Призракам и Гравитации

Дорогой Б,

Доктор Мартин сказала, что у скорби есть свои стадии. Сейчас не вспомню их все, потому что ни в одном учебнике мира не найдется слов, способных с такой легкостью описать то, что я чувствую. Им не дано понять. Мне безумно хотелось со всего маху впечатать стопку ее макулатуры по самопомощи в стеклянный журнальный столик, бить, пока тот со звоном не разлетится вдребезги прямо у наших ног.

Мне хотелось кричать, орать во все горло от ее невыносимой наглости. Пытаться расфасовать мои чувства по папочкам, словно типичный, хрестоматийный случай утраты. Да как они смеют? Как вообще смеют думать, что могут вот так просто препарировать людей и штамповать шаблонные объяснения для каждой фазы столь жуткой, отравляющей агонии, что сжирает меня изнутри. У подобного дерьма нет никаких стадий, Б. Просто все и сразу. Вся боль обрушивается одновременно.

Прошло четыре месяца с того дня, как ты оставил меня, и раз в неделю мама силком вытаскивает меня под слепящие лучи солнца на сеансы. Я ненавижу их. Блять. Как же. Ненавижу.

Я не видел его. Не видел его все четыре месяца.

Я просто не в силах на него смотреть.

***

Я слышу его почти каждый день. Думаю, он старается говорить тише, но до меня все равно доносятся отголоски его бесед с Такером на первом этаже. И те мгновения – единственные, когда мое сердце начинает биться в ином ритме. Но мотив отнюдь не светлый, он пропитан все той же надрывной болью. Я слышу, как мама пытается его утешить точно так же, как уже несколько месяцев пытается утешить меня. Если бы я вообще был способен испытывать радость, то порадовался бы тому, что он не заперт в своей спальне по ту сторону подъездной аллеи, как я заперт в своей. Когда он уходит, то забирает болезненную мелодию моего сердца с собой. Пока не возвращается вновь. Он возвращается и бесшумной тенью крадется вверх по темной лестнице, а затем подходит к моей двери, и я задерживаю дыхание, ожидая, пока тишину ночи не разорвет знакомый скрип. Он ничего не говорит, и я тоже молчу. Он не боится монстров, обитающих в моей комнате. Наверное, потому, что по пятам за ним бродят точно такие же чудовища. Он забирается ко мне в постель, ложась позади. В первую ночь, когда он пришел, он даже не притронулся ко мне. Просто лежал рядом, пока я не уснул, судорожно прижимая к груди Рэда. Но теперь он забирается под одеяло и сразу же обхватывает меня за талию, плотно притягивая спиной к своей твердой груди. Наш новый негласный ритуал – копить слезы, беречь их до тех пор, пока он не уткнется лицом в изгиб моей шеи. Мы не издаем ни звука, но как только я чувствую обжигающую влагу на своей коже, плотину внутри прорывает, и я плачу. Рыдаю в густой темноте своей комнаты вместе с парнем, на которого не в силах даже взглянуть. В те краткие мгновения наши монстры отступают. Они позволяют нам выплеснуть хотя бы крошечную каплю бесконечной, удушающей агонии. Он осторожно, но цепко впивается пальцами в мой живот, и я обнимаю Рэда еще крепче. Кажется, будто он хочет вскрыть меня, разорвать на части, чтобы выпустить всю боль наружу. Будто он отчаянно жаждет залезть мне прямо под ребра и выскрести оттуда гниющий распад моей души, лишь бы я наконец-то смог снова дышать.