Призракам и Гравитации

Кит

15 лет

В спальне темно, если не считать мягкого желтого свечения лампы, а я свернулся калачиком под флисовым пледом, который все еще хранит запах лесной хижины, даже после маминой стирки. Моя кожа пышет теплом после проведенного на солнце дня, волосы все еще слегка влажные после того, как я смыл с них озерную воду, а мое сердце… Мое сердце, блять, никак не успокоится. Я все еще чувствую тяжесть ладони Боуэна на задней стороне своей шеи. Все еще ощущаю призрачное скольжение его пальцев по моим в тот момент, когда днем он протягивал мне газировку. И когда он проходил мимо, едва тронув мою руку. До сих пор я отчетливо вижу, как задралась его футболка, когда он облокотился на перила крыльца. Почему-то его вид заставил меня покраснеть гуще, чем тогда, когда он вообще без футболки плавал в озере. И я ненавижу свою реакцию. И люблю ее. Мне хочется, чтобы все прекратилось. И надеюсь, что не прекратится никогда. Взжж. Телефон вспыхивает на прикроватной тумбочке, и я поспешно хватаю его, чтобы он перестал вибрировать по дереву и не разбудил Бретта, вот только Бретт, конечно же, уже не спит. Он свешивается с бортика верхней койки, как маленький целеустремленный гоблин, и я одариваю его недоуменным взглядом, прежде чем открыть сообщение. Бретт: Эй. Бретт: Эй, Кэт-бой. Бретт: Ты там живой, или флирт моего брата тебя окончательно добил? Я зарываюсь лицом в плед, заглушая стон.

Кит: Исчезни.

Бретт: ГРУБИЯН! Бретт: Но ты же знаешь, что я прав. Бретт: Братишка днем втирал в тебя не только солнцезащитный крем, но и кое-какие чувства... Бретт: Так, чтобы пробрало до самого нутра, сечешь?

Кит: Бретт

Кит: Я задушу тебя твоей же подушкой. Заткнись.

Бретт: Извращенец. Может, мне такая пытка даже понравится. Я пинаю нависающую надо мной койку, и Бретт хихикает. Хихикает! Снаружи доносится стрекот сверчков и шум ветра. И, возможно, пара голосов у костра, который планировали развести родители. Но внутри, в самой груди, отдается лишь тугое, ноющее тук-тук-тук, которое подозрительно звучит как чье-то имя. Бретт слезает со своей койки со всей грацией новорожденного жирафа, без предупреждения плюхается на мою кровать и крадет половину пледа. Он ничего не говорит. Просто лежит, уставившись в днище своей кровати над нами. — Он все поймет, — тихо произносит он. — Я так думаю. Просто до него... всегда медленно доходит. Не то чтобы он дурак. Я поворачиваю голову, чтобы взглянуть на него, заглянуть в его голубые глаза. В них светится куда больше, чем во взгляде его брата. Он не прячется, не отгораживается от всего мира. Бретт открыт и искренен, и как раз за такую открытость я его и люблю. — Бретт, он не чувствует того же, — отвечаю я. — Все в порядке. — Может, и нет, — пожимает он плечами. — А может, просто пока нет. Или, возможно, он напуган. — Напуган чем? — спрашиваю я. — Мной? — Может быть, он боится разрушить вашу дружбу, — снова пожимает плечами Бретт. Я закрываю глаза и доверчиво прижимаюсь к своему лучшему другу. Мне нельзя надеяться.