Призракам и Гравитации

Боуэн

18 лет

Половицы чердака натужно поскрипывают под тяжелыми, беспокойными шагами Бретта. — Господи, бро. Ты там шкаф перебираешь или ищешь портал в Нарнию? — его голос звучит беспечнее обычного, слишком громко в той вязкой тишине, что повисла между нами в последнее время. Я ничего не отвечаю, лишь шарю рукой в самых недрах полки в поисках дурацкого джерси, которое засунул сюда на днях. За спиной жалобно охают пружины матраса, ведь Бретт с картинным вздохом плюхается на мою кровать. Я перебрался сюда, под самую крышу, около года назад, потому что нам давно пора было разъехаться по разным углам. Вот только расстояние не мешает ему находить любой мыслимый повод, чтобы завалиться ко мне, стоит мне только переступить порог дома. — А знаешь... — начинает он. — В старые добрые времена мы бы сейчас все торчали на озере. Лопали бы хот-доги, а Такер ржал бы как придурок над собственными шутками. Кит пускал бы слюни на твой загар, а ты бы мрачно сидел где-нибудь в углу, делая вид, что в упор его не замечаешь. — Закончил? — я закатываю глаза, по-прежнему стоя к нему спиной. — Просто к слову, — продолжает он. — Может, если бы хоть у одного из вас хватило яиц поговорить с другим, мне бы не пришлось разрываться, пытаясь проводить время с каждым по отдельности, и втолковывать вам, какие же вы оба непроходимые, тупоголовые мудаки. — Я не буду сейчас обсуждать с тобой наши отношения. Я чувствую его за долю секунды до того, как слышу. Смещение центра тяжести. То, как что-то неловко срывается с верхней полки, стоявшей слишком близко к краю. — Твою мать, — вырывается у меня. Я оборачиваюсь как раз вовремя, чтобы увидеть, как коробка ударяется о пол. Крышка отлетает, и ее содержимое веером рассыпается во все стороны. Обычная обувная коробка и... разлетевшиеся по всему ковру воспоминания. — Блять, — бормочу я, тяжело опускаясь на одно колено. Но Бретт меня опережает. Он тянется к одной из фотографий, но вдруг замирает на полпути, его пальцы зависают в воздухе, а затем Бретт медленно поднимает снимок. Фотография Кита. Он сидит босой, на старом причале, свесив ноги над водой, и запрокинул голову в заливистом смехе. Его рука тянется к объективу, то размытое пятно на краю кадра, словно он пытался помешать мне нажать на спуск. То самое лето, когда он уговорил свою маму подарить мне фотоаппарат на день рождения. Нам было по четырнадцать. Бретт смотрит на другую фотографию. Затем на следующую. Кит, подтянувший колени к груди, наполовину спрятавший лицо в воротник свитшота. Кит, свернувшийся клубочком у костра возле наших домиков, а на щеке след от золы, которой его измазал Бретт. Кит, полусонный на моем пассажирском сиденье, утопающий в моем худи после одного из футбольных матчей. Тогда между нами уже все начало трещать по швам, но он все равно тепло ухмыльнулся, когда увидел, как я достаю камеру из бардачка. Я и не осознавал, как их много. А может, наоборот, прекрасно осознавал. Наверное, именно поэтому и засунул коробку в самую глубину полки. У меня не поднималась рука их выбросить, но и смотреть на них было физически невыносимо. Никто не произносит ни слова, а я с трудом сглатываю вставший в горле ком. Руки кажутся нелепыми и неповоротливыми, пока я ползаю по полу, судорожно собирая осколки воспоминаний о той жизни, которую, как я тогда еще не знал, мне предстояло потерять. Наконец Бретт нарушает тишину. — Если бы ты его не любил, — произносит он. — Подобное выглядело бы пиздец как жутко, чувак. Он произносит все как шутку, даже пытается нацепить на лицо усмешку, словно такая реакция может как-то смягчить удар. Но слова так и остаются висеть в воздухе. Свинцово-тяжелые и до ужаса реальные. Я не смотрю на него. Ничего не говорю. Нет нужды.