Призракам и Гравитации

ЧАСТЬ ДВА

Кит

За последние два года я побывал во множестве мест. В местах столь помпезных, что в воздухе буквально разливался густой, отчетливый запах денег. Никогда бы не подумал, что сам воздух может казаться надменным, но именно таким он ощущался там, где мне доводилось проезжать. Я бывал в городках, где меня накрывало щемящим чувством дома. Заурядные жилища, набитые обычными людьми, выстроенные так тесно, будто их ставили друг другу на головы. Перенаселенные кварталы, где во двориках гомонят дети, а с крылец доносится беззаботный смех. Я видел сонные поселения, пропитанные духом абсолютной свободы и крошечные городки, где каждый знает каждого. Где пыльные грунтовки в порядке вещей, а дома разбросаны так далеко друг от друга, что я невольно задавался вопросом... как люди могут жить здесь и не сходить с ума от одиночества? Я пересекал границы штатов. Учился различать чудаковатые акценты разных уголков страны. Встречал людей славных и грубых, забавных и тех, с кем ни за что не пожелал бы столкнуться один на один в темном переулке. Но я нигде не задерживался надолго, потому что никак не мог найти то, что искал. Не то чтобы я вообще понимал, что именно ищу. Просто верил, что как только найду, то сразу узнаю. Мне пришлось добраться до самой Монтаны, прежде чем я неуверенно подумал: «А может…» Может, я наконец-то нашел. Чувство таилось вовсе не в мегаполисах или провинциальных городках, оно настигло меня на узкой тропе, у подножия уходящих в небо гор. Растворялось в обжигающе чистом, прохладном воздухе, хлестнувшем в лицо, и в слепящих солнечных бликах на водной глади. Я отыскал нечто важное в россыпи пурпурных полевых цветов, притаившихся в густой траве, наблюдая за тем, как бабочка беззаботно порхает от одного бутона к другому. Не знаю, в самом ли месте было дело, или же просто сказался груз двух долгих лет беспрерывных поисков. Бесконечного бегства. Но с каждым днем я открывал для себя что-то новое, и оно медленно, мучительно медленно, по капле заполняло зияющую дыру внутри, пока не наступил кульминационный момент. Здесь в первозданно-прекрасном краю. Там, где я смог наконец оглядеться по сторонам и впустить в себя то робкое чувство, что столь же прекрасно расцветало теперь в моей груди, но одно-единственное слово сбило меня с ног, словно товарный поезд, заставив отшатнуться от кромки воды. Тот старый, въедливый голос в голове зашептал мне, что подобное невозможно. Только не для меня. Больше никогда. Но ведь именно его я и искал все время, разве нет? Покой. Бессильно осев прямо на пыльную тропу, я позволил слезам катиться по щекам, и впервые не чувствовал ни малейшей нужды прятать их или загонять обратно внутрь. Потому что именно в ту секунду меня озарило. Озарило, что покой и скорбь могут делить одно и то же пространство. Не обязательно выбирать что-то одно, ведь я могу вместить в себя и то, и другое. Не думаю, что я смог бы прийти к подобному осознанию без еще одного усвоенного урока. Пожалуй, самого жизненно важного. От горя нельзя убежать. От него невозможно спрятаться. Оно не нечто осязаемое, от чего можно улизнуть в тот миг, когда чувства отвернулись. Оно стало такой же неотъемлемой частью меня, как плоть, кости и кровь. Отец помог мне переоборудовать старый фургон после тех долгих четырех недель реабилитации и выписки из больницы. И я уехал, чтобы... Убежать. Спрятаться. Я наивно полагал, что шуршащие по асфальту шины увезут меня подальше от призраков, застывших в зеркале заднего вида. Что стоит мне оказаться где угодно, лишь бы подальше от дома, и я перестану ощущать его потерю так остро, словно мне наживую отрезали конечность. Потребовались недели. Месяцы. Все ради того, чтобы понять, что совершенно не важно, где я нахожусь. Заперт ли я в своей старой спальне или затерян в сотнях миль от нее, ведь воспоминания всегда со мной. Чувства никуда не исчезают. Его отсутствие навсегда останется этой всепоглощающей пустотой в груди, от которой перехватывает дыхание. Но я усвоил и кое-что еще. Если присмотреться... Если просто позволить себе взглянуть... Я вижу его повсюду. В чужих глазах, вдруг блеснувших озорством. В заливистом, легком смехе, полном искреннего веселья и самоиронии. В знойном летнем дне, который заставляет напрочь забыть о том, что значит замерзать. В терпком запахе свежескошенной травы и едкой хлорки из бассейна. В пачке «Доритос» или в первом, обжигающем укусе снятого с гриля хот-дога. Он живет во всем, что так сильно любил. Его фотография с широкой, солнечной улыбкой целых два года болталась на моих ключах, пока я колесил по стране. Убегая. Прячась. Мне казалось, что если я позволю боли хоть немного утихнуть, то обесценится то, насколько важным он был для меня. Насколько важен до сих пор. Что, стоит мне только впустить в себя что-то помимо ломающей ребра агонии, и он исчезнет навсегда. Самое страшное и горькое откровение заключалось в том, что не имеет значения, что я делаю, ведь... он уже умер. Точно так же, как никакие утешения на свете не могли вытащить меня из постели все те долгие месяцы. Никакой океан скорби не способен вернуть его мне. Вернуть его нам. Поэтому я провел столько времени, гоняясь за его призраком по свету. Находил новые крошечные детали, от которых сердце сжималось от тоски и одновременно расцветало в груди, стоило мне лишь узнать осколки до боли знакомой души, разбросанные по всей стране. И вот, сидя на земле на той горной тропе, посреди совершенно неземного пейзажа… я вдруг почувствовал, будто нахожусь в самом сердце его души. Ласковый бриз был его смехом, солнце – его согревающими объятиями, а громады гор – безмолвным доказательством того, что он всегда был масштабнее, ярче самой жизни. И я почувствовал покой.

***

Дорогой Б,

Кажется, я готов вернуться домой.

Поверить не могу, что действительно произнес эти слова. Так странно выводить их на бумаге. Но я не вру.

Долгое время от одной лишь мысли о доме грудную клетку сдавливало так, будто она с хрустом проваливается внутрь. Каждое жившее там воспоминание оборачивалось заостренным лезвием, лишь ожидающим момента, чтобы снова распороть меня по живому. Каждый угол в том месте казался пропитанным твоим призраком. Призраком той версии меня, что жила нормальной жизнью… жизнью, в которой был ты.

А сейчас? Сейчас я чувствую лишь тяжесть. Она не невыносима. Не режет. Просто давит. Как груз чего-то, что я тащил на себе слишком долго и теперь, наконец, научился удерживать в равновесии. Словно то самое дело, которое ты откладываешь и откладываешь, пока не наступает тот неизбежный миг, когда ты понимаешь, что закрывать глаза больше нельзя.

Я не знаю, чего ожидать. Не знаю, что именно почувствую, когда снова переступлю порог всех тех комнат, из которых когда-то наотрез отказывался выходить. Я провел три года, медленно истекая кровью в своей тамошней спальне. То, что поначалу служило убежищем, обернулось тесной клеткой. Клеткой, державшей меня взаперти наедине с одними только воспоминаниями о каждом уродливом, гноящемся чувстве, которому я позволил разлагаться в моей душе.

Я больше не тот человек, которым был тогда.

Но мне страшно, Б.

Поэтому, хоть мне и хочется вернуться, сначала я сделаю небольшой крюк.

Озеро.

Я тоскую по нему. Не был там с тех самых пор, как мы приезжали туда вместе в последний раз. Когда-то там было наше место. Ты, я, Так… он. Даже не представляю, что стало с ним за эти долгие годы. Вполне возможно, хижины разваливаются на куски, а некогда прекрасное озеро превратилось в застоявшееся болото. Но я хочу увидеть его снова.

Мне необходимо прочувствовать эту тишину. Думаю, мне нужно посидеть на старом причале и понять, каково осознавать, что никто больше не нырнет бомбочкой в воду прямо рядом со мной. Без лишнего драматизма. Ну, или почти без него.

Слезы будут. Ты же знаешь, что без них не обойдется. Но я хочу пройтись по той тропе, где мы носились наперегонки босиком, и знать, что даже если тебя там больше нет, какая-то часть тебя останется там навсегда. Точно так же, как те деревья сохранили в себе и частицу меня.

Твои лучшие черты все еще там. Смех, хаос, согревающий летний зной в твоей улыбке. Они въелись в саму почву и навечно застыли в каждой ряби на водной глади.

И, возможно, мне просто необходимо ощутить этот страх. Нужно посидеть в глухой тишине, в окружении памяти, и пропустить все через себя. Я должен доказать самому себе, что стал сильнее. Что способен проживать любые эмоции, не пытаясь спастись от них бегством, давя на газ. Я устал притворяться, будто мне не страшно.

Я в ужасе. От собственных чувств, от той реальности, что поджидает меня дома. Мне страшно смотреть в лицо тому пепелищу, в которое превратились мои отношения с близкими, и невыносимо страшно не посмотреть никогда. Я боюсь, что собственными руками перечеркну всю ту титаническую работу, которую проделал, чтобы собрать себя по кускам.

Но точно так же, как скорбь и покой могут уживаться в одном сердце… могут и страх с надеждой.

И во мне живет надежда. Надежда на то, что дом больше не сломает меня так, как сломал однажды. Быть может, он поможет мне вспомнить не только финал нашей истории. Может, я почувствую призрачные объятия твоих рук вместо пульсирующей, сводящей с ума боли от твоего отсутствия. Может, деревья, на глазах у которых мы росли, принесут мне с ветром эхо твоего смеха.

Может, дом снова станет домом.

Тоска по дому грызет меня с того самого дня, как ты меня оставил.

Так что я возвращаюсь. Но сначала... озеро. Может, заночую там. Может, задержусь на пару дней. Кто знает? Буду сидеть у воды. Бродить по лесам. Жадно впитывать каждой клеточкой то немногое, что еще уцелело.

Если ты где-то там… подай мне знак. <3

***

Гравий подъездной дорожки с хрустом крошится под шинами фургона, пока я крадучись продвигаюсь вперед. Звук кажется оглушительным в безмолвии раннего утра. И когда деревья редеют, расступаясь перед поляной, я еще больше отпускаю педаль газа и вижу сердце нашего участка, где, как и прежде, ютятся два домика, а на глади озера пляшут блики утреннего солнца. Часто заморгав, я дрожащими руками перевожу рычаг передач на паркинг. Все в порядке. Музыка горной тишины обрушивается на меня, стоит лишь выйти из машины и захлопнуть за собой дверь, и я прижимаюсь лбом к нагретому солнцем белому металлу – моей единственной безопасной капсуле за последние два года, пока я отчаянно пытался собрать себя по кускам. Глубокий вдох. И еще один. Все в порядке. Листва на деревьях шелестит и колышется, и когда я оборачиваюсь, чтобы окинуть все взглядом, пространство словно оживает. Как будто все время оно задерживало дыхание… дожидаясь меня. Здесь все осталось прежним. И все совершенно изменилось. Забавно, как меняется восприятие вещей с возрастом. Хижины и сарай все еще крепко стоят на ногах, но потрепанные непогодой, а зеленая дверь, которую мы покрасили в одно из тех летних гуляний, совсем выцвела. Ступеньки кое-где просели, а по стене большого дома вьется плющ, похожий на цепкие пальцы, которые пытаются утянуть здание обратно в сырую землю. Но все на месте. Озеро искрится. Бескрайнее, синее и такое же живое, как и всегда. И пахнет оно в точности так, как я помню: отсыревшим деревом и прогретой солнцем травой. Когда мне было десять, здешняя местность казалось необъятной. Огромная зеленая гавань, таившая в себе бесконечные возможности, а теперь домики выглядят крошечными. Может быть, в них уже нет того былого волшебства, но вместо исчезнувшей магии на плечи опускается тяжелый, плотный плащ утешения. Сердце гулко бьется где-то в горле. Я почти жду, что кто-то окликнет меня по имени. Услышать смех Бретта. Голос Боуэна. Звук того, как Такер снова надо мной подшучивает. И я судорожно втягиваю воздух. Все в порядке. Каждый шаг вперед – выбор. Выбор, который мне приходится делать через силу, потому что, если честно..? Мне безумно хочется залезть обратно в фургон, туда, где безопасно. Где все безопасно и знакомо тому мне, которым я стал сейчас. Теперь мне кажется, будто разлитая вокруг тишина – само место, которое я когда-то так любил, и сейчас оно с любопытством меня изучает. Оно знает, что я больше не тот маленький мальчик, бегающий босиком по траве, и оно ждет, чтобы посмотреть, кем же я стал. Я делаю еще один рваный вдох, когда налетает ветер, взъерошивая мои волосы, которые давным-давно пора было остричь. Не знаю, сколько так стою. Может, несколько минут. А может, и несколько часов. Домики. Деревья. Причал, покосившийся чуть сильнее, чем раньше. На дереве в глубине участка все еще висят старые качели из автомобильной покрышки, и потертая веревка лениво покачивается на ветру. Такое чувство, будто я шагнул прямо в старую фотографию. До щемящей боли знакомую, но все еще ускользающую из рук. Еще один вдох. Еще несколько вымученных шагов. Поглубже спрятав руки в карманы, я иду к причалу, пока что минуя домики. Каждый шаг ощущается как погружение в воспоминания. Мои ноги сами помнят дорогу. Доски скрипят под моим весом, и на одно головокружительное мгновение я снова становлюсь тем пятнадцатилетним пацаном, и сердце сжимается от тягучей боли, когда я ощущаю на шее призрачное прикосновение полотенца, слышу, как Бретт орет, чтобы я уже прыгал в воду, после того как Боуэн с легкой ухмылкой на лице столкнул его в озеро плечом. К тому моменту, как я добираюсь до края причала, ноги окончательно подкашиваются, и тяжело оседаю на доски, пытаясь протолкнуть воздух в горящие легкие. Все в порядке. Здесь все еще пахнет летом. Пахнет кожей, солнцезащитным кремом и тайнами, прошептанными во тьме. Пахнет улыбками с ямочками на щеках и подгоревшим на костре зефиром. Пахнет половиной тех мгновений, из которых состояла вся моя жизнь. Пахнет самой причиной, по которой ту жизнь было так невыносимо страшно потерять. Все в порядке. Все воспоминания здесь. Они скрыты в толще воды подо мной, под неизменным небом, они впитались в древесину причала и пульсируют у меня внутри. Ветерок холодит влажные дорожки на моих щеках, и я медленно закрываю глаза. Озеро теплое. Теплее, чем обычно. Мои пальцы на руках и ногах так сморщились от воды, что Бретт сказал, будто я похож на детеныша обезьяны. Сказал прямо перед тем, как с воплями броситься на меня сквозь толщу воды, наставив ярко-розовую аквапалку прямо мне в голову. Озерный рыцарский турнир, как он все называет. Как и к любой другой игре, Бретт относится к ней предельно серьезно. Раздается множество глухих шлепков аквапалками, и еще больше всплесков от ухода под воду с головой. Чаще всего топят именно меня, потому что шансов встретить Лох-несское чудовище было куда больше, чем на то, что я смогу поднять хоть одного из близнецов. Правда, Боуэн все равно постоянно побеждает. В основном потому, что он совершенно не стыдится играть грязно, и Бретт уже несколько раз вопил: —Где твоя рыцарская честь?! — пока его с размаху швыряли в воду. Мой живот болит от непрерывного смеха, а щеки горят, ведь с каждой улыбкой кожа, обгоревшая на солнце, натягивается до предела. Нет ничего лучше. Я чувствую себя невесомым. Свободным. Спустя несколько минут Бретт всплывает рядом со мной, и мы оба смотрим в небо. Боуэн развалился на причале насквозь промокший, в своих солнцезащитных очках. Рядом с ним Такер подкидывает в воздух мармеладных мишек и пытается поймать их ртом. Все просто идеально. Боуэн с тихим всплеском соскальзывает обратно в воду, присоединяясь к нам с Бреттом и случайно задевает мою руку своей, отчего я тихо вздыхаю. — Хочу жить здесь вечно, — бормочет Бретт, уставший, но абсолютно счастливый. Остаток дня мы проводим, раскинувшись на досках причала и лениво придумывая названия формам проплывающих облаков. И я засыпаю между ними.