Призракам и Гравитации

Кит

Проснулся я в отвратительном настроении, с ноющей спиной и насквозь промокший от пота. Где-то посреди ночи генератор отключился, оставив меня в отключке внутри консервной банки, которая нещадно раскалялась под лучами восходящего солнца. Воздух стал тяжелым, густым, и я с глухим стоном заставил себя скатиться с импровизированной постели и поползти к боковой двери, чтобы сдвинуть ее в сторону. Солнце бьет по глазам, но снаружи дышится ничуть не легче. И все же я сажусь на краю, свесив ноги так, чтобы они едва не касались гравия на подъездной дорожке, и отчаянно тру лицо, пытаясь согнать остатки тяжелого сна. Спал я паршиво. Тревожно. До тошноты отчетливо осознавая, где именно припарковался. И почти уверен, что его голос эхом метался в моей голове всю ночь напролет достаточно громко, чтобы я слышал его при каждом повороте с боку на бок. — Майер. Посмотри на меня. Майер. Он никогда не называл меня Майером. Именно я – то самое жалкое ничтожество, которое способно сидеть тут и часами препарировать каждую наносекунду нашего взаимодействия. Но я занимался самобичеванием всю прошлую ночь, и если не остановлюсь прямо сейчас, то просто свихнусь. Я приехал сюда, чтобы проверить, смогу ли справиться. И да, я не ожидал, что испытание окажется настолько невыносимым. Не знаю, приехал бы я вообще, знай, что он будет здесь, но что сделано, то сделано. Небо голубое. Птицы поют. Я жив. Все в порядке. Сделав глубокий, выравнивающий пульс вдох, я вставляю в уши наушники, чтобы заглушить собственные мысли, и приступаю к привычной утренней рутине. Чищу зубы, полощу рот из бутылки, а остатками воды умываю потное лицо. Забиравшись обратно в фургон, чтобы переодеться, я снова сажусь у открытой дверцы и зашнуровываю беговые кроссовки и, включив плейлист на полную громкость, срываюсь с места. Единственный вид бегства, который мне теперь дозволен. И я прибегаю к нему каждый божий день. Спустя несколько месяцев после того, как уехал, я втянулся в сложные, тягучие отношения с бегом, сотканные из любви и ненависти. Первые месяцы дались тяжелее всего, ведь я только-только завязал и чувствовал себя так, словно меня вывернули наизнанку, выставив кровоточащие внутренности на всеобщее обозрение. Казалось, любой встречный мог просто взглянуть на меня и понять, что со мной что-то не так. Что я сломан. Мне безумно хотелось погнаться за тем спасительным онемением, которое даровал алкоголь. Хотелось урвать хотя бы крупицу утешения. Пять минут тишины вдали от непрекращающейся бомбардировки собственных мыслей. Воспоминаний. Страхов. Стыда. Сожалений. Я жаждал отдохнуть от собственного тела, которое изнывало по ощущению чужих объятий... когда тебя собирает по кускам кто-то такой же надломленный, как и ты сам. Мне просто хотелось мгновения покоя. Однажды я наблюдал за людьми через окно паба в каком-то захолустном городке, который проезжал мимо. Смотрел, как они разговаривают, смеются и живут. Я думал о том, как легко было бы просто зайти туда. Заказать выпивку. Найти случайного незнакомца, посмеяться с ним и хоть ненадолго притвориться нормальным. Тогда случился один из тех моментов, когда у меня под кожей словно копошились насекомые. Мне хотелось вырваться из собственной головы. Не хотелось делать выбор. Не хотелось, чтобы вообще существовал неправильный вариант. Но он существовал. И поэтому я побежал. Рванул прочь от того паба и все бежал, бежал без оглядки. Бежал сквозь слезы. Сквозь жгучую боль в мышцах. Бежал до тех пор, пока стальная хватка на моем разуме хоть немного не ослабла, а ритмичный стук подошв о землю заземлил меня так, как я даже не мог себе представить. С тех пор я бегаю каждое утро. К тому моменту, когда я возвращаюсь к фургону, моя футболка насквозь мокрая от пота, колени противно дрожат, но я чувствую себя в тысячу раз лучше, чем до пробежки. В беге по дикой природе, в отличие от серых городских улиц, есть что-то совершенно особенное. Оно пробирает иначе. Повалившись на траву, я пытаюсь отдышаться. Мне нужен душ и ледяная вода. Срочно. С самого пробуждения я всячески избегал даже смотреть в сторону домиков. Точно так же оттягиваешь момент прочтения сообщения или письма, к которому морально еще не готов. Ты знаешь, что оно там. И знаешь, что оно никуда не денется. Все еще лежа в траве, я поворачиваю голову и перед моими глазами разворачивается сцена прямиком из какого-то фильма про суровых лесорубов. Резко переведя взгляд на яркое небо, я сильно жмурюсь, словно могу притвориться, будто мои глаза не видели того, что только что увидели. Но я слаб. Пиздецки, безвольно слаб. Медленно я поворачиваю голову обратно в сторону хижины, и, мать вашу, едва не проглатываю собственный язык. Боуэн на мотоцикле когда-то едва не сломал мою семнадцатилетнюю психику. А Боуэн, рубящий топором дрова..? Одетый только в рваные, низко сидящие на бедрах джинсы и расшнурованные ботинки..? Его футболка небрежно заткнута за задний карман этих самых джинсов. Он весь блестит от пота. При каждом замахе под кожей перекатываются упругие мышцы. А еще у него появились татуировки. Много татуировок. Боже помоги. Он судорожно сжал челюсти. Поза жесткая, движения почти методичные. Максимально сосредоточенные. Будто если он перестанет махать топором, мир просто рухнет в бездну. Я издаю сдавленный смешок, ведь в голове после пробежки все еще гуляет ветер и вязкий туман. Блять. Повзрослевший Боуэн Бриггс – худший кошмар любого гея. Ну... по крайней мере, одного конкретного гея. Дыра на одном бедре. Дыра на другом колене. Потрепанные края и ткань, которая кажется безумно мягкой на ощупь. Его ботинки выглядят так, будто определенно повидали немалое количество дерьма. Отвернись! Плохая идея! Мне стыдно признаться, насколько глубоко я погрузился в свои откровенные разглядывания, и я даже не сразу понимаю, что носки его ботинок теперь повернуты в мою сторону, а когда понимаю, становится слишком поздно. Он делает шаг ко мне, но останавливается. Бросив короткий взгляд на его лицо, я я вижу приподнятую густую темную бровь. И проглатываю стон. Знаю, что сейчас по цвету напоминаю помидор. Или вареного краба, забытого на солнцепеке. И что же я делаю? Машу ему рукой! Машу. Мать вашу. Рукой. Убейте меня прямо сейчас. Отдернув в воздухе свою нелепо машущую конечность, я суетливо вытаскиваю один из наушников. — П-привет, — окликаю я. Боуэн поднимает и опускает свои массивные плечи в движении, которое я могу расценить только как тяжелый вздох, а затем он отворачивается, шагает обратно к колоде и снова заносит свой топор. Звук с треском раскалывающегося дерева вполне мог бы сойти за звук захлопнувшейся прямо перед моим носом двери.

***

— Привееееет, — тихо язвлю я сам себе наигранно-певучим голосом, гипертрофированно махая рукой, как последний идиот. Если бы птицы умели смеяться, они бы сейчас заливались хохотом. И не в стиле: «ха-ха, какой ты забавный», а скорее в духе: «ха-ха, ну и сказочный же долбоеб». Под моими тяжелыми шагами хрустит ветка, и я тщетно пытаюсь заставить свое сердце хоть немного уняться. Ну и что? Он не хочет со мной разговаривать. Что тут нового? И не вспомню, когда в последний раз Боуэн хотел разговаривать. Разговоры вообще никогда не были его сильной стороной. Особенно если добавить к ним хоть каплю конфликта. Если в воздухе пахнет эмоциями, Боуэна можно списывать со счетов. У этого человека на них аллергия. Он наглухо закрывается. Максимально дистанцируется от ситуации от греха подальше. Запросто перечеркнет годы дружбы. Притворится, что тебя не существует… Все в порядке… Несправедливо. Но, не совсем. Боуэн был рядом, когда я в нем нуждался. Даже когда не заслуживал ни его самого, ни его утешения. Он отдавал все, что мог, даже в те моменты, когда его собственная скорбь, должно быть, до удушья разрывала его изнутри. Одна из вещей, с которыми мне пришлось мучительно мириться, проводя бесконечные дни в дороге в полном одиночестве, – осознание того, каким пиздецки эгоистичным я могу быть. Мне не хочется быть эгоистом. Не только после смерти Бретта, но и до нее тоже. Боуэн злится на меня. А может, ему просто плевать. Он уже все отпустил. И имеет полное право на подобные чувства. Даже если от такого отношения мне кажется, что ребра сейчас проломят грудину. Он наверняка приехал сюда, чтобы расслабиться и насладиться летней тишиной, а тут я. Все порчу и вытаскиваю на свет дерьмо, с которым он не желает иметь дела. Например, меня. Самым правильным решением было бы уехать. Я же не убегаю, если поступаю правильно, верно? Было бы эгоистично остаться. Я киваю собственным мыслям, а ноги уже торопливо несут меня обратно к фургону. Я приехал, я попытался. Он не хочет меня здесь видеть, а мне незачем оставаться там, где мне не рады. Буквально физически я ощущаю, как последствия всей произошедшей ситуации клубятся где-то на задворках сознания. Собираются там в ожидании момента, когда я почувствую себя в безопасности, чтобы обрушиться мне на голову с тяжестью кувалды. Вытерев потные ладони о шорты, я устраиваюсь на водительском сиденье, в котором уже навечно отпечаталась форма моей задницы после бесчисленных часов, проведенных в пути. Дурацкая ухмылка Бретта смотрит на меня с брелока для ключей, когда я достаю их из бардачка над головой. — Твой брат меня ненавидит, — ворчу я, глядя на брелок, прежде чем вставить ключ в замок зажигания. А затем начинается сущий ад. Лампочки на приборной панели безумно мигают. Дворники включаются сами по себе. Радио захлебывается, то врубаясь, то затихая и, вздрогнув, я случайно бью по клаксону и подпрыгиваю еще раз. Лицо Бретта раскачивается на ключах, все так же ухмыляясь. — Господи Боже, ты что, решил меня доконать? — визжу я. Двигатель звучит... не слишком здорово. К тому моменту, как мне удается вырубить дворники, весь передок машины издает звуки, похожие на предсмертную икоту. Честно говоря, я ни хрена не смыслю в автомобилях, но моих познаний хватает, чтобы понять, что... дело дрянь. — Давай же, Фиона. Только не поступай со мной так сейчас. Фиона издает еще один протяжный стон и картинно испускает дух. — Ни в коем случае, Фиона. Ты же должна была быть моей крутой боевой принцессой, — шиплю я на внезапно затихший фургон, тщетно пытаясь заставить его подать хоть какие-то признаки жизни, но поворот ключа не дает ровным счетом ничего. — Если бы я знал, что ты окажешься такой занозой в заднице, я бы назвал тебя Ослом. Схватившись за руль, я встряхиваю его. — Блин. Ладно, не Ослом. Было грубо, прости. Закрыв глаза, я считаю до трех и снова поворачиваю ключ. Ничего. — Нет, мне вообще следовало назвать тебя лордом-мудаком Фаркуадом, ты, конченая... И тут в стекло раздается одиночный стук, и я вскрикиваю. Это Боуэн, с приподнятыми бровями и сигаретой, небрежно зажатой в его безумно сексуальных губах. Я бы опустил стекло, но нужно, чтобы машина завелась. И единственным выходом становиться распахнуть дверь и выпрыгнуть наружу. Так я и поступаю, а Боуэн отступает ровно настолько, чтобы освободить место для меня и всей моей фрустрации. — Открой капот, — бросает он, едва скользнув по мне взглядом, после чего подходит к морде Фионы и замирает в ожидании, глубоко затягиваясь. Суетливо нащупав рычаг, я затаиваю дыхание, как только он щелкает, а Боуэн поднимает капот. Сейчас он, наверное... просто отсоединит клеммы аккумулятора, прицепит их обратно и скажет: «Вот и все, можешь сваливать. Бывай, не скучай. На сей раз пропади на четыре года, а не на два». Щурясь сквозь лобовое стекло на поднятую крышку, я жду несколько минут, пытаясь морально подготовиться к тому, что она захлопнется, и меня снова накроет визуальным ударом от его вида. Потому что... нет, футболку он так и не надел. До сих пор. Спустя, наверное, минут пять или около того, мне становится настолько неловко, что я на негнущихся ногах вылезаю из своей развалюхи и обхожу ее спереди. И вижу совсем не то, что ожидал. Утеплитель под капотом превратился в изодранное месиво. Ошметки и клочья валяются поверх всех внутренностей бедной Фионы, а Боуэн что-то там ковыряет и ощупывает. — Что за... И ровно в тот момент, когда я уже готов словить небольшой, совсем крошечный нервный срыв, Боуэн вытягивает какой-то изжеванный кабель, а хруст гравия под колесами заставляет меня перевести взгляд за фургон, где сворачивает огромный красный пикап. Боуэн никак не реагирует на шум, словно даже ждал его. Я наблюдаю, как машина останавливается позади моего фургона, и секунды спустя из-за руля выбирается настоящий великан. Такой же высокий, как Боуэн, если не выше. На нем фланелевая рубашка с оторванными по самые плечи рукавами, а из-под надетой козырьком назад бейсболки выбиваются волнистые русые пряди. И улыбается так широко, что, кажется, видно все тридцать два его белоснежных зуба. — Кит? — спрашивает парень голосом, который звучит куда мягче, чем можно было бы ожидать от такого здоровяка. — Охренеть, чувак, это ты? Я бросаю быстрый, тревожный взгляд на Боуэна, но он по локоть ковыряется в потрохах Фионы, и ситуация начинает меня не на шутку пугать. — Эээ... — выдавливаю я и пытаюсь улыбнуться в ответ, хотя, кажется, у меня выходит лишь судорожно скривить губы. Светловолосый гигант подходит к нам и в знак приветствия хлопает меня по плечу да так сильно, что меня отшатывает прямо на бампер. — Чувак, Боу не говорил, что ты приедешь. Просто отпад. Сто лет тебя не видел! Парень стискивает мое плечо, продолжая широко улыбаться, а я физически ощущаю на нас тяжелый взгляд Боуэна. Боу. Я внутренне содрогаюсь. Боу. Когда-то давным-давно я был единственным, кто имел право его так называть. Полагаю, за несколько лет поменялось очень многое. Проигнорировав тягучий, болезненный узел, скрутившийся в животе, я внимательнее вглядываюсь в приветливые голубые глаза и резкие черты лица парня. Он и вправду кажется знакомым. — Йен, — со смехом избавляет он меня от мучений. — Сосед, помнишь? Наши участки выходят на одно озеро. Мы часто тусовались вместе, когда вы, ребята, приезжали сюда на лето. — А, ну да. Чувствовал же, что лицо знакомое. Он улыбается и подходит к Боуэну, совершенно не обращая внимания на то, что тот весь блестит от пота и перепачкан машинным маслом, чтобы сгрести его в объятия. И взглядом я намертво цепляюсь за руку Йена, которой он по-хозяйски обнимает голую кожу на спине Боуэна. — Что тут у вас стряслось, мужик? — спрашивает Йен. Боуэн вытаскивает футболку из заднего кармана и вытирает ею руки и предплечья. — Похоже, тут нехило порезвились грызуны, — произносит он, захлопывая капот, и даже не утруждает себя тем, чтобы взглянуть на меня. — Держу пари, они перегрызли что-то важное. Придется вызывать эвакуатор и тащить ее в мастерскую в городе. — Вот отстой, чувак. Пойду захвачу сумку-холодильник. Думаю, Киту не помешает пиво, — Йен снова хлопает меня по плечу, проходя мимо, но за нарастающим звоном в ушах я почти не замечаю жгучей боли от удара. Мыши, перегрызшие что-то важное, звучат как пиздец нехилые непредвиденные расходы. Явно не те расходы, которые может позволить себе бродяга, перебивающийся случайными заработками и сомнительными халтурами. Мой банковский счет и так постоянно играет в русскую рулетку с комиссиями за превышения скорости. Я просто не потяну ремонт павшего жертвой грызунов фургона. — Я позвоню отцу, — тихо говорю я, скорее самому себе, чем Боуэну, но он все еще стоит вплотную ко мне. Он издает едва слышный вздох, затем поворачивается в мою сторону. — Да. Позвони. — Кит, иди сюда, держи пиво! — кричит Йен из-за фургона. О, Йен, ты даже не представляешь, как отчаянно мне его хочется. — Кстати, не называй ее лорд Фаркуад, — бормочет Боуэн своим низким, рокочущим голосом и, обойдя меня, направляется к Йену. Они вместе тащат сумку с напитками на крыльцо хижины, а я остаюсь стоять на месте как конченый идиот, пытаясь заставить свои последние две извилины сообразить... Боуэн Бриггс что, только что пошутил? Пошутил? Или просто повел себя как мудак, давая понять, что слышал мою истерику в фургоне? Так или иначе, он произнес хоть какие-то слова. И их оказывается достаточно, чтобы мои ноги сами собой, пусть и медленно, поплелись к крыльцу хижины. Боуэн и Йен уже плюхнулись в два деревянных кресла-качалки, поставив синюю сумку между ног. Когда я ступаю на первую ступеньку, Боуэн сидит, откинув голову на спинку кресла и закрыв глаза. Йен выпрямляется с банкой пива в руке и кидает ее Боуэну, посмеиваясь, когда тот вскрикивает и поспешно перехватывает ледяную жестянку со своей голой груди, не дав ей скатиться вниз по рельефному прессу. Хватит пялиться, Кит. — Чего ты стесняешься, чувак? Я не кусаюсь, — Йен со щелчком вскрывает свою банку, а в другой руке у него уже наготове следующая и, прежде чем я успеваю хотя бы рот открыть для отказа, серебристая жестянка летит по воздуху, и мне приходится сделать шаг вперед, чтобы ее поймать. Свинцовая тяжесть падает на самое дно желудка, когда я опускаю взгляд на банку в своей руке. Я никогда не был большим фанатом пива. Я предпочитал крепкий алкоголь. Он бил по мозгам быстрее, а эффект, казалось, держался дольше. Но и пивом я тоже не брезговал, если на чистоту. До того как мне исполнился двадцать один, когда приходилось полагаться на случайных прохожих у супермаркетов и заправок, чтобы купить себе дозу спасительного забвения, я брал то, что давали. — Я... — алкоголик, Йен. Я пустил свою жизнь под откос. Едва не допился до смерти. Разбил сердца родителям. Разрушил отношения с братом. Ах да, а еще Боуэн полностью вычеркнул меня из своей жизни именно из-за алкоголя. Но все равно спасибо. Наслаждайся! Боуэн буквально просверливает мой профиль взглядом. И тут возникает тот самый момент, от которого каждый раз у меня перехватывает дыхание. Момент, который набухает и пульсирует, пока я кожей ощущаю ледяной вес жестянки в своей руке. Признай свое желание. И вспомни причину не поддаваться ему. — Спасибо, Йен. Но я пас. Я бросаю банку обратно, и как только она покидает мои пальцы, удушливая тяжесть испаряется. Момент отпускает, и как бы мне хотелось набраться смелости и посмотреть на него. Увидеть, осталась ли в нем еще боль, или теперь я для него просто Майер. А его Котенок мертв и навсегда похоронен. Йен пожимает плечами, мол, дело твое и, прочистив горло, я нервно тереблю пальцы. Понятия не имею, зачем я вообще сюда приперся, ведь мне совершенно нечего сказать или добавить, пока Йен болтает о ремонте крыши сарая так, словно они дружат уже целую вечность. Наверное, я был так поглощен драмой с фургоном, что даже не задумался, насколько неожиданным было появление Йена. Так, будто Боуэн проводит здесь кучу времени. — И как часто ты здесь бываешь? — спрашиваю я. — Я? Да хрен его знает. Пару раз в неделю, наверное, — усмехается Йен, с любопытством склонив голову набок. — Этот малыш использует меня ради моих мускулов и охренительного рецепта соуса для барбекю. — В твоих мечтах. Мой соус непревзойденный. — Твой соус – покупной, прямиком из бутылки! — хохочет Йен, и его глаза игриво поблескивают, когда он переводит взгляд на Боуэна. Боуэн поворачивает голову, чтобы посмотреть на Йена, и что-то горячее и острое пронзает мои внутренности. Раз за разом. Они что... флиртуют? Мысль застает меня настолько врасплох, что позвоночник деревенеет, и я пялюсь куда угодно, только не на двоих парней, которые прямо сейчас препираются о том, чей соус на вкус лучше. Какого хрена? — Можно мне в душ? — выпаливаю я. Боуэн лишь кивает, даже не смотря на меня. — Тебе нравится густой соус, мужик. Признайся. И я даю оттуда по съебам, унося с собой с десяток мучительных вопросов и новенький, свежевзрощенный комплекс неполноценности.