги. Кроссовки и одежда валяются поодаль, и я бреду к ним, изо всех сил стараясь делать вид, что меня ничуть не смущает тот факт, что я расхаживаю здесь в одном лишь нижнем белье. Быстрая остановка у фургона, чтобы переодеться, и вот я уже переминаюсь с ноги на ногу во дворе и, запрокинув голову, смотрю на хижину. Стоит ли постучать? Или так и топтаться здесь, как полному идиоту, в ожидании, пока он сам выйдет? Что я вообще ему скажу? — Эй, Бриггс. Как насчет того, чтобы объявить перемирие? — Йоу, чувак, не хочешь зависнуть вместе? — Как жизнь, старик? Просто решил узнать, ты все так же ненавидишь меня сегодня, или… Из-за слепящего солнца совершенно непонятно, горит ли в хижине свет, хотя я уже давненько не слышал ни звука с его стороны. Может, он бодрствовал до самого раннего утра из-за того, что у него кто-то остался на ночь… Нет. Даже не так. Не буду даже думать о таком. Боуэн имеет полное право приводить кого угодно на ночь, если ему так хочется. Какая разница, если приходят здоровенные, накачанные горячие парни? Насколько я помню, Боуэн вообще не по парням... ни по накачанным, ни по каким-либо еще. А даже если и так, не мое дело. То, что мы разделили на самом дне нашего общего горя не в счет. Там был просто я, в отчаянии цепляющийся за что угодно. Эгоистичный и сломленный я, и Боуэн, пытающийся склеить меня любыми доступными способами. Дрожащие губы, прижатые к таким же дрожащим губам. Отчаянная мольба, сорвавшаяся судорожным шепотом. Одно сбитое дыхание на двоих. Его теплые, уверенные руки, зарывающиеся в мои волосы и властно сжимающие затылок для поцелуя. Мои вспотевшие, липкие ладони, впившиеся в его горло в попытке нащупать пульс – то сумасшедшее, рваное биение жизни, доказывающее, что он здесь, что он реален. И я, поворачивающийся к нему спиной. Умоляющий о… Между нами ни за что не должно было такое случиться. Еще одна ошибка, за которую мне предстоит извиняться. С усилием я заталкиваю воспоминания обратно, в самые темные задворки своего разума. Туда, где гниет все то, о чем слишком больно думать.