Призракам и Гравитации

Кит

Я делаю шаг вперед, скользя взглядом по деревянной поверхности двери, словно надеясь найти в ней хоть малейшую брешь, чтобы разглядеть мужчину по ту сторону. Я чувствую его кожей. Слышу тяжелое шарканье обутых ног. Тихое ругательство, глухой удар по дереву. И невнятный, смазанный ответ, который, кажется, предназначался мне. — Боуэн? Ты... пьян? Я совершенно не ожидаю того, с какой яростной скоростью распахивается дверь, и с каким оглушительным грохотом она впечатывается в стену прихожей. Но еще меньше я готов увидеть стоящего на пороге, едва заметно покачивающегося Боуэна. Он в своих рабочих ботинках, но шнурки развязаны. Ремень расстегнут, рубашка измята так, словно он только что подобрал ее со вчерашнего пола, а кудрявые волосы превратились в спутанное, взлохмаченное гнездо. Он выглядит абсолютно разбитым. Я чувствую терпкий запах виски еще до того, как он успевает открыть рот, впрочем, початая бутылка в руке, служит не менее красноречивым доказательством. — О, блять, как же смешно слышать подобное именно от тебя, — хрипло фыркает он, но я успеваю перехватить его быстрый, цепкий взгляд. Он сканирует меня с ног до головы, и я чувствую его так живо, словно он выискивает на моем теле раны. Его слова бьют под дых, прямо под ребра, и я невольно вздрагиваю, когда он движется в мою сторону. Боуэн никогда бы не причинил мне вреда. По крайней мере, физического. Но от того, с какой ледяной враждебностью он сейчас возвышается надо мной, сверля меня тяжелым взглядом, становится больнее, чем если бы он просто с размаху ударил меня по яйцам. Я представлял, что сегодняшний вечер пройдет совсем, совсем иначе. — Думаешь, я бы, блять, ударил тебя? — хрипло и скорбно бросает он, а затем тяжело выдыхает и, отступив на шаг, отворачивается. Но дверь не закрывает. Я чист уже пять дней, а мужчина, которого я люблю, прямо сейчас глушит «Джим Бим» из горла. В нем не осталось ни капли той обволакивающей нежности, которую он всегда ко мне проявлял, и горло сводит спазмом от жгучих слез, но я упрямо сдерживаю их. Мне следовало все ему рассказать. Следовало... Я вглядываюсь в полумрак таунхауса. В гостиной горит тусклый свет, но больше нигде нет ни единого проблеска. Я не вижу, куда он ушел, но точно знаю, что он здесь. И ему невероятно больно. Все время Боуэн был моей нерушимой скалой. Несоизмеримо сильнее, чем я когда-либо смог бы быть перед лицом надвинувшегося кошмара. Но сила не отменяет скорби. Не значит, что он не проживает утрату так же остро и всепоглощающе. Я знаю. Я знаю. Но в своем горе я непростительно эгоистичен. Я стал эгоистом с той самой секунды, как на соседней подъездной дорожке появилась полицейская машина. С того момента, как офицер заговорил с Шейлой и Боуэном, когда Шейла бессильно осела прямо на стриженый газон, и Боуэну пришлось подхватить ее на руки. А я сбежал. Бежал, бежал и бежал в ту сторону, куда он уехал. Мчался так быстро, как только могли выдержать легкие. Бежал до кровавого привкуса во рту, пока меня не вывернуло наизнанку. Потому что подобного просто не могло быть. Не могло. Я бросил Боуэна одного, променяв его на погоню за призраком. И продолжал гнаться за ним все время. Сердце судорожно бьется о ребра, когда я переступаю порог, и первобытный инстинкт убежать разрывает меня на части, швыряя из крайности в крайность до головокружения. Мне отчаянно хочется сбежать. Но я обязан остаться. Дверь за моей спиной захлопывается с мягким щелчком, куда тише, чем распахнулась пару минут назад и я даю себе возможность сделать несколько судорожных вдохов, прежде чем отправиться на поиски Боуэна. И нахожу его на черном кожаном диване. Голову он запрокинул назад, небрежно и широко расставив ноги. Он невероятно растрепанный и безумно красивый, и все мое нутро мучительно скручивается от желания. Мне хочется иметь право просто залезть к нему на колени. Хочется выплеснуть все, что он так нуждается услышать. Все, что он по праву заслуживает знать. Хочется вырвать ту ебаную бутылку из его рук и вливать в себя пойло до тех пор, пока не наступит спасительное онемение. А затем я судорожно сглатываю подступивший ком. Я не имею права ни на что из перечисленного. — Ты не имеешь права разочаровываться во мне, Кит. — Я не... разочарован, Боу. Просто удивлен. При этих словах он поднимает голову, и я успеваю заметить его пронзительный, колючий взгляд и напряженные желваки на скулах, прежде чем поспешно опустить глаза в пол. — И что же тут удивительного? Неужели так сложно поверить, что ты здесь не единственный, у кого есть чувства? — он делает небрежный глоток из бутылки, а затем подается вперед и со звонким стуком впечатывает ее в кофейный столик. Я вздрагиваю от резкого звука. — Удивительно то, что мне, блять, может быть не все равно точно так же, как и тебе? Ты забыл, Кит-бой, что он был моим гребаным братом-близнецом? — Боу... — судорожно выдыхаю я, чувствуя, как на глаза наворачиваются слезы. — Удивительно то, что я бы прямо сейчас рухнул на колени и давился твоим хером, если бы ты только попросил? — он подносит кулак ко рту, имитируя воображаемый микрофон: — «Боуэн Бриггс, бывшая звезда футбола, готов встать раком перед маленьким педиком Китом Майером, который тек по нему еще со средней школы!» — он пьяно пародирует голос спортивного комментатора и в конце громко икает. Слезы теперь беспрепятственно текут по моим щекам, и я даже не пытаюсь их стереть. — Я говорю «бывшая звезда», потому что проебал свою спортивную стипендию, когда мой гребаный брат-близнец решил намотать свою тачку на дерево и убиться нахуй. Мне приходилось собирать по кускам свою мать днем, а тебя по ночам. Ты удивлен, Кит? А может, удивлен тому, что я был бы признателен за жалкий звонок или смску после того, как ты сбежал от меня посреди ночи? — он вытирает тыльной стороной ладони под носом и снова откидывается на спинку дивана. — А может, было удивительно обнаружить, добравшись туда, куда ты там сбежал, что ты все еще залит моей спермой? Господи... — Боуэн, — всхлипывая, сдавленно лепечу я. Он еще никогда не был таким намеренно, изощренно жестоким. Никогда. — Или, может быть, — снова начинает он, и мое сердце отчаянно бьется где-то в бездонной пустоте, разверзшейся между нами. В эту секунду он кажется абсолютно недосягаемым. — Может, удивительно то, что даже у меня есть точка кипения, а? И на этой неделе я ее достиг. Блять, я с ума сходил от беспокойства. Таскался по барам, совал твою фотку в лица незнакомцам. Гадал, в каком из грязных переулков ты лежишь мертвый лицом в асфальт. Не могу... — он судорожно икает, и меня разрывает на куски от того, что я слышу непролитые слезы в его голосе. — Я уже похоронил брата, Кит. Я не переживу, если придется хоронить еще и тебя. Понимаешь? Я. Не. Переживу, — с каждым словом он с силой тычет указательным пальцем себя в грудь. — Смотреть, как ты, блять, гниешь заживо убивает нас обоих. Я смотрю, как его покидают последние силы, как он бессильно откидывается на спинку дивана и прячет лицо в ладонях. Зрелище того, как мой большой, сильный Боу ломается на куски, как его широкие плечи содрогаются от глухих рыданий – то, что навсегда, намертво врежется в мою память. Вида оказывается достаточно, чтобы сбросить оцепенение и оторвать мои приросшие к полу ноги, и я уже готов броситься к нему, но он отнимает руки от лица и яростно, отчаянно мотает головой. — Нет, — хрипло выдавливает он. — Убирайся нахрен, Кит. — Боуэн, пожалуйста... — Пошел вон! — ревет он, и оглушительное эхо его крика бьет меня в спину и преследует по пятам всю дорогу до самого дома.

***

Дорогой Б,

Сейчас я облажался. Крупно, непростительно облажался.

Я очнулся от едкого запаха дезинфектора и мерного писка больничных аппаратов, а папа спал в кресле прямо у моей койки. Мама замерла у чужого, незнакомого окна, всматриваясь в улицу таким потерянным, разбитым взглядом, что я до сих пор не могу выжечь его из памяти. Такер сидел по другую сторону кровати, уснув и тяжело прижавшись лбом к моей ладони.

Как только мама поняла, что я пришел в себя, она разбудила их своими рыданиями. Она плакала так, словно я уже умер, Б.

И она сказала, что я действительно был на волосок от смерти. Алкогольное отравление, можешь поверить? Я едва не захлебнулся собственной блевотиной и не сдох. Какая, блять, жалкая, нелепая смерть. Им пришлось напоминать мне о том, что случилось, чтобы в памяти всплыли хоть какие-то обрывки. Я всегда думал, что если окажусь на самом краю, если по-настоящему буду умирать, то приму смерть с абсолютным смирением. Но перед глазами вспыхнуло лишь лицо твоего брата и мысль о том, что я действительно его покидаю. Бросаю его одного разгребать еще и мою смерть. Ему следовало бы наплевать, но я знал, что она его разрушит. У меня хватило остатков рассудка набрать 911, прежде чем я окончательно отключился на задворках бара.

Я чуть не подох в грязном переулке, Б.

Блять.

Три года без тебя. Три года на то, чтобы методично уничтожать себя и выжигать души всем, кому я небезразличен. Твоего брата там больше нет. Выписавшись из больницы, в ярких лучах утреннего солнца я поехал туда, чтобы наконец-то с ним увидеться, но он исчез. Он мне не отвечает, но так тому и быть.

Сейчас я его не заслуживаю.

Может быть, однажды заслужу.

Может быть, однажды он простит меня, Б.

Я понял, что, как бы отчаянно ни тосковал по тебе, я еще не готов к тебе присоединиться. Я должен выкарабкаться.

Должен увидеть его.

Я люблю тебя, Бретт-мэн.

Пожалуйста, прости меня.

***

— Меня зовут Кит. И я алкоголик.