Призракам и Гравитации

Кит

Первым делом я слышу стрекотание сверчков. Мое лицо горит, ему слишком жарко от той самой липкой, тяжелой духоты, которая окутывает, если уснуть под прямыми солнечными лучами. Не желая открывать глаза, я тихо стону. Я провалился в сон в обнимку со своими воспоминаниями, и прекрасно знаю, что реальность поджидает меня по ту сторону опущенных век. Мне нужно еще хоть одно мгновение. Но тычок в бок все равно заставляет мои глаза резко распахнуться. Осторожный, нежный толчок, но что-то в том отрывистом касании подсказывает, что он был далеко не первым. Сначала я вижу лишь возвышающийся надо мной силуэт в свете последних золотистых лучей уходящего дня. Высокий. Широкие плечи, сужающиеся к бедрам, на которых по-хозяйски покоятся руки. Он склоняет голову набок, и от одного движения мой желудок ухает куда-то в пятки. Черные кудри. Сведенные к переносице черные брови. Последние тягучие отголоски сна испаряются без следа. — Ты незаконно проник на частную территорию. Этот голос. Дыхание перехватывает и оно путается в стремительно растущем коме несказанных слов в горле. Все сплетается воедино, заставляя меня поперхнуться воздухом, когда я рывком сажусь. Его голос звучит ниже, чем я помнил. Более хрипло. Но я бы узнал его из тысячи. — Стоит упомянуть, что дрыхнуть одному на причале пиздец как тупо? Съежившись, я поспешно вскакиваю на ноги и едва не спотыкаюсь о собственные конечности, чудом не рухнув с края причала вниз головой. — Я… Извини, я просто… Ты… — мямлю я, путаясь в словах, а затем тру лицо руками. Что тоже, блять, тупо, потому что кожа горит огнем. Сколько же я проспал? Кажется, сердце сейчас проломит грудную клетку, а желудок болтается где-то в районе ботинок. Не знаю, куда деть глаза, и я метаю взгляды к домику и деревьям. Куда угодно, только не… — Что ты здесь делаешь? Его вопрос звучит еще более хрипло. Со скрежетом. Будто он был не в силах сдержать эти слова, точно так же, как я не в силах перестать затравленно озираться по сторонам. — Я не… не знал, что ты здесь, — выдавливаю я из себя. Настолько тихо, что даже не уверен, расслышал ли он. Он так долго молчит в ответ, что мое тело начинает мелко подрагивать изнутри от нервного напряжения. Хочется блевать, до того мне невыносимо. Когда-то я мечтал о встрече с ним. Последние два года, в те редкие моменты, когда у меня хватало смелости признать существование ран, которые я не имел понятия, как залечить. Ран, которые кровоточили сильнее, которые отличались от всех остальных. Лежа без сна, я представлял, каково было бы снова оказаться лицом к лицу с Боуэном Бриггсом. В моих фантазиях все происходило совершенно иначе. Для начала, я всегда представлял, что буду вести себя куда более хладнокровно. А сейчас мой рот, кажется, уже пару раз беззвучно открывался и закрывался, как у выброшенной на берег рыбы. Теперь мои щеки полыхают жарче, чем от солнечного ожога. Кожей ощущая на себе его тяжелый взгляд, я нервно переминаюсь с ноги на ногу. Если честно, я даже не помню, что на мне надето. Я превратился в сплошной комок хаоса с той самой секунды, как решил вернуться домой и проделал путь обратно почти в том же состоянии, в каком когда-то бежал отсюда. Словно не мог дышать полной грудью, пока не оказался здесь. И вот я здесь, и снова не могу дышать, но уже по совершенно иной причине. И причина ростом под метр девяносто и весом за сотню килограммов, и я готов поспорить, что основной его вес состоит из одних только мышц. Такие мышцы появляются от тяжелой физической работы, а не от простого таскания железа в тренажерном зале. Теперь у него фигура настоящего фермера. А еще борода. Я заметил ее, когда скользнув взглядом по пространству между нами. Жесткая черная щетина на тяжелой челюсти определенно маячила на периферии моего зрения. Будет ли странно, если я согнусь пополам, чтобы отдышаться? Кажется, у него на затылке еще и пучок. Господи, за что ты так меня ненавидишь? — Майер. Посмотри на меня, — в низком голосе звучит вызов, достаточно резкий, чтобы от его оклика моя спина инстинктивно выпрямилась по струнке. И я пытаюсь. Блять, клянусь, честно пытаюсь. Но маленькая родинка над его губой теперь скрыта бородой. В правом крыле носа поблескивает крошечное серебряное колечко, и все мои внутренности содрогаются. Кажется, меня сейчас и правда вырвет. Закрыв глаза, я сглатываю подкатившую тошноту и мотаю головой. Последовавшая после тишина оглушает куда сильнее. Буквально физически я ощущаю его раздражение и гнев, словно они обросли клыками и когтями и тянутся ко мне, чтобы растерзать прямо здесь и сейчас. Вот только Боуэн слишком хорошо себя контролирует для такого, не так ли? Он лишь издает короткий смешок, полный ледяного презрения, и резко разворачивается в своих тяжелых ботинках. Мои собственные ноги непроизвольно делают шаг к нему, прежде чем я заставляю себя прирасти к скрипучим деревянным доскам. На нем потертые темные джинсы и футболка, которая явно знала лучшие времена. Его черные кудри и в самом деле стянуты на затылке в небрежный пучок. — Боуэн… — окликаю я его в спину. После стольких лет имя кажется чужеродным на языке. Оно оседает там, прокатываясь по моему телу роем крошечных искр. — Клянусь, я не знал, что ты здесь. Я просто… просто проезжал мимо. В ответ он лишь качает головой, продолжая отдаляться от меня, спускаясь по протоптанной тропинке в сторону домиков. Видеть, как он уходит, мне нравится ничуть не больше, чем стоять и тонуть в его ледяном молчании. Все в порядке. Первый шаг дается медленно, а второй приносит острую неловкость. На третий я решаюсь, лишь судорожно втянув в себя воздух. К тому моменту, когда нагретые доски причала под ногами сменяются вытоптанной, плешивой травой, я снова замираю. Ты ведешь себя как полный кретин. Я слышу голос Бретта в своей голове так ясно, словно он сидит у меня на плече, как маленький личный дьявол, который совершенно не впечатлен. Ну, я и сам от себя не в восторге, ясно? Возвращение к домикам чем-то напоминает проход позора. Хотя, наверное, это он и есть. Каждый шаг налит свинцом, и мне безумно страшно поднять взгляд, отвести его от собственных ботинок. Страшно, что стоит лишь посмотреть по сторонам, как я тут же брошусь наутек к фургону и буду наблюдать за озером уже в зеркало заднего вида. Сбегать, когда все летит к херам собачьим, куда проще. Погребать чувства под тяжелым саваном алкоголя. Прятаться в отрицании. У такого опытного беглеца, как я, в запасе всегда найдется богатый арсенал путей к отступлению и сопротивляться порыву кажется чем-то совершенно противоестественным. А значит, именно так мне сейчас и нужно поступить. В исцелении нет ничего простого. Оно, блять, один сплошной хаос. Уродливый, кровоточащий хаос, который длится уже пять лет, и я уверен, что даже спустя еще пять лет будут дни, когда меня снова будет рвать на части. Так больно. Так жжет. В иные дни мне кажется, что собственная кожа сидит на мне криво, душит и саднит. В такие дни хочется просто свернуться в клубок и притвориться, что мир ненадолго замер, чтобы я мог хотя бы перевести дух. Но чаще всего выбор – сделать тот самый ебаный первый шаг. А затем еще один. И еще. До тех пор, пока ты не окажешься у подножия лестницы хижины, до краев наполненной призраками прошлого, глядя снизу вверх на фигуру, сидящую на самом верху. Сизые кольца дыма вьются у его лица и, зацепившись взглядом за серебряное колечко в его носу, я тяжело сглатываю вставший в горле ком. — Я могу уйти. Я смотрю, как он обхватывает губами фильтр сигареты. Все те же губы, что и всегда. Нижняя – пухлая и мягкая, верхняя – с глубоким изгибом. Возможно, дома, в моей старой спальне, где-то в недрах альбомов для набросков все еще хранятся несколько их зарисовок, а возможно, и нет. Но привычка курить что-то новенькое, и мое сердце пускается вскачь. — Конечно, я прекрасно знаю, на что ты способен, — произносит он, выпуская струю дыма уголком губ. Его фраза бьет наотмашь, именно так, как он и задумывал. Я до боли закусываю нижнюю губу, чтобы она не дрожала. — Хотя бы планируешь навестить родителей, раз уж просто проезжаешь мимо? — продолжает он после тягучей паузы. — Да. Да, конечно, — хрипло выдавливаю я и прочищаю горло, нервно потирая заднюю часть шеи. — Я… Да. Боуэн делает еще одну затяжку и со свистом выдыхает дым. Он раздражен. Из-за меня. Все в порядке. — Решай сам, — он пожимает широкими плечами, а затем указывает пальцами, в которых зажата тлеющая сигарета, в сторону другой хижины. — Маленький домик под запретом. Гостевая комната открыта. Он тушит окурок тяжелым черным ботинком и, поднявшись на ноги, прячет бычок в карман. Рядом с ним я чувствую себя ничтожеством. Чувствую себя оголенным нервом, беззащитным и таким невыносимо, до боли жалким.

***

Фургон натужно скрипит, когда я перекатываюсь на спину, чтобы перестать пялиться в лобовое стекло и устремляю взгляд в потолок. Мягкие желтые огоньки гирлянды, развешанной по периметру задней части фургона – единственный источник света сейчас, и так продолжается уже довольно давно. Если, конечно, не считать бледного сияния луны. Оно то появляется, то исчезает, пока облака медленно плывут по темному ночному небу. Жесткая постель безжалостно впивается в позвоночник, но я игнорирую неудобства, как и все последние два года. В кочевой жизни в фургоне нет ни грамма комфорта или уюта. Я выбрал ее не потому, что модно или в духе времени. Я поступил так, потому что таков был мой последний, отчаянный способ выжить. Потому что моя жизнь нуждалась в радикальных переменах, а я понятия не имел, как залечить свои раны в том самом месте, где меня разбили вдребезги. Горная тишина разительно отличается от городской. Здесь природа никогда не засыпает до конца, и сейчас она напевает мне свою колыбельную, вот только надежды на сон нет никакой. Я чувствую себя живым. Так, как не чувствовал уже очень, очень давно. Каждый гребаный атом вибрирует под моей кожей. Боуэн Бриггс здесь. Внутри большой хижины. И предложил мне гостевую кровать с таким видом, будто он здесь полноправный хозяин. Забавно, что я даже не задался вопросом, почему он находится на участке моей семьи. Мне даже не нужно спрашивать, чтобы наверняка знать, что за последнее время он виделся с ними гораздо чаще, чем я сам. Готов поспорить, он до сих пор постоянно бывает у них в гостях. Все так же позволяет моей маме ворковать и суетиться вокруг него. Все так же смотрит футбольные матчи с моим отцом. Все так же общается с Такером. Готов поспорить, так оно и есть. Он заслужил свое место здесь. А я – чужак, вторгшийся на чужую территорию. Он здесь. Я слышу, как сквозь шелест деревьев и звуки природы пробивается что-то еще. Что-то электрическое, доносящееся со стороны хижины. Тихое, непрерывное гудение, ставшее напоминанием о том, как невероятно близко он находится. Напоминанием, в котором я совершенно не нуждался. Не воспоминание. Не призрак. Он сам. Все происходящее кажется сюрреалистичным, учитывая, сколько времени прошло. И то, как все закончилось. Я снова ворочаюсь. Снова поворачиваюсь к лобовому стеклу. Я заслужил. Правда заслужил. Но вовсе не значит, что мне не было, блять, больно. Не значит, что не больно до сих пор. Я могу ясно представить его сейчас... как он расхаживает по маленькой кухне совсем недалеко от меня. Как откидывает со лба выбившуюся прядь черных кудрей, как на его скулах ходят желваки, как всегда, когда он раздражен. Как он смотрит в окно, но не вглядывается в темноту за ним. Ему не настолько не плевать, чтобы всматриваться. Но он достаточно расстроен, чтобы признать, что он здесь больше не один. Ненавижу то, как быстро мой разум заполняется им. Вот маленький мальчик с непокорными кудрями и сдержанной улыбкой. Вот паренек, застывший на зыбкой границе между детством и юностью. Подросток с первыми залегшими тенями в синих глазах. Опустошенный и смертельно уставший юноша. И бородатый, настороженный, полностью сформировавшийся мужчина. Каждая из его версий бродит по моему сознанию, глядя на меня. Изучая водоворот моих воспоминаний. Мое измученное сердце. Оценивая меня. Мальчик хмурится, ведь хочет унять жжение в моем горле и ноющую боль в груди. Паренек хочет забраться ко мне в постель и заслонить меня от того, что заставляет задыхаться. Подросток топчется в стороне, раздираемый внутренними противоречиями. Юноша сидит рядом со мной, прислонившись спиной к кровати. Колени подтянуты к груди. Он не оставит меня в одиночестве, но точно так же, как и я, понятия не имеет, как собрать меня заново. А мужчина? Что ж, мужчина находится в хижине, только что дав мне понять, что ему глубоко плевать, останусь я или уйду. Снова перевернувшись, я устремляю взгляд в потолок. — Майер. Посмотри на меня. Но я не смог. Пока еще нет. Но, Боже, как же отчаянно я хочу посмотреть. Силой я заставляю себя закрыть глаза, ворочаясь с боку на бок. И каким-то чудом умудряюсь провалиться в то вязкое пространство между сном и явью. Запах сигаретного дыма тянется за мной в мои сны.