Призракам и Гравитации

Боуэн

17 лет

Я слонялся по чердаку. Спускался вниз. Бродил по кухне. Выходил на задний двор. На веранду. Мерил шагами газон перед домом и бездумно сидел на земле у глухой стены. Но коридора на втором этаже старательно избегал. И не стал заглядывать в собственную спальню во второй раз. В первый и единственный раз, когда я туда сунулся, я увидел Бретта. Бережно обвив руками талию Кита, он притягивал его в объятия так, словно тот был сделан из хрупкого стекла. Словно был для него величайшей драгоценностью. Кит льнул к нему, прикрыв отяжелевшие от физической боли и выматывающего дня, веки. От всего на свете. В моей толстовке он казался таким крошечным. Маленьким, утонувшим в плотной ткани, но находящимся в абсолютной безопасности. Никогда прежде, глядя на брата, я не видел в нем собственного отражения так отчетливо. Я застыл на месте, парализованный, глядя на то, как Кит смотрит на меня так, словно я был его героем. Словно я был для него целым миром. Реальность и вымысел сплелись, смешались в воспаленном сознании, и вот я уже начал представлять, как сам склоняюсь к нему, осыпая невесомыми поцелуями потемневшую кожу вокруг глаза. Как касаюсь губами саднящей ранки на его разбитой губе. Чудом удержав сердце в грудной клетке, я едва заставил себя уйти оттуда. Оно так неистово рвалось к нему, готовое упасть прямо на пол к его ногам. Бретт назвал меня трусом, и он абсолютно прав. Словно ожидая, что кто-то выдаст мне разрешение вернуться в жизнь, из которой меня никто не выгонял, я наворачиваю круги вокруг дома. Я ушел сам, с широко открытыми глазами, прекрасно осознавая, что, блять, творю. Я знал, на что шел. А сейчас каждая клетка моего тела вибрирует от болезненной потребности проверить, как он там. Увидеть его. Коснуться. Просто чтобы убедиться, что он... Отогнав мысль прочь, я резко разворачиваюсь и взлетаю по лестнице, перепрыгивая через ступеньку и, замерев в дверях собственной спальни, чувствую себя так, словно она мне больше не принадлежит. Кит свернулся калачиком, отвернувшись к стене. Бретта здесь уже нет. Только мягкий, приглушенный свет прикроватной лампы и едва уловимое движение одеяла. Того самого, под которым я спал еще прошлой ночью. От одного взгляда на него мою грудь обжигает огнем. Я топчусь на месте, но сердце отчаянно тянется к нему, а разум велит уйти. Стараясь ступать как можно тише, я пересекаю комнату и опускаюсь на самый край матраса. — Кит? Ответа не следует. По крайней мере, не сразу. Но затем... — Я не сплю, — его уставший голос звучит хрипло и, медленно выдохнув, я меняю позу, прислоняясь спиной к деревянному изголовью. — Извини. Кит поворачивает голову и моргает, глядя в потолок, хотя я до дрожи хочу, чтобы он посмотрел на меня. — За что? — Не знаю. За все. Он пожимает одним плечом под одеялом. — Не думаю, что тебе нужно за что-то извиняться. В комнате снова повисает тишина, и она, блять, забирается мне прямо под кожу. Бросив на него короткий взгляд, я изучаю изгиб его силуэта в тусклом свете. Я скучаю по тебе, котенок. — Раньше я мог просто залезть к тебе в постель, — хрипло произношу я. — Когда мы были помладше. Кит сглатывает с таким трудом, что я явственно слышу звук. — Знаю. — Тогда я никогда не спрашивал, можно ли мне. Просто брал и ложился. — Тебе и не нужно было спрашивать. Откинув голову назад, я глухо ударяюсь затылком об изголовье. Мне хочется спросить хоть о чем-то. О чем угодно. Только бы заставить его говорить со мной. Хочется, чтобы он снова делился со мной мыслями. Хочется слушать, как он болтает о всякой чепухе и обо всем на свете. Хочется, чтобы он заставил сводящий с ума гул в моей голове стихнуть. Хочется, чтобы он прижался ко мне, свернувшись в комочек, как раньше. Чтобы снова искал моих прикосновений, жаждал моего общества. — Теперь все ощущается иначе, — произношу я. — Да, — шепчет он. — Иначе. Пытаясь отгородиться от болезненной правды, я зажмуриваюсь. Она давит на плечи невыносимым грузом, мешая сделать вдох. — Не знаю, как вернуть все назад, котенок. Кит судорожно, дрожаще вдыхает и медленно садится на постели. Толстовка соскальзывает с его плеча, обнажая полоску бледной кожи, и я физически не могу заставить себя отвести взгляд. — Не думаю, что мы должны пытаться, — наконец произносит он. Мое сердце пропускает болезненный удар. Кит спускает ноги с края кровати и поднимается. Какое-то мгновение он просто смотрит на меня, а затем... Не проронив ни слова, пересекает комнату и забирается в постель Бретта. Никакого хлопанья дверьми. Никаких криков. Лишь тихий шорох сминаемого одеяла и сокрушительная тяжесть миллиона так и не сказанных слов. Посмотрев в потолок, я чувствую, как тихие угли той катастрофы оседают глубоко в моих костях. Горькая правда заключается в том, что так, как раньше, уже не будет никогда.