Призракам и Гравитации

Кит

17 лет

Я могу пересчитать по пальцам одной руки те случаи, когда видел Бретта расстроенным. По-настоящему расстроенным. Его привычное состояние – абсолютная безмятежность, ведь он слишком легок на подъем, чтобы позволять проблемам выбивать себя из колеи. По крайней мере, в большинстве случаев. Сейчас на него тяжело смотреть, и еще тяжелее от осознания того, что он взбешен из-за меня. А может, и на меня тоже? Желудок сводит тугим узлом, пока я наблюдаю, как он нервно меряет шагами подъездную дорожку между нашими домами. В ушах до сих пор стоит эхо от удара захлопнутой автомобильной дверцы, который вырвал меня из адского калейдоскопа прокручивающихся в голове воспоминаний. Не думаю, что Бретт хоть раз в жизни с такой силой хлопал дверью машины, ведь ему просто не свойственны подобные реакции. Хлопать дверями и выглядеть настолько до жути похожим на Боуэна... таким я его еще никогда не видел. Бретт нахмурился от гнева и бессилия. — Бретт… — Не надо. Глаз пульсирует тупой болью, а веко опухает с каждой минутой. Губа разбита в кровь, и при любой попытке поморщиться засохшая корка болезненно стягивает кожу. Все тело невыносимо ноет. Костяшки Бретта сбиты, но, если не считать их и едва заметного покраснения на щеке от слабого, скользящего удара, он цел и невредим. Не стану утверждать, что быть открытым геем легко... вовсе нет. Находилось предостаточно людей, которые рисковали навлечь на себя гнев Такера и близнецов, лишь бы высказать мне в лицо все, что они обо мне думают. Но парни всегда меня защищали. Всегда. Даже когда между мной и Боуэном все было донельзя сложно и запутанно. Но… Но. Они опекают меня слишком сильно. Я люблю их, но иногда их защита ложится на меня удушливым панцирем. Даже если бы я кому-то понравился, тот парень не рискнул бы подойти и на пушечный выстрел. Никто, кроме Джуда, конечно. Но этот придурок буквально жил ради того, чтобы выводить Боуэна из себя. Наверняка подобное отношение с его стороны и было половиной причины, по которой он вообще позвал меня на свидание. Суть в том, что я просто хотел получить один-единственный вечер, чтобы побыть самим собой. Почувствовать, каково было бы жить, когда над тобой не нависают коршуны. У них всех на сегодня были планы, а у меня нет. Я и подумать не мог, что они вообще узнают, куда меня занесло. Ошибся. И слава богу, блять. — Поверить не могу, что ты купился на его благие намерения, — цедит Бретт, вскипая с новой силой, когда останавливается, чтобы посмотреть на меня. — В десятом классе, когда ты совершил каминг-аут, он поливал тебя отборным дерьмом, а ты такой: «О, конечно, почему бы не прыгнуть на байк к этому уебку и не поехать с ним на какую-то левую вечеринку!» — рявкает он и со злостью пинает землю, сыпля проклятиями, вновь вцепляясь в свои волосы. — Блять. Прости. Ты не виноват. Ни капли твоей вины здесь нет. Сука. Когда он облекает произошедшее в слова, все звучит еще более паршиво. — Только дождись, когда сюда заявятся Так и Боуэн, — издает нервный смешок Бретт. Его слова заставляют мои ноги сдвинуться с места, и я тут же отлепляюсь от стены дома, направляясь к нему. — Не надо. — Хер там, — отрезает он. — Бретт… — Тебя избили, Кит! — Бретт дышит тяжело и прерывисто, а в его глазах вспыхивает почти безумный блеск, когда он вглядывается в мое разбитое лицо. Ни на секунды я не сомневался в его любви ко мне. Она такая чистая, такая искренняя. Одарив его грустной улыбкой, я пожимаю плечами. — Ты спас меня, Бретт-мен. Как и всегда, — я обхватываю его руками за талию и крепко прижимаю к себе, пока он медленно, мучительно медленно не обмякает в моих объятиях. Пока я не перестаю с ужасом думать о том, что было бы, не окажись Бретт на той самой вечеринке, куда я по собственной дурости притащился. Не ворвись он в комнату, услышав чьи-то крики. Он ведь даже понятия не имел, что там был я, пока не вышиб дверь. То выражение его лица навсегда выжжено в моей памяти. Он обнимает меня в ответ. Никто не умеет обнимать так, как Бретт. Он сжимает руки все крепче, и я безвольно оседаю в его хватке, отдаваясь теплу. Несколько долгих минут мы просто стоим на подъездной дорожке с бешено колотящимися сердцами и Бретт утыкается подбородком мне в макушку, а когда наконец заговаривает, его голос звучит тише, но не менее серьезно. — Ты мог по-настоящему сильно пострадать. — Я и так по-настоящему сильно пострадал, — пытаюсь отшутиться я, но фраза падает в пустоту. Ни один из нас не смеется, потому что здесь нет ни капли забавного. — Ты же знаешь, что Боуэн его убьет, — произносит он, слегка отстраняясь, чтобы заглянуть мне в лицо своими покрасневшими голубыми глазами. Я снова морщусь, но на сей раз не от физической боли, а от одной лишь мысли, что Боуэн увидит меня таким. Что он узнает, что я позволил себе расслабиться с кем-то просто ради того, чтобы почувствовать себя желанным. С кем-то вроде Майклса. Щеки обжигает стыдом, ведь по большому счету мне было наплевать, с кем именно. На его месте мог оказаться кто угодно. — Боуэн никого не убьет, потому что ты не скажешь ему, кто виноват, — твердо отвечаю я. — Просто я… хотел существовать, Бретт. Быть обычным семнадцатилетним парнем, которому никто из вас не дышит в затылок. — Понимаю. Правда, понимаю, — отвечает Бретт, стиснув челюсти, но все же кивает. — Но не значит, что я когда-нибудь смирюсь с тем, что ты таскаешься с таким конченым уебком, как Майклс. — Никогда бы не подумал, что он меня ударит. — Готов поспорить, ты также не думал, что он силой полезет к тебе в рот своим языком, — произносит он, и его голос теперь дрожит, балансируя на грани глухой ярости и болезненного отчаяния. — И уж точно не думал, что он попытается залезть тебе в штаны, несмотря на то, что ты кричал НЕТ так громко, что я услышал тебя из коридора даже сквозь дерьмовую музыку. Мне следовало вышибить дверь еще тогда. Боже, Кит… Я обхватываю себя руками, часто-часто моргая. — Можно мы опустим эту часть? — Хорошо, — произносит он уже мягче. — Хорошо. Он вглядывается вдаль улицы, словно ожидая, что Такер и Боуэн вот-вот подъедут. Не знаю, писал ли он им, но у меня просто нет сил спрашивать. — Не могу пойти домой в таком виде. Только не сегодня. Мои родители... — шепчу я, вытирая рукавом разбитую губу. — Тогда оставайся у меня, — ни секунды не колеблясь, отзывается Бретт. — Думаешь, я не придумаю байку, чтобы тебя прикрыть? Если хочешь, я все устрою. И хотя я считаю, что тебе стоит кому-нибудь рассказать, Кит... — Нет, — я отчаянно мотаю головой. — Ладно, — раздражение вновь просачивается в его голос, и я вижу, как оно хмурой складкой залегает между его бровей, а потом он медленно вдыхает, снова кивая. — Ладно, значит, я придумываю историю. Сегодня ты наденешь толстовку Боуэна и завалишься в его кровать, а он перебьется на диване. — Бретт. — Что? — Не уверен, что смогу смотреть ему в глаза сегодня вечером. Выражение его лица меняется. — Из-за того, что случилось? — Потому что он – Боуэн, — отвечаю я, а сердце тяжело бьется где-то в горле. — Мне и так слишком больно. Он моргает, ошеломленный на секунду, а затем кивает. Нечасто я бываю с ним настолько откровенен в своих чувствах к его брату. Но сегодня я слишком измотан, чтобы прятаться. Он запускает пятерню в свои взлохмаченные черные волосы и тяжело выдыхает. — Кэт-бой... Как бы я хотел исправить и вас тоже. Я беспомощно пожимаю плечами. — Не сможешь. Исчезновение Боуэна как константы из моей жизни стало одним из самых тяжелых испытаний, с которыми мне приходилось справляться. Когда растешь бок о бок с кем-то, его внезапная потеря сродни ампутации. — С тобой все в порядке, Кит. Ты ведь знаешь, верно? Я киваю. — Скажи. — Со мной все в порядке. Бретт снова сгребает меня в охапку. — Абсолютно верно. Ты лучший из всех, кого я знаю, Кэт-бой. Мы сидим позади его машины на подъездной дорожке, прямо на бетоне, все еще хранящем дневное тепло, и Бретт проводит пальцем под носом, шмыгая так, словно изо всех сил пытается не расплакаться. Кажется, я никогда не видел его слез. По крайней мере, таких. Над фильмом да. Но не из-за того, что преподносит жизнь. Откинувшись назад, он опирается на руки и смотрит на усыпанное звездами небо и качает головой. — Поверить не могу, что нам семнадцать. Я ничего не отвечаю. Мое лицо все еще саднит, но сердце саднит куда невыносимее. — Помню, как ты ревел из-за того, что вбил себе в голову, будто Боуэн женится на той девчонке из третьего класса, — продолжает он с легкой усмешкой. — Ты так на него разозлился, Кит. Всю дорогу до дома топал ногами, а потом заявил маме, что для тебя он умер. — Да уж, — бормочу я. — Видимо, я был обречен с самого начала. Бретт толкает меня плечом, и между нами повисает тишина. Не неловкая, но тяжелая, тягучая. — Знаешь, ты найдешь себе кого-то стоящего, — спустя какое-то время произносит Бретт, словно ему нужно высказать все вслух, чтобы материализовать для меня иную реальность. — Того, с кем тебе не придется умолять о крошечном месте в его жизни. Того, кто не будет относиться к тебе как к какой-то проблеме, которую нужно решить. — Не представляю, как я вообще смогу захотеть кого-то другого, — выпаливаю я, прежде чем успеваю себя остановить. Признание срывается с губ тихо и скорбно, но, блять... абсолютно правдиво. Бретт переводит на меня взгляд, оценивая внимательно, пронизывающе. Сейчас в его глазах только мягкость. Никаких насмешек, лишь отголосок той сердечной боли, что он разделяет со мной. Прежде чем кто-либо из нас успевает сказать что-то еще, из-за угла выхватывают пространство лучи фар. Бретт стонет. — Блять. Это он. Я судорожно сглатываю. — Бретт, может, пойдем в дом? — Он пока ни за что не признается... — бормочет Бретт вполголоса, скорее для себя самого. — Но он всегда был твоим. Не успеваю я даже осмыслить его слова, как машина сворачивает на соседнюю подъездную дорожку. Боуэн выбирается из салона, его толстовка наполовину расстегнута, а на голове хаос. Он моментально находит меня взглядом, все так же сидящего в тени джипа его брата. И замирает. А затем, совсем как в былые времена, решительно направляется к нам. Чем ближе он подходит, тем быстрее становятся его шаги. Бретт не шевелится, не произносит ни слова, лишь чуть вздергивает подбородок в мою сторону, словно говоря: Ну? И как тебе весь этот пиздец? — Какого хуя произошло? — спрашивает Боуэн низким и жестким голосом и, присев передо мной на корточки, лихорадочно оглядывает мое лицо. — Кто, блять, с тобой такое сделал? Он уже протянул ко мне руки, бережно поворачивая мой подбородок из стороны в сторону, чтобы лучше рассмотреть заплывающий глаз и невесомо скользит по наливающемуся на скуле синяку. Он ничего не говорит о запекшейся в уголке губ крови, но сжимает челюсти так сильно, что, кажется, они вот-вот хрустнут. — Все в норме, — выдавливаю я. Сколько времени прошло с тех пор, как он вот так прикасался ко мне? — Нихуя подобного. Он не отпускает меня. Одна его рука все еще покоится на моей челюсти, а вторую он кладет мне на колено. Такая знакомая тяжесть. Прикосновение, возвращающее к реальности. Когда-то оно значило для меня все. Когда-то я ненавидел его. Ненавидел то, насколько сильно на самом деле не ненавидел. Но больше всего прочего то, что я принимал его легкие касания и неизменную привязанность как нечто само собой разумеющееся. Теперь же он просто, блять, ранит. Мне больно, и все же я ужасно хочу, чтобы он прижал меня к себе. — Я в порядке, Боуэн. Он издает глухой смешок, не злой, но сочащийся неприкрытой болью, и отстраняется, будто обжегшись о мою кожу. Он не встает, а просто оседает на землю рядом со мной, опираясь локтями о согнутые колени, и его ладони стиснуты так крепко, словно он изо всех сил пытается кому-нибудь не врезать. — Почему мне никто не позвонил? — теперь его голос звучит тише, но все равно вибрирует в воздухе. — Бретт написал Делейни. Я узнал обо всем от ебаной Делейни, Кит. Я бросаю взгляд на Бретта, которому хватает наглости выглядеть совершенно не раскаивающимся. И обозленным. — Так и знал, что ты снова с ней сошелся. Ебаный придурок, — бросает он. Смех Боуэна пропитан горечью. — Неважно. Они сверлят друг друга взглядами, а я прижимаю ладонь к виску. Пульсирующая боль в голове ничто по сравнению с тем грохотом, что рвет грудную клетку изнутри. — Мне не хотелось раздувать из всего трагедию. Я в порядке, — говорю я, и мои слова одновременно чистая правда и самая чудовищная ложь, когда-либо слетавшая с губ. — Просто парочка ударов. — Ну да. Всего-то, — вздыхает Бретт, и звучит его голос до пиздеца тоскливо. Боуэна хмурится, вновь сканируя меня с ног до головы, словно теперь способен разглядеть те места, где ко мне прикасались. Словно может увидеть, как именно ко мне прикасались, и я инстинктивно скрещиваю руки на груди. — Не поступай так, — огрызается Боуэн. — Не преуменьшай. Расскажи мне. На несколько секунд я с силой зажмуриваюсь, а затем открываю глаза. — Я получил свой первый поцелуй, прямо как хотел. У него был привкус паршивого пива, и он возомнил, что сможет пройти все базы, а я оцепенел и пошел на попятную. Ему мой отказ не понравился. Что еще ты хочешь от меня услышать? Я же сказал, что со мной все хорошо. Давай закроем тему. — Какого хуя, Кит? Перестань вести себя так, будто произошедшее не имеет значения, — шипит Боуэн. — А для тебя имеет? Серьезно? — я жалею о том, что сказал в ту же секунду, как слова слетают с языка, но забрать их обратно уже не в силах. — Конечно, имеет, — его голос звучит так страдальчески, что мне приходится сглатывать душащий ком эмоций в горле. Боуэн в ярости, а мне страшно, и он так невыносимо далеко, даже сидя совсем рядом со мной. Как мы вообще до такого докатились? — Конечно...? Странно. Думал, что тебе плевать, — фыркаю я, и мой собственный горький смешок повисает между нами. Что-то мелькает на его лице. Тысяча эмоций одновременно. Сожаление. Ярость. Тоска. Смятение. А может, мне все просто кажется. Мне по-прежнему хочется вцепиться в его рубашку и, блять, вытрясти из него всю душу. Хочется увидеть, как Боуэн Бриггс, непоколебимая скала, которой он был в последнее время, рассыплется и рухнет. Я хочу вернуть своего Бо. Когда он открывает рот снова, его голос опять становится тихим, но острым. — Не поступай так. — Как, Боуэн? — Не своди все ко мне. К нам. Я презрительно фыркаю, но он вскакивает на ноги прежде, чем мне удается произнести хоть слово. Запустив руку в волосы, он начинает мерить шагами асфальт, в точности как Бретт всего пару минут назад. Та же дорожка. Та же буря внутри. Он больше не произносит ни звука. И больше ко мне не прикасается.