Призракам и Гравитации

Боуэн

21 год

Я не удивился, проснувшись в то первое утро и обнаружив рядом с собой лишь выстывшую пустоту. Но врать не стану, что то, что я не нашел его в своей постели резануло по нутру тупой, тягучей болью. Сжав веки, все еще обессиленный обнаженными, содранными до мяса эмоциями прошлой ночи, я позволил себе мимолетную фантазию. Представил, как поворачиваюсь и зарываюсь лицом в его волосы. Как бужу его неспешными поцелуями, пока руками, теперь досконально изучившими каждый изгиб его тела, ласкаю его. Тот Кит, Кит из моего прошлого, которого я так хорошо знал, рассмеялся бы, заспанный и смущенный. Игриво оттолкнул бы меня, отшучиваясь про несвежее утреннее дыхание. Его бледная кожа так очаровательно порозовела бы в лучах утреннего солнца, пробивающихся сквозь жалюзи, а ореховые глаза неотрывно смотрели бы на меня, жадно впитывая мой образ. Как и всегда. Я бы покрыл поцелуями россыпь веснушек на его носу, невольно улыбаясь в нежную кожу, когда он так мило морщился. Но мы больше не в том светлом раньше. Мы живем на пепелище... в последствиях того, как жизнь безжалостно нас поимела. Тот первый день я провел в подвешенном состоянии, где-то между отчаянным самобичеванием и глубоким, томным удовлетворением. Были моменты, когда я гадал, остались ли на его теле следы моих губ, рассыпанные по коже, словно клятвы. И моменты, когда я жалел, что не оказался достаточно силен, чтобы обуздать свою отчаянную жажду обладать им. По крайней мере, пока он не будет готов. А теперь позади пять ебаных дней абсолютной тишины. Такер: Неа, чувак. По-прежнему глухо. Дам знать, если объявится. Пять дней. Смахнув сообщение Такера, я открываю переписку с Китом и сверлю экран свирепым взглядом, будто если вложу в него всю свою злость, он сочтет меня достойным хоть какого-то ответа. Чего угодно. Сейчас я был бы рад даже гребаному эмодзи со средним пальцем. Боуэн: Котенок. Просто дай знать, что ты в порядке... Боуэн: Прошло уже три дня, малыш. Пожалуйста. Боуэн: Кит. Серьезно? Боуэн: Чувак. Боуэн: Если жалеешь о произошедшем, просто скажи. Боуэн: Я искал тебя сегодня вечером. Где ты? Прошло четыре дня, Кит. Боуэн: Кит! Блять. У кого ты вообще остановился? У тебя кто-то есть? Под каждым значится «доставлено». Не «прочитано». Ему настолько плевать, что он даже не открыл их. И все же я хватаю ключи и запрыгиваю в свой пикап. В самых популярных барах сегодня явно многолюднее, чем вчера, когда я выходил на поиски. Субботний вечер. Большинство людей выглядят нашими ровесниками – теми, кто лишь недавно получил законное право здесь находиться. Они живут, стреляют друг в друга глазами, прикидывая, кого бы подцепить на ночь и по ним не скажешь, что на их плечах лежит тяжесть всего гребаного мира. Они кажутся такими свободными и цветущими, и их вида мне хочется разбить что-нибудь в дребезги, потому что где-то среди них прячется мальчишка, который медленно умирает. Я ищу. Прочесываю бар. Туалеты. Переулок. Иду по улице к следующему бару. Показываю бармену фото, спрашиваю, не видел ли он его. Опрашиваю вышибал. Еду в следующий бар. По кругу. Глухо. Тревога в голове гудит оглушительным роем, когда несколько часов спустя я с силой захлопываю дверцу холодильника. Кажется, я умудряюсь влить в себя банку пива ровно за двенадцать секунд. Вторая заходит так же легко. Рыгнув, я достаю из шкафчика стакан и тянусь за непочатой бутылкой виски на верхней полке. Обжигающее тепло алкоголя становится желанным утешением, и я даже не морщусь. Мой телефон лежит прямо передо мной. Тихий. Черный экран. Ни единого уведомления. Я хватаю его и со всей дури швыряю в ебаную стену, а затем бросаю пустой стакан там, где он стоял, и хватаю бутылку, делая жадные глотки прямо из горла. На дверце холодильника висит наша с Бреттом фотография из выпускного класса. Кит стоит прямо между нами. Подойдя ближе, я делаю еще один большой глоток и вытираю губы тыльной стороной ладони. — Он ведь всегда стоял между нами, правда? Мелкий засранец, — я резко отворачиваюсь, намереваясь уйти, но тут же разворачиваюсь обратно и обвиняюще тычу пальцем в застывшее, улыбающееся лицо брата-близнеца. — Пошел ты на хер, Бретт. За то, что всегда был лучше меня. За то, что всегда знал, как с ним разговаривать. Сделав еще один глоток, я горько, хрипло усмехаюсь. — Может, он и хотел скакать на моем члене, братишка, но любил он именно тебя. Любил так отчаянно, что теперь убивает себя, лишь бы поскорее к тебе вернуться. И с чем тогда останусь я, а? Икнув, я отставляю бутылку в сторону, и когда я снова смотрю на фотографию, изображение плывет перед глазами. Искаженная дурманом версия его яркой улыбки и то, как он обнимает Кита за плечи, прижимая к себе. То, с каким полным обожания, трогательным раздражением Кит на него реагирует. Я вспоминаю, как случайно скользнул своей рукой по его руке, пока мы стояли там. Так все и было. Так все и остается. Возможно, в то время моя голова была засунута так глубоко в задницу, что я в упор не видел того, что происходило прямо у меня под носом. Но теперь мои глаза широко открыты, а я понятия не имею, что, блять, делать. Бретт по-прежнему стоит между нами. Он даже смотреть на меня не может. Снова схватив бутылку, я делаю тяжелый глоток. Бретт бы знал, как поступить. Бретт нашел бы нужные слова. — Ты ему нравишься, знаешь? — раздается из ниоткуда его голос, выдергивая меня с самой кромки сна, а я переворачиваюсь лицом к его половине комнаты, хотя могу разглядеть в темноте лишь размытый силуэт. — Кит? — Да, чувак. Кит, — со вздохом отвечает он. Бретт редко звучал так... сдержанно. — Знаю, чувак. По-моему, все знают, — фыркаю я, пытаясь разорвать повисшую между нами нить серьезности. Но Бретт не смеется, и от затянувшегося молчания я хмурюсь. — Он ведь тебе тоже нравится, верно? — наконец спрашивает он, и у меня нет объяснения тому, почему я вдруг перестаю дышать. — Боуэн? — Чего? Чувак... — я снова пытаюсь отшутиться, но попытки звучат плоско и жалко даже для моих собственных ушей, в которых сейчас стоит глухой звон. — Я все ждал, когда ты сам мне скажешь, но ты слишком затянул, — со вздохом произносит он, и раздается шорох, словно Бретт переворачивается на другой бок. Я его не вижу, но точно знаю, что сейчас он смотрит на меня. Прямо как в детстве, когда мы шептались в темноте, чтобы мама нас не услышала. — Бретт, о чем ты вообще? — Ой, да брось, Боуэн. Все дело в том, как ты на него смотришь. — В том, как я на него смотрю? — Ага, чувак. Как будто... как будто он – гравитация. Что-то жизненно важное, неизменное. Центр всего. Сама суть, понимаешь? Ты же постоянно трешься рядом с ним. Касаешься его. Улыбаешься ему. — Чувак. Тебе никто не говорил, что наркотики – зло? — на сей раз я смеюсь искренне. — Просто подумай о моих словах, — со смехом отзывается Бретт. Стерев влагу с лица, я поспешно выхожу из кухни, приложившись губами к горлышку. И уже планирую подняться к себе в комнату и сделать что-нибудь до крайности жалкое, например, зарыться носом в подушку, на которой спал Кит, отчаянно вдыхая его запах, как вдруг резко замираю перед входной дверью. Щелкнув выключателем уличного света на крыльце с большей силой, чем нужно, я едва не падаю, качнувшись от слишком резкого разворота. — Блять, — бормочу я, чувствуя, как болезненно скручивается желудок. Хлестать виски на голодный желудок было, пожалуй, не самой блестящей идеей. Я смотрю на ступеньки лестницы, сомневаясь, что вообще смогу по ним подняться, когда позади меня раздается стук в дверь. И, блять, возможно, он действительно ебаная гравитация, потому что я чувствую неумолимое притяжение даже сквозь плотный, вязкий дурман алкоголя. — Чего тебе? — хрипло рычу я, спотыкаясь и наваливаясь всем весом на преграду из красного дерева, разделяющую нас. Мысленно я рисую перед собой его оленьи глаза. Представляю, как он смотрит лишь на ту высоту, где должно было бы находиться мое лицо, потому что между нами сплошное дерево. Мое сердце бьется неестественно быстро, а под кожей клокочет густая, обжигающая смесь из накатившего облегчения и закипающей ярости. — Боуэн? Ты в порядке?