Призракам и Гравитации

Дорогой Б,

Мы все умираем. С каждым днем мы все ближе к неизбежному концу. Бороду отца теперь прошили нити седины. Вокруг маминых глаз залегли морщинки, которых, сколько я себя помню, там не бывало без улыбки.

Я умираю.

Я чувствую столь же безошибочно, как и зияющую пустоту от потери тебя, Б.

Чувствую в том, как отчаянно стискивает меня в объятиях твой брат, когда мне наконец удается отскрести себя от бутылки ровно на то время, чтобы приползти к его порогу.

Под покровом глухой ночи он шепчет мне свои мольбы. Обратиться за помощью. Выкарабкаться.

Где-то по пути все утратило свой смысл. Перестало быть дешевым способом сбежать от реальности и обернулось моей погибелью.

Почти три года, Б.

Три ебаных года без тебя.

Помоги мне.

Пожалуйста.

***

Никто в баре не знает, кто я такой. Не знает, что мое сердце заперто в таунхаусе по адресу, который намертво выжжен в моей памяти, а половина моей души покоится на другом конце города, на глубине шести метров. Никто не знает, что каждый заказанный мной шот – бомба замедленного действия, и я продолжаю отчаянно отрицать тот факт, что она вот-вот разнесет мою жизнь в клочья. Я пью до тех пор, пока вторая половина моей души, та, что все еще бьется на цепи внутри меня, не заставляет меня притащить себя к двери из красного дерева. Я не помню дороги. Не помню, как водитель «Убера» парковал машину, не помню, как вывалился с заднего сиденья. Но помню, как дрожала моя рука, когда я поднял ее для стука. Помню, как дерево под моей ладонью все еще хранило тепло только что зашедшего солнца, и как на глаза навернулись слезы от до жути реального осознания, что мужчина, живущий в этом доме, вряд ли захочет видеть на своем пороге такую версию меня. Я и сам не желал ему такого. Казалось, я оскверняю совершенно новый приветственный коврик под своими ногами. Я простоял там так долго, игнорируя то, как чужеродно ощущалась собственная кожа, и как желудок сводило от до боли знакомых спазмов, словно напоминания о том, что сегодня я влил в себя недостаточно яда для удовлетворения жажды. Но вкус тех нескольких стопок все еще свежо горчил на языке, когда я все же сжал свою трясущуюся руку и постучал. Один раз, другой. Мгновение повисает в воздухе, и лишь стрекот сверчков нарушает вечернюю тишину. Я отступаю назад, а сердце колотится где-то в самом горле. С каждой секундой нервы натягиваются все сильнее, и я уже готов трусливо поджать хвост и сбежать, когда дверь вдруг открывается. И вот он. Босой. В черных спортивных штанах. Я бросаю на него короткий взгляд снизу вверх, чтобы заметить темные кудри, отросшие сильнее, чем я помнил, и натянутый на голову капюшон толстовки. Небритая челюсть. Затем я снова опускаю взгляд на его босые ступни, но кожей чувствую, как он жадно меня разглядывает. Я смотрю, как эти ноги делают шаг навстречу, и зажмуриваюсь. — Котенок, — хрипло выдыхает он. Вздрогнув от прозвища, я судорожно втягиваю воздух от боли, которую оно причиняет, но из груди не вырывается ни звука. В горле застряло так много... и одновременно так мало. Слова, которые я отчаянно хочу произнести. Слова, которые мне давно следовало бы сказать. В итоге я приподнимаю лицо, осмеливаясь взглянуть ровно настолько, насколько хватает храбрости. Его кадык дергается, словно он только что сглотнул тяжеленный ком, и мне хочется, блять, разрыдаться от того, как же мучительно прекрасно просто чувствовать на себе его взгляд. Без понятия, как я сейчас выгляжу. Я не спал несколько дней. Наполовину в похмелье, наполовину пьяный от того количества пойла, которое пришлось влить в себя, только чтобы тело перестало трястись. Я – ебаное посмешище, ходячая катастрофа, и мы оба понимаем. — Ты пил? Я пожимаю плечами. Он тяжело выдыхает через нос, и на секунду я думаю, что он все-таки захлопнет дверь, но Боуэн отступает в сторону. — Заходи. И я захожу. Еще бы не зашел. Едва я успеваю миновать прихожую, как чувствую, как он невесомо скользит пальцами по моему запястью. Заземляющее прикосновение, ведь ему нужно убедиться, что я действительно здесь. В его доме пахнет свежим бельем и кедром, с той едва уловимой ноткой, которая принадлежит исключительно Боуэну. Здесь тесновато, тихо и тепло. Здесь царит умиротворение, словно полная противоположность тому хаосу, в который я превратил свою жизнь. Моя собственная конура являет собой сплошной бардак и грязь. Идеальное отражение того, чем стал я сам. — Тебе не стоило приходить сюда в таком виде, — мягко произносит он, но кривит душой. На самом деле он так не думает. Меня трясет изнутри, когда я делаю шаг к нему и смотрю, как он судорожно вдыхает, задерживая дыхание, стоит мне протянуть руку и коснуться пальцами его предплечья. — А в каком мне еще приходить? Теперь я такой, Боу. — Прошли недели, Кит, — я слышу надрывную боль в его голосе. Затаенный упрек, скрытый в словах. — Знаю, — шепчу я. Я пытался уберечь тебя. Пытался. Что-то внутри него надламывается, и он тянется ко мне, а я буквально обрушиваюсь в его объятия. Его прикосновения такие бережные. А мои... отнюдь нет. Мертвой хваткой вцепившись в ткань его толстовки на груди, я скребу ее пальцами, словно он – мой единственный спасательный круг в бушующем море. Без него я медленно иду ко дну, и такова горькая правда. Его худи мягкое и хранит тепло тела, и я зарываюсь в него лицом, издавая стон мучительного облегчения, когда он смыкает свои сильные руки на моей спине. Боуэн долго, глубоко выдыхает, и я чувствую, как его дрожь проходит сквозь нас обоих. Я отпускаю ткань только лишь на мгновение, чтобы нащупать его шею. Чтобы почувствовать, как доказательство его жизни отбивает лихорадочный ритм под моей ладонью. Он настоящий. Он здесь. С ним все хорошо. Боуэн приподнимает меня за подбородок, и я позволяю своим глазам закрыться. Не знаю, кто кого целует первым. Знаю лишь, что поцелуй начинается медленно. Невесомо. Тихий, пугающий поцелуй. Не тот, что украдкой делят монстры, прячущиеся во мраке. Не поцелуй, который кажется необходимым просто ради выживания. Поцелуй чистой, щемящей жажды. Боуэн приоткрывает губы и скользит ладонями на мой затылок, и прикосновение его языка к моему становится спичкой, поднесенной к фитилю внутри нас обоих. Бережная нежность, с которой он касался меня секунду назад, сменяется отчаянием. Таким же диким и жадным, как мое собственное. Я не сопротивляюсь, когда Боуэн скользит ладонями вниз по моей спине, но обиженно скулю, когда он отрывается от моих губ ровно на то мгновение, чтобы подхватить меня на руки. А затем я обвиваюсь вокруг него, поглощенный им без остатка. Его запахом, его прикосновениями, его зубами, покусывающими мою губу, его пальцами, до синяков впивающимися в мои бедра, а он прижимает меня к себе так крепко, как только может. Недостаточно. Думаю, никогда не будет достаточно. Я все еще плотно сжимаю его талию ногами, когда мы обрушиваемся на мягкую постель. На его постель. Та крошечная частица моего прежнего «я», чудом уцелевшая где-то в глубине души, просто гудит от всепоглощающего удовлетворения от того, что я оказался здесь. Под Боуэном Бриггсом. Под Боу. Под моим Боу. Моим Боу, который издает низкий, хриплый смешок, когда я начинаю ворчать, что не могу достаточно быстро стянуть с него гребаную толстовку вместе с футболкой. Опустив руки и ноги по обе стороны от его тела, я из-под полуопущенных ресниц, с бешено колотящимся сердцем наблюдаю, как он приподнимается на коленях и избавляется от одежды. Его грудь кажется мне знакомой, и в то же время совершенно чужой. Он больше не тот семнадцатилетний мальчишка, на которого я изо всех сил старался не пялиться, каждый раз с треском проваливая задачу. Темная поросль на его груди сбегает дорожкой вниз, к животу, над рельефом которого он, очевидно, проводил часы упорных тренировок. Кубики пресса перекатываются при каждом его движении, и мне безумно не хочется терять такой вид, но вот он снова нависает надо мной, опираясь руками по обе стороны от моей головы. А я не отрываясь смотрю на родинку над его губой. — Мы можем притормозить, котенок. Притормозить? Мое тело буквально кричит, требуя его. Моим ответом становится судорожная попытка содрать с себя футболку, и как только между нами больше не остается никаких преград, я притягиваю его к себе, прижимаясь животом к его животу. А его ответом становятся горячие губы на моей челюсти. На моей шее. Зубы, впивающиеся в плечо. Пальцы, контрастирующие своей нежностью, поглаживают мои бока вверх и вниз. От контраста грубого и мягкого моя и без того затуманенная голова идет кругом. Его руки – как шот обжигающего виски. Его рот – коктейль, в котором смешано абсолютно все, в чем я так отчаянно нуждаюсь. Не знаю, в какой момент слетели остатки моей одежды, и когда он избавился от своей. Но еще никогда и ничто в жизни не казалось мне таким правильным, как то, что я чувствую сейчас, будучи абсолютно голым и полностью слитым с Боуэном Бриггсом. Я чувствую себя обнаженным во всех смыслах слова. Доказательство нашего общего вожделения зажато между нами, и он тихо стонет, когда я подаюсь навстречу, вжимаясь в него, а я содрогаюсь, когда он отвечает тем же движением. Его кудри щекочут мою грудь, когда он наклоняется, покрывая мою кожу влажными, тягучими поцелуями. Мне хочется, чтобы он оставил метки по всему моему телу. Хочется, чтобы завтра, когда я больше не буду в безопасности укрыт в его коконе от всего мира, у меня осталось зримое напоминание о том, что все было по-настоящему. Что хотя бы ненадолго я был его, а он моим, и больше ничто, блять, не имело значения. Зарывшись пальцами в его мягкие кудри, я отпускаю остальной мир. Здесь есть только он и я. Застонав, я рефлекторно дергаю бедрами вверх, когда его ладонь обхватывает мою эрекцию. Боуэн Бриггс касается меня. — Так нормально? Нормально? Он что, издевается? — Еще, — стону я. Мне нужно больше. Мне нужно все. Он обхватывает нас обоих, насколько возможно, медленно и размеренно двигая рукой. От его уверенных движений я закатываю глаза, а удовольствие взрывается крошечными фейерверками по всему телу, когда он скользит большим пальцем по головке моего члена, и я жалобно скулю. — Еще, — повторяю я. Мой голос звучит тихо, но с отчаянной мольбой, и Боуэн издает одобрительный звук, а его дыхание звучит так же рвано, как и мое. К моему глубокому разочарованию, он отпускает нас и приподнимается, лишая меня своих губ и прикосновений. — Как ты... Ты хочешь, чтобы я... Или я мог бы... Хотелось бы мне заглянуть ему в глаза, чтобы прочесть там любые эмоции, которые он сейчас испытывает, но я трус. Поэтому переворачиваюсь на бок, и сердце отбивает сумасшедший, нервный ритм, когда я сгибаю верхнюю ногу, без слов показывая, какого именно продолжения хочу. В какой-то другой вселенной существует версия меня, не ожесточенная лишениями и депрессией. Версия более мягкая, та, что смотрит Боуэну прямо в глаза, когда он наконец достигает со мной кульминации. Присутствовала бы нежность и тот особый трепет, который приходит лишь в момент потери девственности. Но я больше не тот, кем был когда-то. В этой вселенной я отчаянно жажду спасительного приюта в прикосновениях Боуэна. Мои чудовища ждут меня прямо за дверью спальни, кружа стервятниками. Ждут подходящего момента, чтобы снова вонзить в меня свои когти и утащить за собой обратно в мой персональный ад на земле. У меня нет времени на ту застенчивость, что владела мной раньше. У меня осталась лишь обнаженная честность нужды, и прямо сейчас мне нужно, чтобы Боуэн владел мной. Спустя несколько секунд раздается щелчок открываемой крышки, и мою шею опаляет горячим дыханием. Губы. Поцелуй за поцелуем. Нос, глубоко вдыхающий запах моих волос на затылке. Жар его груди, прижимающейся к моей спине, и скользкое, влажное движение ищущих пальцев вниз по моим ягодицам. Мы оба содрогаемся, когда он находит то, что нужно. Я судорожно выдыхаю при первом ощущении вторжения, но Боуэн тут же оставляет тягучий поцелуй прямо под моим ухом. — Ты мечтал о таком, котенок? Обо мне? — мягко хрипит он. Застонав, я киваю, когда он проталкивает палец глубже. И как только мое напряженное тело немного расслабляется, один палец сменяется двумя. И когда давление начинает приносить дискомфорт, Боуэн снова оказывается рядом. — Ты такой узкий, котенок. Такой мягкий, — стонет он, медленно вытягивая пальцы, а затем снова погружаясь внутрь. Глубже. Больше. — Об таком ты думал, когда не мог оторвать от меня взгляд? Я вспыхиваю от удовольствия. От того, что он выводит меня на чистую воду. От подтверждения того, что он знал. Всегда знал. Откинув голову назад, я прижимаюсь к нему, и он прикусывает мою шею. Боуэн разрабатывает меня до тех пор, пока я не раскрываюсь, оказавшись на краю бездны, куда меня еще никто никогда не заводил, а затем вынимает пальцы. — Нет, — стону я, но Боуэн лишь шикает на меня, призывая к тишине, а потом снова раздается щелчок крышки флакона, и я чувствую, как Боуэн шевелится позади меня. И тут его тепло возвращается. — Скажи мне, — просит он. Я чувствую его. Там. — Пожалуйста, Боу... — и не успевает его имя сорваться с моих губ, как он проталкивается в меня. Слишком много и одновременно катастрофически мало, и я громко стону. Звук сплетается и танцует с хрипами его собственного удовольствия, и я задерживаю дыхание до тех пор, пока он не входит в меня до самого конца. — Такими мы могли бы быть, Кит. Всегда. Разве ты не хочешь? Не хочешь меня? — прерывистые слова обдают жаром мою щеку и, кажется, его руки сейчас просто повсюду. Но меня хватает лишь на то, чтобы вцепиться в простыни и держаться изо всех сил. «Да», — думаю я. — «Да, я хочу тебя». Но моим чудовищам плевать, чего я хочу. Я недостаточно силен, не то что Боуэн. И все же я тянусь к нему назад, прижимая его голову к себе, пока он уносит нас туда, где я, скорее всего, даже не заслуживаю оказаться. — Боу, — выдавливаю я, и слезы застилают мне глаза. Я потерял девственность с Боуэном Бриггсом. С любовью всей моей жизни. Повернувшись к нему спиной. Прячась. Как трус. Воруя моменты чистого блаженства. И ни разу не взглянул ему в лицо.