Призракам и Гравитации

Кит

18 лет

Бен: Вчера было здорово. Нам обязательно нужно как-нибудь снова увидеться... может, поскорее? Уж лучше я засуну язык в растревоженный улей. Вслед за сообщением прилетает фотография. На ней он и Мистер Дырявый Носок, его хорек. Тот самый, белый. Его первый питомец, из-за которого он без памяти влюбился в «вонючих кото-макаронин». Его собственные слова. Я веду себя как королева драмы, потому что в Бене не было абсолютно ничего плохого. Он был до тошноты милым. Придержал для меня дверь, когда мы пришли в кино. Легко и заразительно смеялся, искренне мной интересовался. Бен так забавно оживляется, когда рассказывает о своей безграничной любви к Мистеру Дырявому Носку и Мистеру Вертлявому Червяку. Да уж. И очаровательно смущается, пытаясь флиртовать. Он чуть выше моих метра семидесяти, но конечности у него длинные и непропорциональные. Но он милый и славный. Славный и гей. И он тянется ко мне. Очевидно же, что я ему интересен.

Кит: Конечно!

Закатив глаза на самого себя, я откладываю телефон на доски крыльца. Лето в самом разгаре, а я веду себя как капризный сопляк. В былые времена мы бы уже вовсю плескались в озере, где Бретт брызгал бы в Боуэна водой до тех пор, пока тот не сгреб бы его в охапку и не швырнул в воду под непрекращающийся восторженный визг самого Бретта. Судя по всему, взрослеть и правда полный отстой. И даже не в хорошем смысле слова. Поскольку моя мама работала учительницей, а отец мог трудиться удаленно за компьютером, мы всегда без проблем проводили лето вдали от дома. Шейла брала пару недель отпуска, чтобы побыть с нами, а потом оставляла мальчишек на будни и присоединялась к нам только на выходные. Безупречное было время. Теперь же мы – свежеиспеченные выпускники старшей школы. У нас есть работа. Я вкалываю в кофейне «Безумные бобы», смешивая вычурные, замороченные напитки, которые так обожают заказывать люди. Именно там я и познакомился с Беном. Бретт работает спасателем в бассейне при местном центре отдыха, а Боуэн с головой ушел в тренировки перед предстоящим футбольным сезоном, отрабатывая свою крутую спортивную стипендию. Не то чтобы он мне сам рассказал. Теперь он вообще мало чем со мной делится. Если он не на тренировке и не в тренажерном зале, то он с Делейни. Или с Такером, а если не с кем-то из них и не тренируется, то я понятия не имею, чем он занят, но он уж точно не тратит свое время на меня. У Бретта тоже своя жизнь. С Эми. Она миниатюрная и дерзкая, и вполне может потягаться с Бреттом за звание самого невыносимого человека. Обожаю их пару. Был период, когда внутренний свет Бретта, казалось, слегка потускнел, но рядом с Эми он сияет так же ярко и слепяще, как летнее солнце. И я безумно за него рад. Настолько рад, что, когда они рядом, мне хочется шагнуть прямиком под колеса несущегося автомобиля. И снова я веду себя как малолетний придурок. Прекрасно знаю. Спишем на трудности взросления, ладно? Потому что подобная херня просто невыносима. Не задумываясь я бы продал обе почки, лишь бы перенестись обратно в то лето, когда нам было… лет по двенадцать. Я бы на все лето привязал себя к Боуэну, если бы это означало, что я смогу снова жить в том мыльном пузыре абсолютного счастья. До того, как жизнь превратилась в полный бардак. До того, как я стал эгоистичным мудаком, решившим, что абсолютно нормально вести себя как ребенок из-за неразделенных чувств. Рокот мотоцикла Боуэна вспарывает ленивое послеобеденную тишину, и я ненавижу себя за то, с какой скоростью поднимаю голову. Я бы узнал звук его байка даже с закрытыми глазами. Он звучит чуть громче, чем у остальных на нашей улице. Чуть более дерзко. Под стать своему владельцу. Можно подумать, что после нескольких лет вынужденной терапии станет легче видеть их вместе, но ни хрена подобного. Сегодня так же мучительно больно смотреть, как Делейни прикасается к нему. А именно так она и поступает, уютно устроившись позади него на сиденье, собственнически обвив руками его талию. Право, которым она наделена. В груди все стягивается в тугой, болезненный узел. И не только от того, что они вместе, а от того, что Боуэн не машет мне рукой. Даже едва заметного кивка. Ничего. Я знаю, что он меня заметил. Точно знаю. Но вот на каком мы этапе, ребята. Абсолютное. Ничто. Если раньше нас тянуло друг к другу, как мотыльков на пламя, то теперь мы окончательно сошли с орбиты. И каким-то непостижимым образом он твердо стоит на ногах, в то время как я отчаянно иду ко дну. Эхо от его мотоцикла все еще рокочет вниз по улице, когда побитый жизнью джип Бретта сворачивает на мою подъездную дорожку вместо своей собственной. По крайней мере, Бретт меня видит. — Надо было показать ему задницу, — говорит Бретт, со вздохом плюхаясь рядом со мной. Он обгорел на солнце и насквозь пропах хлоркой и солнцезащитным кремом. — Был бы сильный ход. — Может, в следующий раз, — фыркаю я. — Нужно заставить его пожалеть о том, что он променял нас на ту, кто пользуется автозагаром и клубничным блеском для губ. — А что не так с клубничным блеском и автозагаром? — Чувак. Ты вообще на чьей стороне? Я закатываю глаза, но дышать становится ощутимо легче, когда он сидит рядом. Сейчас Бретт – мой единственный якорь, удерживающий на земле. Без него я бы окончательно потерялся в открытом космосе. — Так... — произносит он, толкая меня плечом, и я перевожу на него взгляд как раз вовремя, чтобы заметить, как многозначительно дергаются его брови. — Как прошло свидание с Беном? Он притащил своих хорьков с собой? Готов поспорить, что притащил. Шлейки и вязаные свитерочки, да? Он заставил тебя купить себе отдельный попкорн, потому что свой ему пришлось делить со своим Дырявым Макаронным Хером и Вонючим Кото-червем? — Господи, и зачем я тебе вообще что-то рассказываю? — я не могу сдержать смешка, и черты его лица тут же смягчаются. — Блядь, Кэт-бой, как же я скучал по твоему смеху, — он скользит голубыми глазами по моему лицу, а затем отводит взгляд. — Все ведь уже не так, как раньше, да? Отрицать правду нет никакого смысла. Все изменилось, и уже очень давно. Наш крах был забетонирован в ту самую секунду, когда я посмотрел на Боуэна, и мое сердце решило, что «Вот он, мой единственный». Я лишь пожимаю плечами. — Не поступай так, чувак. Только не со мной, — Бретт с силой трет лицо руками и снова тяжело вздыхает. — Он ведет себя как полный мудак, и я, блять, ненавижу его за такое к тебе отношение. — Не говори так, Бретт. — Скажу ему прямо в лицо. Точнее, уже говорил. В жизни не встречал более эмоционально закрытого кретина. Я люблю его до потери пульса, но, блядь, какой же он непроходимо тупой. — Он ничего не сделал. — В том-то и проблема! Он ни хрена не сделал. Просто позволил всему полететь в пизду. — Он и не должен ничего исправлять, Бретт. Он не просил меня влюбляться в него. Я сам во всем виноват, — мой голос срывается на признании, и я отворачиваюсь, устремляя взгляд туда, куда всего пару минут назад уехал Боуэн. Ненавижу то, как мое сердце жалобно умоляет его вернуться. Умоляет снова стать тем самым Боуэном, прежним, и все исправить. Исправить все произошедшее дерьмо. Снова убрать с моих глаз слишком отросшие пряди волос. Тихо толкнуть меня плечом, пока мы оба сидим и слушаем, как Бретт без умолку трещит о том, какая милая у него девушка. Я бы согласился даже на то, чтобы он неловко ходил на цыпочках вокруг моих растревоженных чувств, как было в самом начале, лишь бы не такое абсолютное ничто. Если бы я мог вернуться в прошлое и дать совет себе тринадцатилетнему, я бы сказал: «Повзрослей и прими любовь Боуэна в той форме, в которой он способен ее дать». Потому что потерять ее целиком и полностью..? Не уверен, что когда-нибудь смогу оправиться. По крайней мере, сейчас мне так совершенно не кажется. Остается лишь робко надеяться, что через несколько лет боль превратится в застарелый шрам, который будет лишь тупо ныть, если его задеть. А задевать его будут постоянно. Я вынужден видеть его отражение в Бретте каждый раз, когда смотрю на него. — Наверное, так даже к лучшему. Мы ведь должны были когда-нибудь повзрослеть, верно? Не могли же мы вечно быть привязанными друг к другу. Бретт молчит. В последнее время подобное случается с ним все чаще. И эту тишину я тоже ненавижу. Словно теперь ему приходится тщательно подбирать слова, вместо того чтобы выпаливать первое, что придет в голову, как он поступал раньше. Словно ради меня ему приходится быть какой-то разбавленной версией самого себя. Ненавижу. Но вот еще одна вещь, которую я не в силах исправить. То, что годами формировалось из-за моей мягкотелости и чрезмерной чувствительности. Годы, в течение которых я убеждал их в своей силе, а затем раз за разом доказывал, насколько на самом деле хрупок. Будучи эгоистичным, сломанным сопляком. Так что, да... Катастрофа, которую я создал собственными руками. Обхохочешься. — Давай устроим ночевку? Я растерянно моргаю. Совершенно не те слова, которые я ожидал услышать после затянувшейся паузы. Но на лице Бретта медленно расплывается сокрушительная, ослепительная улыбка, от которой теплеет его взгляд. — Да. Блять, да, Кэт-бой. Ночевка – именно то, что нам сейчас нужно. Чердак. Гора вредной еды. «Шрек». — Бретт… Но он уже спрыгивает с крыльца, широко улыбаясь и зажимая уши руками. — Ничего не желаю слышать, Кит. У нас. Будет. Ночевка, — он трусцой направляется к своему джипу, но внезапно останавливается. — Жди меня, или я вернусь и похищу тебя, Кит Майер! Прямо на глазах у твоих родителей! И ты знаешь, что я так и поступлю. И надень те пижамные штаны, которые я тебе подарил. С моим лицом на промежности! — бросает он через плечо напоследок.