Призракам и Гравитации

Кит

18 лет

На чердаке настоящее пекло. В одной лишь пижаме я распластался по полу взмокшей морской звездой, искренне не понимая, какого хрена мы когда-то выбрали его своим убежищем, когда на улице стояла такая жара. Теперь здесь, судя по всему, комната Боуэна. Если судить по кровати, занявшей место нашего старого дивана, и вороху его шмоток в шкафу, где мы раньше прятали снеки и настольные игры. Мы расстелили поверх потертого ковра три разномастных пледа. Два вентилятора, приткнутые по углам, молотят воздух абсолютно впустую, а недоеденная пачка мармеладных червяков медленно плавится в куче других закусок прямо между нами. Такое чувство, будто нам снова по двенадцать. Бретт, закинув ноги на старое кресло-мешок, возится со своим доисторическим DVD-плеером. — Сначала смотрим «Шрека», — заявляет он, приподняв бровь так, словно берет меня на слабо. — Потом «Мальчишник в Вегасе». А потом будем рыдать над «Дневником памяти». Традиция, Кэт-бой. Даже не пытайся со мной спорить. — И в мыслях бы не посмел пойти против традиций, — отзываюсь я, продолжая лежать на спине. Мой голос звучит ровнее, чем я ожидал. Может, дело в сахарном передозе. А может в самом Бретте, в его невероятной способности возвращать солнце на мою орбиту, даже когда меня безвозвратно уносит во тьму. Нереально приятно снова почувствовать на коже солнечный свет. Пусть даже совсем ненадолго. Он плюхается рядом со мной и вытягивается во весь рост, закинув руку за голову. — Хорошо ведь, да? Только мы. Как в старые добрые. — Да, — соглашаюсь я, и почти сам верю. Он тихонько мычит себе под нос какую-то мелодию, выстукивая пальцами бессвязный ритм по ковру. — Ты когда-нибудь вспоминаешь о том времени, когда мы были мелкими? Мне не нужно спрашивать, что именно он имеет в виду. — Каждый божий день, — тихо признаюсь я. Хотя всем сердцем мечтал бы не вспоминать. Повисает короткая пауза, а затем Бретт произносит, как бы между прочим… слишком небрежно: — Думаю, он тоже скучает. Даже если всем своим видом показывает обратное. Я ничего не отвечаю. Старый чердак скрипит. Снаружи надрываются цикады, а Бретт снова возится с пультом, бормоча что-то о том, как пропустить трейлеры. Тяжелый ком вины в моем животе скручивается в тугой, болезненный узел. А затем… Тяжелые шаги на лестнице. Сердце пропускает удар, я резко сажусь, во все глаза уставившись на дверь, словно оттуда вот-вот выскочит бугимен. Ухмылка медленно, словно рассвет, расползается по лицу Бретта. — Идеальный тайминг, — говорит он. — Стой… — я отползаю на несколько сантиметров назад. — Что ты натворил? Дверь на чердак распахивается, и в тусклом свете появляется Боуэн, пригибаясь, чтобы пройти в низкий проем. Он сурово нахмурился, а на лице уже застыло выражение крайнего раздражения. — Что, блять, за чрезвычайная ситуация? — глухо спрашивает он, не сводя взгляда с Бретта. — Ты сказал, ему нужна помощь. В жилах стынет кровь. — Так и есть, — пожимает плечами Бретт, не поднимаясь с пола. Боуэн медленно скользит взглядом ко мне, а я лишь таращусь на него в ответ, оцепенев и широко распахнув глаза. Ему требуется ровно полсекунды, чтобы осознать, что происходит… подстава. Ловушка. А я, значит, наживка? — Ты сейчас серьезно, чувак? — он резко выдыхает и пятерней зачесывает волосы назад. — Ты с ним не разговариваешь, — произносит Бретт, и его голос звучит уже куда жестче. Он поднимается на ноги, и от былой жизнерадостности не остается и следа. Теперь перед нами человек, который совершенно не выглядит счастливым. Нет, Бретт выглядит взбешенным. Взбешенным и немного отчаявшимся. — А он не разговаривает с тобой, — продолжает он. — И меня все, блять, достало. Достало смотреть, как вы оба делаете друг другу больно. Так тупо! Парни, сейчас – наше последнее лето перед тем, как взрослая жизнь окончательно ударит нас наотмашь. Я скучаю по вам обоим. Скучаю по тому времени, когда мы все были вместе. Делаете больно? Боуэну? — Ты не понимаешь, Бретт, — цедит сквозь зубы Боуэн, на мгновение стрельнув в меня своими голубыми глазами. — Вообще-то прекрасно понимаю. Я наблюдал, как вы месяцами избегали друг друга. Да что там... годами! Как будто вы не были и не остаетесь, вашу мать, лучшими друзьями. Несмотря ни на что, вы лучшие, мать вашу, друзья. — Хватит вести себя так, будто знаешь все на свете, — огрызается Боуэн, и на его скулах ходуном ходят желваки. — Тогда расскажи мне! — рявкает Бретт, делая шаг к брату. — А еще лучше расскажи ему. Потому что он думает, что он все разрушил, Боуэн. А ты во всем винишь себя. Ты бежишь от правды, и… — Хватит, — произношу я громко, отчаянно, а сердце колотится с такой неистовой силой, что я едва слышу собственный голос сквозь грохот. — Пожалуйста. Просто прекратите. На чердаке воцаряется мертвая тишина. Я смотрю на Бретта. — Я ни о чем таком не просил. Он смотрит на меня в ответ, и впервые в жизни выглядит таким же разбитым, каким чувствую себя я. Будто тот неподъемный груз, что он тащил на себе за нас всех, наконец-то сломил его дух. — Ты никогда ни о чем не просишь, Кит. Разве не в том часть проблемы? Просто поговори с ним, прошу тебя. Скажи ему… — Мне нужен воздух, — я качаю головой. — Кит, подожди, я… — начинает Боуэн и протягивает ко мне руку. Не в силах смотреть ни на одного из них, я поспешно сбегаю вниз по лестнице, не в состоянии унять бьющую руки дрожь. Я не слышу, чтобы кто-то шел следом, до тех самых пор, пока не оказываюсь на улице, тяжело оседая на крылечные качели и пряча лицо в ладонях. А затем входная дверь с грохотом захлопывается. Минуту спустя мотор джипа Бретта оживает с хриплым ревом. И вот так просто он исчезает.