Призракам и Гравитации

Боуэн

16 лет

Баскетбольный мяч отскакивает от кольца и, с глухим стуком ударившись о бетонную дорожку, катится к краю газона, а я даже не пытаюсь его догнать. Такер что-то говорит, посмеиваясь себе под нос над Китом и Джудом, но для меня их присутствие лишь белый шум. Но тут слова тонут в низком, рокочущем гуле приближающегося мотора. Потрепанный седан сбавляет ход у въезда во двор, а затем сворачивает на подъездную дорожку. Джуд, мать его, Майклс тянется через пассажирское сиденье и распахивает дверцу, пока Кит спускается с крыльца, а Бретт следует за ним в нескольких шагах. Их фигуры залиты мягким золотистым светом от фонаря над дверью и лучей заходящего солнца. Кит медлит, судорожно вцепившись пальцами в стойку перил, и бросает на меня взгляд всего на одно неуловимое мгновение. Я не шевелюсь. Бретт произносит что-то неразборчивое и с размаху хлопает Кита по плечу, расплываясь в неестественно широкой улыбке. Затем он приставляет два пальца к своим глазам и указывает на Джуда в красноречивом жесте «я за тобой слежу», но тот лишь восседает за рулем, как самодовольный ублюдок. Кит кивает, скорее самому себе, чтобы собраться с духом, и скользит на пассажирское сиденье. Седан сдает назад и выезжает со двора, и я неотрывно провожаю его взглядом. Машина уже давно скрывается из виду, и только тогда я осознаю, что Бретт стоит рядом со мной. Он не произносит ни слова, просто поднимает руку и отвешивает мне легкий подзатыльник. — Какого хрена? — я вздрагиваю и прожигаю его злым взглядом. — Идиот, — бормочет он, даже не глядя в мою сторону. А затем разворачивается и шагает к дому прямо по газону. Такер прицеливается для броска, а когда мажет, громко чертыхается, жалуясь на то, что сегодня играет как полное дерьмо. Я же просто стою на месте. Я не ревную. Точно нет. Сам не знаю, что чувствую. Но в груди все стягивает тугим, болезненным узлом, и я понимаю, что не готов возвращаться к игре. Пока нет.

***

Бретт даже не вздрагивает, когда входная дверь с оглушительным стуком захлопывается, ведь он слишком занят тем, что нервно меряет шагами гостиную. Одной рукой он ожесточенно зарывается в волосы, а в другой стискивает телефон с такой яростью, словно готов швырнуть его в окно. Или прямо мне в лицо. Вытащив из холодильника спортивный напиток, я изо всех сил стараюсь не замечать, как тяжело и рвано дышит Бретт, словно только что пробежал марафон. — Он тебе написал? — наконец нарушает тишину Бретт. Его голос звучит до фальшивого буднично, слишком контрастируя с его взвинченным состоянием. — Нет. С чего бы вдруг? Он на свидании, — я опускаюсь на барный стул у кухонного островка, скручиваю крышку с бутылки и делаю вид, что сухой хруст пластика в моих пальцах способен заглушить звенящую тишину. — Ну да, конечно, — презрительно фыркает Бретт. — Ведь мы оба вовсе не сгораем от желания узнать, как там проходит его гребаное свидание с Джудом, мать его, Майклсом. — В чем проблема, чувак? — спустя секунду я все-таки поднимаю на него взгляд. — Проблема? — он резко обрывает шаг и разворачивается, прожигая меня яростным взглядом. — Проблема в том, что ты стоял там с каменным лицом, старательно делая вид, что тебя не выворачивает наизнанку при виде того, как он садится в ту машину. Проблема в том, что Кит выглядел так, словно кто-то выскреб ему нутро ржавой ложкой. Вот в чем ебаная проблема! — Он может встречаться с кем захочет, — огрызаюсь я, упрямо уставившись на бутылку в своих руках. — О, несомненно может, — Бретт издает резкий, ледяной смешок. Звук, совершенно ему не свойственный. — Но вовсе не значит, что он хочет. А теперь посмотри мне в глаза и скажи, что тебе абсолютно плевать. Я бросаю взгляд в сторону двери, но затем заставляю себя перевести тяжелые глаза на брата, а потом открываю рот, чтобы ответить, но... — О, боже мой, — театрально распахивает он глаза, изображая жгучее неверие. — Ты и дальше будешь делать вид, что ничего не замечаешь. — Не замечаю чего? — рявкаю я. — Того, что ты непроходимо туп, — тут же парирует он. — Того, что ты настолько эмоционально зажат, что сумел убедить себя, будто делаешь ему одолжение или типа того, оставаясь отстраненным, равнодушным и ведя себя как полный придурок. А на самом деле? На самом деле ты просто жалкий трус. — Остынь, Бретт. — Нет, — жестко отрезает он. — Потому что я больше не позволю тебе строить из себя идиота. И знаешь что еще? Пошел ты нахер за то, что снова приволок сюда Делейни. Когда ты уже перестанешь прикрываться ею как живым щитом, а? Но даже ее присутствие рядом с тобой не смогло скрыть того, как из тебя разом вышибло весь дух, стоило только ему уехать. — Я не гей, Бретт! — я со всей силы впечатываю бутылку в столешницу. Он даже не вздрагивает. Ни единым мускулом не ведет. Лишь смотрит на меня так, словно я только что сморозил самую нелепую и неуместную чушь на свете. — И что с того? Все не обязано должно быть настолько примитивным, чувак. Ты ведь умный. Бисексуальность – вполне реальная вещь. Да блять, может, для тебя существует один только Кит, и тогда все тоже абсолютно нормально. Я слышу, как в висках оглушительным набатом бьется собственное сердце и в оцепенении смотрю на брата, пока он воспринимает мое молчание как сигнал продолжать. — Он никогда бы не стал требовать от тебя вешать на себя какие-то ярлыки. Но если бы он только знал, что ты видишь его, Боуэн. Видишь так же, как он видит тебя? Тогда мне не пришлось бы смотреть на то, как оба моих лучших друга медленно сходят с ума от боли. Он тоскует по тебе, и я знаю, что тебя тоже ломает без него. Я по-прежнему не отвечаю. Даже не уверен, что физически способен выдавить из себя хоть слово. Бретт обреченно качает головой и направляется к двери, но на мгновение замирает у порога перед лестницей. — А что, если наша дружба разрушится? — неуверенно срывается с моих губ вопрос, звучащий едва громче шепота. Не уверен, что он вообще меня расслышал, но в конце концов он бросает взгляд через плечо. — А разве она уже не разрушена? А затем он уходит, оставляя меня наедине с моими идиотскими страхами и разъедающим душу смятением.

***

Я вовсе не… не жду его возвращения. Мне просто тошно находиться в четырех стенах. Вот и все. Я просидел на крыльце так долго, что шершавое дерево успело впиться в кожу, вырезая на ладонях жесткие, саднящие борозды. Именно поэтому я судорожно сжимаю пальцы в кулаки, а вовсе не из-за того, что меня до кровавой пелены перед глазами бесит ублюдская тачка, чей двигатель уже пять гребаных минут рокочет на холостом ходу по соседству. Я не поворачиваю головы. Заставляю себя не смотреть туда, чтобы не увидеть, решит ли тот мудак закончить их свидание поцелуем. Просто продолжаю сидеть в оцепенении, пока краем глаза не замечаю, как чужак, носящий лицо моего лучшего друга, медленно бредет по своей подъездной дорожке. И сижу до тех пор, пока за ним не захлопывается входная дверь. Пока тошнотворный гул выхлопной трубы не тает в ночной тишине без следа. И только тогда признаю себя достаточно истощенным, чтобы пойти спать. Я не думаю о том, что мы так и не обронили ни единого слова. Нет. Вообще не думаю. И мне уж точно ни хрена не больно.