Призракам и Гравитации

Кит

6 лет

Мне пришлось трижды умолять маму отпустить меня на улицу, прежде чем она наконец сдалась. Она твердила что-то о соседях, которым вряд ли понравится слушать детские вопли в такую рань. Думаю, сейчас уже не так уж и рано, ну наконец-то, но я все еще не могу оседлать свой велосипед. Не раньше, чем выйдут мальчишки. Пряча лицо в ладонях, я закатываю глаза и нетерпеливо постукиваю носком грязного кроссовка по верхней ступеньке крыльца. Солнце уже припекает, а мне безумно хочется просто вскочить на велосипед и умчаться прочь, но мальчишки всегда копаются целую вечность. Глубоко вздохнув, я плотно смыкаю пальцы на лице, убеждаясь, что сквозь них не пробивается ни лучика света. — Мама сказала, что чур я выбираю первым! Вчера была твоя очередь! — доносится из соседнего двора возмущенный крик одного из них. — Ты назло заберешь мой любимый велик, только чтобы меня взбесить, — огрызается второй. Тихонько захихикав, я снова закатываю глаза. Братья Бриггс вечно грызутся из-за пустяков. Я слышу, как их сандалии шлепают по тротуару, приближаясь к моему крыльцу, на котором мне пришлось прождать их, кажется, целую вечность. — Готово, Кит, — хором произносят они, и я торопливо роняю руки на колени. На меня в упор смотрят две пары нежно-голубых глаз. Их цвет настолько прозрачный и светлый, что я не раз говорил им, что ни у кого больше нет таких невероятных глаз, обрамленных длиннющими ресницами, которым, по словам моей мамы, многие бы обзавидовались. Что бы ни значили ее слова. Я забавно морщу нос, и они оба расплываются в улыбке. Две пары щек, украшенных совершенно одинаковыми ямочками. Две копны растрепанных, непослушных черных волос. Я сбился со счета, сколько раз слышал, как их мама, Шейла, ругалась и заставляла их причесаться. Кажется, они вообще никогда ее не слушают. У них совершенно одинаковые лица. Они одного роста. Если бы они заговорили, я бы, наверное, вычислил их в два счета, но братья стоят молча и выжидающе смотрят на меня. Я знаю их всю свою жизнь, и мне становится досадно и глупо оттого, что до сих пор не научился их различать. Тихо заворчав, я неуверенно тычу пальцем в одного из них. — Бретт, — затем перевожу палец на второго, хмурясь и уже сомневаясь в своем выборе. — Боуэн. Оба заливаются звонким смехом, и мои плечи разочарованно никнут. — Да как ты умудряешься каждый раз ошибаться? — спрашивает тот, кого я принял за Боуэна, но который, как оказалось, был Бреттом. — У вас абсолютно одинаковые лица! — возмущенно кричу я, переводя палец с одного на другого. Они переглядываются, и хохочут еще громче, особенно Бретт. Вот придурок. — Ну, вообще-то да, наверное, — пожимает плечами Боуэн. — Ой, да ладно. Мы же близнецы, — снова хихикает Бретт, а Боуэн самодовольно ухмыляется. — Такер-то нас легко различает. При одном только упоминании о старшем брате я рычу. Негодяй оторвал голову моему Кену и насадил ее на шею Барби-учительнице! Теперь Кен остался обезглавленным, а куда подевалась голова Барби одному богу известно. И он ни за что не признается, даже когда сегодня утром я со слезами нажаловался маме. Этот лжец нагло заявляет, что понятия не имеет, что произошло. Как будто я сам стал бы ломать свои игрушки! Очень надеюсь, что он не выйдет с нами играть. — Я тоже научусь вас различать, когда мне исполнится восемь, как ему! А мне пока только шесть, — я обиженно хмурюсь и резко вскакиваю на ноги. И лишь в следующую секунду понимаю, что наступил на собственные развязанные шнурки, но уже слишком поздно. Споткнувшись, я кубарем лечу вниз с двух последних ступенек, больно приземляясь на ладони и колени. Кожу обжигает резкой болью, на глаза мгновенно наворачиваются слезы, но я отчаянно закусываю губу, загоняя их обратно. Утром Такер сказал, что плачут только маленькие сопляки. — Ого, ты чего, Кит? — испуганно лепечет Бретт и, схватив подмышки, пытается поднять меня на ноги. — Забыл завязать, — шмыгаю я носом. — Хотел выбежать на улицу быстрее вас. Боуэн издает сочувствующий звук и, как только я снова обретаю равновесие, опускается передо мной на корточки. — Ой, да ладно тебе, Кит, просто признайся, что не умеешь их завязывать. Здесь нет ничего такого, я вот тоже просто путаю шнурки в узел, пока мама не сжалится и не поможет мне, — хихикает Бретт, но умолкает, поймав на себе строгий взгляд Боуэна. Судорожно сглатывая слезы, я пытаюсь натянуть на лицо улыбку и завороженно наблюдаю, как Боуэн медленно зашнуровывает каждый кроссовок, от крайнего усердия высунув кончик языка. Терпеть не могу кроссовки. Ненавижу их. Летом пальцам в носках так тесно и жарко, словно в духовке. И больше всего на свете я ненавижу собственную беспомощность, то, что не могу справиться с сам, ведь мои пальцы вечно заплетаются в неуклюжие узлы. — Тебе нельзя идти в первый класс, пока не научишься завязывать шнурки, Кит, — мягко произносит Боуэн, закончив возиться с обувью, и мои щеки вспыхивают от жгучего стыда. Но в следующую секунду он ласково ерошит мои волосы и ободряюще улыбается. — Могу тебя научить. У меня едва хватает времени, чтобы неуверенно улыбнуться ему в ответ, прежде чем он тянет меня за собой туда, где Бретт с диким визгом уже несется к своему велосипеду. Кажется, именно об этих детских воплях и предупреждала мама.