Горная мелодия любви

Джексон Ван приземлился в Париже — городе, который по праву носит титул мировой столицы моды. В этот раз его визит был не просто гастрольным или рабочим: он прибыл на показ Louis Vuitton, где являлся не просто гостем, но официальным амбассадором дома. Каждая деталь его образа, каждый шаг на этом подиуме были отрепетированы, но внутри него бушевал настоящий ураган. Сказать, что он нервничал — значит не сказать ничего. Это был даже не мандраж, а первобытная дрожь где-то глубоко в груди, которая сжимала внутренности в тугой узел. Ведь впереди, за кулисами этого сверкающего события, его ждала встреча с тем, кто перевернул его мир. С его возлюбленным. С будущим мужем. Правда, до столь высокого статуса им предстояло пройти долгий путь… Если быть честным до конца, им хотя бы раз в жизни стоило бы остаться наедине и просто поговорить — без камер, без назойливых взглядов. Потом, может быть, стать друзьями. Научиться доверять. Смеяться над глупыми шутками. И лишь затем, когда время сотрёт все преграды, можно будет наконец заговорить о чувствах и о том, что их связывает. Но сегодня вечер был слишком близок к началу этой сложной дороги. — Нааамчик, я так переживаюююю… — голос Джексона звучал непривычно жалобно, почти по-детски. Он говорил по телефону с Намджуном, одновременно спускаясь по трапу личного самолёта. Ступеньки мягко пружинили под ногами, а вокруг суетились люди: менеджеры что-то сверяли в планшетах, охрана молча сканировала взглядами периметр. Французская ночь окутывала лёгкой прохладой и бархатной темнотой, оттеняя ту нервозность, которая волнами исходила от Джексона. — Не переживай так сильно… — в голосе Намджуна слышалась усталость человека, который повторяет эти слова уже в десятый раз, зная, что они не помогут. — Как я могу не переживать?! — воскликнул Джексон, стараясь говорить тише, чтобы его не услышала охрана. — Я… я впервые останусь с ним наедине. Понимаешь? Без группы. Без привычного шума вокруг. Только он, только я и… эта чертова химия. — И? — философски протянул Намджун. — Твоя задача проста как три копейки: прийти, эффектно постоять рядом с ним для фотографов, а потом немного пообщаться на афтепати. Всё. — Ты не понимаешь… — Джексон замялся, подбирая слова, чтобы объяснить эту вселенскую несправедливость. — Вот скажи честно. Если бы твой омега… нет, стоп. Даже не так. Если бы тот, кто тебе безумно нравится — такой красивый, недоступный, желанный для всего мира — был рядом, но ещё не твой… Как бы ты себя чувствовал? В трубке повисла пауза. Намджун явно догадался о причине этой бури. — Ты боишься собственной ревности? — в его голосе вдруг прорезалась хитрая, понимающая нотка. — Да, — выдохнул Джексон, плюхаясь на мягкое сиденье тонированного минивэна. Стекло с глухим стуком закрылось, отсекая шум взлётного поля. — Боюсь, что увижу рядом с ним кого-то ещё. Боюсь, что сорвусь. Боюсь, что… что мои чувства окажутся слишком громкими. — Не знаю, что тебе посоветовать, — честно признал Намджун. — Уйми в себе собственника. Он ещё не твой. И запомни одну простую вещь: если ты ничего не будешь делать, он никогда твоим и не станет. — Наам! — в голосе Джексона вспыхнула злость, смешанная с отчаянием. — Ты обещал быть на моей стороне! — Я полностью тебя поддерживаю, — спокойно парировал друг. — Именно поэтому и говорю правду, а не то, что ты хочешь услышать. Джексон судорожно выдохнул, понимая, что тот прав. Обида медленно таяла, уступая место холодной решимости. — Хорошо… — пробормотал он, закрывая глаза. — Ладно. Завтра я сделаю так, как ты сказал. Постараюсь. Держи за меня кулачки, ладно? — Файтинг, — тепло ответил Намджун. Джексон отключил вызов и откинулся на спинку сиденья, чувствуя, как вибрация двигателя успокаивает нервы. За окном минивэна плыли золотые огни Парижа, но его мысли были далеко — там, где завтрашний вечер мог стать либо началом чего-то невероятного, либо ещё одной горечью в копилку «почти». Отель встретил его привычным хаосом: ослепительные вспышки камер, выкрики репортёров на французском и английском, визгливое эхо фанатских голосов, отбивающееся от мраморных стен лобби. Джексон двигался сквозь толпу, словно сквозь густой туман — голова была тяжёлой от перелёта, а сердце всё ещё колотилось где-то в горле после разговора с Намджуном. Охрана работала чётко: мощные плечи расчищали коридор, менеджер шёл впереди, не оборачиваясь, и только иногда коротко бросал: «Сюда, быстрее». Они проскочили в лифт для ВИП-гостей почти незамеченными. Джексон прислонился к зеркальной стене, посмотрел на своё отражение — уставшие глаза, растрёпанные волосы, дорогая, но уже сбившаяся набок толстовка. «Ну и вид», — подумал он с горечью. Лифт мягко поплыл вверх, и когда двери открылись на последнем этаже, тишина ударила в уши так же оглушительно, как недавно шум толпы. Коридор люксового крыла был выдержан в приглушённых бежевых тонах, пахло дорогим текстилем и свежими цветами в вазах на консольных столиках. Менеджер, низкорослый, вечно озабоченный мужчина в идеальном костюме, остановился у массивной двери с медной табличкой «Suite Royal», приложил карточку и, пропуская Джексона внутрь, наконец заговорил: — Джексон, если что — я в своем номере. Стилисты прибудут завтра к четырем дня. Пожалуйста… — он сделал паузу, подбирая слова, — постарайся не выходить из отеля до завтра. Ни под каким предлогом. Ни на кофе, ни «подышать воздухом». Внизу до сих пор дежурят несколько человек, и если тебя заметят — начнётся новый ад. Договорились? — Ладно, — буркнул Джексон, даже не поворачивая головы. Он уже шагнул внутрь, и дверь за ним с тихим, почтительным шипением закрылась, отрезая менеджера и весь остальной мир. Номер оказался огромным — гостиная с панорамными окнами, от пола до потолка, из которых открывался вид на ночной Париж. Эйфелева башня мерцала золотыми огнями где-то далеко, словно маленькая игрушка. Полы из светлого дуба, пушистый ковёр, на котором утопали ступни, свечи на журнальном столике (ненастоящие, на батарейках, но очень атмосферные). В углу стоял свежий букет белых роз и лежала приветственная открытка от отеля с витиеватой подписью: «Monsieur Wang, bienvenue à Paris». Джексон даже не взглянул на открытку. Всё его тело ломило от усталости, но одновременно внутри пульсировало странное напряжение — смесь страха перед завтрашним днём и тупой, выматывающей тоски. Он тяжело прошлёпал в спальню, бросил взгляд на огромную кровать с хрустящим бельём и десятком подушек. Первым делом он скинул с себя шубу — ту самую, ради которой стилисты спорили два дня, рекордно дорогую, из чёрной шерсти с кожаными вставками. Она упала прямо на пол, распластавшись бесформенной тушей. Вслед за шубой полетели люксовые кроссовки — лимитированная коллаборация, о которой мечтали тысячи, а он просто пнул их в угол, даже не поставив аккуратно. — Ненавижу… — прошептал он в пустоту, хотя сам не понял, что именно ненавидит. Давку? Собственную ревность? Или то, что завтра ему придётся стоять рядом с тем самым человеком и улыбаться, будто внутри не разрывается атомная бомба. Он рухнул на кровать лицом вниз — пружины матраса даже не скрипнули, настолько дорогой был этот отель. Не раздеваясь дальше, прямо в джинсах и толстовке, Джексон нашарил рукой край пухового одеяла, с усилием натянул его на себя, завернулся в кокон, как ребёнок, который прячется от всех монстров мира. Где-то на тумбочке пиликнул телефон — сообщение от Намджуна: «Ты в номере?». Но Джексон уже не ответил. Его рука нашла выключатель прикроватной лампы, щелчок — и комнату накрыла густая, непроглядная темнота. Только за окном всё так же мерцал Париж, равнодушный к его смятению. Джексон выключил свет и просто заснул. Не раздеваясь, не умываясь, не заказывая ужин в номер. Он провалился в глубокий, без снов, провал — как в чёрную яму, где нет ни завтрашнего показа, ни красивых омег, ни его собственных глупых, таких огромных и невысказанных чувств.

***

Парижское утро не знало пощады. Оно ворвалось в номер вместе с Бам Бамом — без стука, без вежливого «можно», просто дверь распахнулась с глухим ударом о стену, и в проёме возникла фигура друга, уже бодрого, уже улыбающегося, уже несущего с собой целый шлейф впечатлений. Запах свежесваренного эспрессо, поднимающийся от двух фарфоровых чашек, мгновенно перебил лавандовый одеколон, который покрывал подушки и шторы — и в этом смешении ароматов чувствовалась сама суть Парижа: старое и новое, сонное и бодрое, нежное и дерзкое. Джексон лежал на животе, уткнувшись носом в прохладную хлопковую наволочку, и пытался убедить себя, что пять минут сна — это святое, что они важнее всех кофеиновых рекордов мира. Но Бам Бам уже ставил кружки на прикроватную тумбу, едва не опрокинув фарфоровую лампу в виде кувшинки, и звон посуды смешался с его звонким голосом: — Вставай, соня! Я уже сделал три круга по набережной, двадцать минут йоги и завтрак с видом на Сену. А ты всё дрыхнешь. Давай, подъём, нас ждёт бистро «Le Coq d’Or» — там круассаны такие, что тают во рту, а кофе подают с пенкой, на которой рисуют настоящие шедевры. Он дёрнул край одеяла, и утренний воздух — прохладный, с ноткой выхлопных газов и влажного асфальта — хлынул под одеяло. Джексон застонал, но всё же открыл глаза. За окном, за тонкими белыми занавесками, уже сияло парижское небо — молочно-голубое, с редкими золотистыми прожилками облаков, которые только начинали подсвечиваться солнцем. Где-то внизу, на мостовой, гремели колёсами по булыжнику первые фургончики с хлебом, а вдалеке, над крышами, серебрился шпиль Сакре-Кёр, ещё окутанный лёгкой дымкой ночного тумана. Через час, умытый и с трудом приведший волосы в хоть какой-то порядок — мокрые пряди непослушно падали на лоб, делая его похожим на только что проснувшегося художника, — Джексон уже сидел на веранде «Le Coq d’Or». Узкая улочка Монмартра просыпалась у его ног: старушка в клетчатом переднике поливала герань на подоконнике, капли воды повисали на лепестках и дрожали на солнце, как маленькие алмазы; мимо прошёл худой мужчина с багетом под мышкой, громко переговариваясь по телефону; а с соседней крыши доносилось одинокое воркование голубя, который, казалось, аккомпанировал всей этой утренней симфонии. Их охранники — двое мужчин в неприметных куртках мышиного цвета — сидели за соседним столиком, заказали по чёрному кофе и делали вид, что их абсолютно не интересуют ни разговоры звёзд, ни то, как ломтики масла тают на горячих круассанах. Бам Бам, уже идеально уложенный, в льняной рубашке цвета утреннего неба — с воротником, небрежно расстёгнутым на две пуговицы, — пододвинул к Джексону тарелку с выпечкой. Круассаны лежали на белой салфетке, румяные, с тёмными, почти обгоревшими кончиками, от которых исходил пар и дразнящий запах сливочного масла. Джексон отломил кусочек, и хрустящие слои рассыпались на скатерти, оставляя на пальцах маслянистый след. — Ты видел новости? — Бам Бам понизил голос до заговорщицкого шёпота, хотя вокруг, кроме них и охраны, никого не было. Он пододвинул телефон — экран горел ярким светом, и на нём застыло то самое фото: размытое отражение на воде. — Весь интернет взорвался, Джекс. RM впервые за десять лет — десять! — даёт интервью. Я звонил ему вчера, мы же с ним давно знакомы, он мне даже пароль от студийного компьютера когда-то доверял, но тут — ноль информации. Сказал только: «Всему своё время». А ты был в Швейцарии, ты видел его, видел этого парня? Признавайся, умоляю! Джексон усмехнулся в кружку — керамика была нагретой, кофе горчил терпкой горчинкой корицы, и он на мгновение задержал взгляд на пенке, где официантка действительно нарисовала крошечное сердечко. Он знал правду, но и то только ту, которую рассказал ему сам Намджун, ничего конкретного ни имён, ни конкретного о том, как они познакомились и в каких точно отношениях они находятся. Сейчас он лишь пожал плечами, откусывая круассан так, что золотистые крошки посыпались на отутюженную скатерть. — Сплетни, Бам, — проговорил он, дожёвывая. — Они как эти круассаны — свежие утром, хрустят и дурманят, а к вечеру черствеют и теряют вкус. RM — гений, и он имеет право на тайну, даже если миллионы людей хотят её разгадать. Что касается фото, — он сделал паузу, глядя другу прямо в глаза, и голос его стал твёрже, — я знаю не так много. Да и это не моя история. Это его. Бам Бам закатил глаза, но улыбнулся — он знал упрямство друга. — Ох уж эти твои принципы. Ладно, не пытаю. — Он макнул свой круассан в горячий шоколад и откусил. — Тогда давай о моём. Ты ведь знаешь, что мы с Наён встречаемся уже год? Так вот, я купил кольцо. Платина, бриллиант в полтора карата, внутри гравировка — «Ты — мой рассвет». Хочу сделать предложение на её дне рождения. Как думаешь, она скажет «да»? — он наклонился вперёд, и в его глазах, обычно полных озорства, сейчас плескалась непривычная серьёзность. Джексон откинулся на спинку плетёного стула, закинул ногу на ногу и усмехнулся: — Наён — умная девушка. Она уже давно всё поняла, Бам. Если она всё ещё рядом, значит, ты ей действительно нужен. Кольцо — лишь красивое завершение того, что давно написано у вас в судьбе. Но знаешь, что смешно? Ты боишься этого момента больше, чем выступления на MAMA. Я видел, как ты трясёшься перед выходом на сцену, но тут — ты трясёшься по-настоящему. — Заткнись! — фыркнул Бам, но улыбка не сходила с его лица. — Ты должен поддерживать, а не подкалывать. Ладно, оставим мою романтику. Хосок прилетел вчера, я видел его сторис — он был в аэропорту с таким уставшим лицом, но улыбался. Ты что-то планируешь? Только честно. При упоминании Хосока Джексон перестал жевать. Он посмотрел на голубей, которые дрались за корку багета на брусчатке, и голос его стал тихим, почти хрипловатым, словно он боялся, что его услышат даже стены: — Намджун посоветовал начать с заботы о нём после афтерпати… он сказал, что Хосок быстро напивается, поэтому я собираюсь… ммм… побыть рядом, обозначив своё присутствие. Бам Бам на мгновение замолчал, отставил кружку и внимательно посмотрел на друга. Он знал Джексона долгие годы — видел его сильным, дерзким, непоколебимым на сцене, но сейчас перед ним сидел человек, который боялся собственного сердца. И Бам Бам мягко, почти по-братски, положил ладонь на стол: — Послушай меня. Я знаю тебя с нашей первой совместной репетиции, когда ты разбил свой телефон о стену от злости. Ты никогда не боялся драться за свои идеи, за свою музыку, за своё место. Но перед одним человеком ты всегда теряешь себя. Я видел, как Хосок смотрит на тебя. Может быть, его чувства глубже, чем ты думаешь? Может быть, он ждёт только одного — что ты сделаешь первый шаг? Джексон горько усмехнулся, глядя в небо, где облака медленно таяли: — Или ждёт, что я никогда его не сделаю. Мы, альфы, привыкли всё контролировать — сцену, зал, переговоры, прессу. Но здесь я не контролирую ничего. Одно моё слово может разрушить два года тихого, спокойного счастья, когда я просто знаю, что он есть в этом мире. — Тогда ничего не говори ему сегодня, — тихо предложил Бам, и в его голосе зазвучала неожиданная мудрость. — Забота о нём — это лучшее, что ты можешь сделать в твоей ситуации. Джексон кивнул, и в его взгляде мелькнула благодарность — тёплая, как тот шоколад на только что съеденном круассане. — А что насчёт Намджуна, советы раздаёт, а сам в максимально патовом положении? — вдруг спросил Бам Бам, будто желая перевести разговор на менее болезненную тему. — Он не говорил, что скажет на интервью? Может, он хочет представить миру того самого парня? Сделать это своей новой песней? Джексон задумался, покусывая край круассана: — Он сказал только: «Иногда правда становится искусством, когда ты выбираешь для неё правильное время». И больше ни слова. Но я чувствую — этот омега из Швейцарии не случайный попутчик. Намджун слишком серьёзно относится к таким вещам. Если он выйдет с ним к камерам, это будет не сплетня, а манифест. И я боюсь за него, потому что его фанаты привыкли видеть его одиноким гением, а не влюблённым человеком. — Его фанаты любят его за музыку, — возразил Бам Бам, и в его голосе зазвучала твёрдость. — А музыка всегда честна. Если он покажет своё сердце, они примут это. Они замолчали, каждый погружённый в свои мысли. Солнце поднялось выше, и тени от плетёных стульев на веранде сократились до маленьких пятен. Ветер донёс запах выпечки из пекарни, звон колокольчика с соседней двери и обрывки чужого разговора на французском. Официантка — миниатюрная девушка с рыжими волосами, собранными в небрежный пучок, — принесла ещё по чашке кофе и тарелку с макарунами: розовыми, фисташковыми и шоколадными, которые переливались на солнце, как драгоценные камни. — Красиво, но приторно, — сказал Бам Бам, беря розовый и рассматривая его на свет. — Как некоторые слухи. Кстати, фанаты уже сочинили целую легенду о том парне из Швейцарии: якобы он беглый принц из Лихтенштейна, или нейрохирург, или даже инопланетянин. А правда, наверное, куда проще и куда трогательнее. — Правда всегда проще, — ответил Джексон, делая глоток. — Но она же и самая уязвимая. Поэтому мы, артисты, прячем её до последнего, пока не почувствуем, что готовы. Бам Бам мельком взглянул на часы — массивный хронограф с синим циферблатом, подарок Наён на прошлый Новый год. — Через три часа придут стилисты и визажисты. Мы ещё успеем прогуляться по набережной? Я хочу купить Наён маленький подарок — просто безделушку, с душой. Она любит старые виниловые пластинки, говорят, на улице Риволи есть маленький магазинчик. — Идём, — кивнул Джексон, поднимаясь. Он поправил рубашку, посмотрел на Эйфелеву башню, едва видную в утренней дымке, и на мгновение задержал взгляд на горизонте. Там, где-то в одном из отелей, сейчас, возможно, просыпался Хосок — такой же взволнованный, такой же полный ожиданий. Джексон глубоко вдохнул и улыбнулся самому себе: сегодня он будет просто другом, который искренне хочет о нём позаботиться. А завтра — будь что будет. Они вышли на мостовую, оставив позади веранду, недопитый кофе, нераскрытые тайны и голубей, которые тут же набросились на оставленные крошки. Бам Бам уже что-то восторженно рассказывал о виниловых пластинках, размахивая руками, а Джексон шёл рядом, слушал и краем глаза ловил отражение своей фигуры в витринах — и думал о том, как удивительно устроен мир: в нём есть место и для грандиозных признаний, и для тихой любви, которую никто, кроме тебя, не знает. — Эй, — вдруг обернулся Бам Бам, хлопнув Джексона по плечу. — Улыбнись! Сегодня ты встретишь Хосока, вскоре я сделаю предложение Наён, а Намджун через несколько дней вновь станет главной темой всех новостей. У нас, альф, всё под контролем, даже когда кажется, что мы тонем в собственных чувствах. — Ты прав, — тихо сказал Джексон, и в его голосе впервые за всё утро прозвучала почти решительная нота. — Идём искать тот самый винил. И они пошли вдоль Сены, где вода переливалась серебром под утренним солнцем, а их тени, длинные и переплетённые, ложились на старую брусчатку — тени двух друзей, которые несли в себе больше секретов, чем весь Париж мог бы вместить. Они свернули с набережной в лабиринт узких улочек, где мостовая была выложена потёртым булыжником, а вывески свисали над дверями, словно приглашая заглянуть в прошлое. Улица Риволи встретила их ароматом старой бумаги, пыли и чего-то сладковатого — то ли ванили, то ли воска, которым натирали деревянные полки. Бам Бам уверенно шагал впереди, сверяясь с картой на телефоне, пока наконец не остановился перед крошечной витриной, за которой в свете тёплой лампы теснились стопки виниловых конвертов. — Вот она! — воскликнул он, толкнув скрипучую дверь. Колокольчик звякнул жалобно и ностальгически, как будто его не беспокоили уже лет двадцать. Внутри магазин оказался ещё меньше, чем казался снаружи: стены были заставлены деревянными стеллажами до самого потолка, пластинки стояли вперемешку — джаз соседствовал с классикой, рок с шансоном, а в углу громоздилась коробка с надписью «Бесплатно, но с душой». Пахло старым картоном и лаком, а из динамика за прилавком лилась тихая гитарная баллада — кто-то пел по-французски о потерянной любви. Хозяин — пожилой мужчина в берете и клетчатом жилете — кивнул им из-за прилавка, не отрываясь от чтения потрёпанной книги. Охрана осталась снаружи, прислонившись к стене и делая вид, что рассматривают небо. Бам Бам тут же нырнул в стойку с джазом, перебирая конверты с такой страстью, будто искал сокровище. — Наён обожает Эллу Фицджеральд, — бормотал он, вытаскивая один за другим. — Но у неё уже есть все её альбомы. Может, Нина Симон? Или… о, смотри, — он поднял пластинку в тёмно-синем конверте, — «Луи Армстронг в Париже», запись живого концерта 1962 года. Это же редкость! Она говорила, что мечтает услышать, как он играл «La Vie en Rose» именно здесь. Джексон одобрительно хмыкнул, но его взгляд уже скользил по полке с классикой и экспериментальной музыкой. Он знал, что Намджун коллекционирует необычные издания — те, где звук снят с плёнок, найденных в подвалах или записанных на древних магнитофонах. Его пальцы сами потянулись к корешку с почти стёршейся надписью: «Stockhausen — Gesang der Jünglinge» на немецком, рядом приписка от руки — «Лимитированное издание, 1956, первый пресс». Джексон замер. Он слышал, как Намджун однажды вполголоса говорил, что мечтал бы заполучить этот альбом, но тираж был крошечным, а уцелевшие экземпляры хранились в частных коллекциях. — Это же… — выдохнул он, бережно снимая конверт с полки. Он открыл его — внутри пластинка была безупречной, без единой царапины, с едва заметным запахом старого винила. — Невероятно. Хозяин поднял глаза и, заметив пластинку в руках Джексона, одобрительно кивнул: — Vous avez bon goût, monsieur. Только вчера привезли из Марселя. Говорят, её хранили в подвале одного дирижёра, который умер в прошлом году. Всего два экземпляра во всей Франции, — он усмехнулся в усы. — Цена, конечно, кусается, но для такого ценителя я сделаю скидку. Джексон не стал торговаться. Он заплатил, аккуратно упаковал пластинку в коричневый бумажный пакет и прижал к груди, будто это было хрупкое обещание. Бам Бам тем временем уже расплачивался за «Луи Армстронга» и счастливо улыбался, предвкушая, как Наён будет слушать его в их парижской квартире, прижимаясь к нему плечом. — Ну что, доволен? — спросил Бам, когда они вышли на солнечный свет. — Теперь у меня есть подарок, который она точно не ждёт. А ты? Для Намджуна? — он кивнул на пакет. — Это его мечта, — коротко ответил Джексон. — Скажем так, аванс за то, что он дал мне совет. Теперь я должен ему как минимум вдвое. Они прошли ещё несколько шагов, как вдруг взгляд Джексона упал на маленькую витрину справа — она была завалена горными породами, агатами, кристаллами и нитками браслетов, переливающихся на солнце. Над дверью висела деревянная табличка с выжженными буквами «Pierres et Destin» — «Камни и Судьба». — Зайдём? — предложил Джексон, и Бам Бам удивлённо вскинул бровь. — С каких пор ты интересуешься бусиками? — С тех пор, как понял, что иногда самый маленький жест весит больше, чем самый громкий концерт, — усмехнулся Джексон и первым шагнул внутрь. Внутри лавки пахло ладаном и древесным маслом, а с потолка свисали хрустальные люстры, преломляющие свет на тысячи радужных зайчиков. Прилавки были заставлены поделками из серебра и натуральных камней — от малахита до лазурита, от розового кварца до чёрного обсидиана. Хозяйка — молодая женщина с длинными дредами и пронзительными зелёными глазами — улыбнулась им, как старым знакомым. — Ищете что-то особенное? — спросила она с мягким восточноевропейским акцентом. Бам Бам сразу направился к витрине с розовым кварцем — нежно-розовые камушки мерцали на чёрном бархате. — Для моей Наён, — сказал он. — Это ведь камень любви и нежности? — Именно, — кивнула хозяйка. — Кварц открывает сердце, притягивает искренние чувства. А если подарить его с мыслью о скорой свадьбе… — она загадочно улыбнулась, — он станет оберегом вашего союза. Вот этот, — она указала на круглый гладкий кабошон в серебряной оплётке, — сделан вручную. Мы добавили крошечную жемчужину — символ чистоты. Бам Бам влюблённо посмотрел на браслет, примерил на запястье и тут же сказал: — Беру. Пока он расплачивался, Джексон стоял перед другой витриной — там лежали камни тёмно-синих и фиолетовых оттенков: лабрадорит, аметист, лунный камень. Его взгляд остановился на браслете из мелких полированных лунных камней, оплетённых тонкой серебряной нитью. Камни переливались изнутри серебристо-голубым светом, словно в них жил маленький месяц. — Лунный камень, — сказала хозяйка, подходя ближе. — Он помогает интуиции, успокаивает бури в душе и защищает тех, кто носит его, от чужих завистливых глаз. Идеален для человека, который живёт в тени славы, но сам нуждается в тихой опоре. Джексон сжал браслет в ладони — холодный, гладкий, словно слёзы. Он представил, как этот браслет ляжет на запястье Хосока, как тот будет крутить его в минуты волнения, и ему на душе станет чуть теплее. — Я беру, — сказал он, не спрашивая цены. Хозяйка лишь загадочно улыбнулась и завернула покупку в кусочек синего шёлка. Когда они вышли на улицу, Бам Бам смотрел на свой браслет, а потом перевёл взгляд на друга, который прятал бархатный мешочек в карман куртки. — Для Хосока? — спросил он мягко, без насмешки. Джексон молча кивнул, глядя, как над крышами проплывает облако, похожее на сердце. — Значит, сегодня ты купил два подарка, — заметил Бам Бам, хлопнув его по плечу. — Один — гению, который дал тебе совет. Другой — человеку, ради которого ты готов перевернуть мир. Всё правильно, Джекс. — А ты тоже два, но самому главному человеку, — ответил Джексон, пряча улыбку. Они пошли дальше, и Сена уже блестела в полдень, отражая золото солнца. В кармане Джексона лежал лунный браслет, а в сумке — пластинка для Намджуна. Сегодня он ничего не скажет Хосоку, кроме «я здесь, я рядом», но этот маленький камешек будет говорить вместо него — тихо, нежно, без обязательств. Настоящая любовь, думал он, не требует громких слов; она слышна даже в молчании двух сердец, бьющихся в унисон. Они вернулись в отель уже ближе к двум. Бам Бам, сжимая в руках пакет с пластинкой и бархатную коробочку с браслетом, хлопнул Джексона по плечу на прощание у лифта: — Увидимся на показе. Только не опаздывай — слышал, у нас обоих сегодня плотный график преображения. — Удачи, — усмехнулся Джексон и нажал кнопку своего этажа. В номере его встретила прохлада кондиционера и лавандовый запах, до сих пор державшийся на шторах. Он аккуратно положил пластинку для Намджуна на письменный стол, рядом — бархатный мешочек с лунным браслетом. Задержал взгляд на секунду, потом решительно направился в душ. Вода была обжигающе горячей — он специально сделал её почти невыносимой, чтобы смыть с себя утреннюю сонливость и остатки кофеина. Пар заполнил кабину, капли стекали по плечам, по спине, по лицу. Джексон стоял, прижавшись лбом к прохладной плитке, и думал о Хосоке. О его улыбке, о его смехе, о том, как иногда смотрит на него недозволительно долго и пристально. Он выключил воду, и пар медленно рассеялся, открывая зеркалу его фигуру. Джексон обернул бёдра махровым полотенцем и шагнул к раковине, оставляя мокрые следы на мраморном полу. Влажные пряди чёрных волос хаотично липли ко лбу и вискам, по скулам стекали капли — они срывались с кончиков волос, падали на плечи и исчезали в ложбинках мышц. Он поднял голову и встретился взглядом с собственным отражением. Перед ним стоял мужчина, которого природа лепила без компромиссов: широкие, покатые плечи, плавно переходящие в рельефные руки, где каждая мышца была очерчена с хирургической чёткостью — следствие тысяч часов тренировок, спрятанных от чужих глаз. Грудь — мощная, с выраженной мускулатурой, от которой к прессу уходила дорожка, разделяющая стальные кубики на две идеальные половины. Кожа была ещё влажной после душа, и каждая капля, стекающая по ключицам, подчёркивала светотень рельефа, превращая его тело в живой рисунок света и тени. Но главное, что приковывало взгляд, — это татуировки, разбросанные по его телу как карта прожитых жизней. На правом плече красовался иероглиф «福» (удача) — выведенный каллиграфическим почерком, он был развёрнут в сторону головы, чтобы удача всегда была с ним. Чуть ниже, на правой руке, застыл изящный фонарь — память о празднике Середины осени, когда семилетний Джексон плакал от счастья, увидев дома гору фонарей и лунных пряников. Рядом с фонарём притаилась мышь — знак зодиака его мамы, и эта татуировка, по слухам, была сделана по его собственному эскизу. На левом предплечье расположился петух — знак зодиака отца, а чуть выше, на левой руке, виднелся логотип Юношеских Олимпийских игр в Сингапуре 2010 года и фехтовальная сабля — напоминание о том, что когда-то он был чемпионом-фехтовальщиком и мечтал покорить Олимпийские игры. На левом боку, почти у рёбер, чернела надпись «TEAM WANG» — логотип его собственного лейбла и музыкальной компании. А где-то рядом, на боку же, пряталось слово «COOKIES» — в честь дизайнеров его бренда Team Wang Design. На пальцах у него была татуировка в виде логотипа танцевальной команды «Kinjaz», а на шее — цифры «123», значение которых было 1- Китай, 2 — Корея, 1+2=3 — весь мир. 1 как страна рождения (он родился в Гонконге, но считает себя полностью китайцем), 2 как страна подарившая ему шанс почти за мечтой, а 3 как результат взросления плюс упорной работы чтобы покорить весь мир. И ещё одна — самая молчаливая и самая личная. На внутренней стороне правого предплечья, чуть ниже локтя, там, где кожа тоньше всего и где обычно скрыто под рукавом пиджака, у него появилась небольшая, почти незаметная работа: солнце, вписанное в идеальный круг, с лучами, расходящимися тонкой паутиной линий, словно свет прорастает сквозь трещины. Он набил её прошлой осенью, и никогда не объяснял её значение даже ближайшим друзьям. Но каждый раз, когда он касался этого места кончиками пальцев, на его губах появлялась едва уловимая, тёплая улыбка. Это был его личный талисман — напоминание о том единственном, кто стал для него светом, чьё имя он пока не решался произнести вслух, но носил под кожей, как самое дорогое обещание. Каждая татуировка была не просто рисунком, а историей, запечатанной в чернилах, — воспоминаниями, победами, семьёй и детскими мечтами, которые он носил на себе, как доспехи. Но эта, последняя, была иной — она не рассказывала о прошлом, она смотрела в будущее. Он провёл ладонью по щеке — лёгкая щетина уже успела пробиться, придавая его облику дерзкую, почти опасную мягкость. Но лицо его было точеным: высокие скулы, чёткая линия челюсти, чуть припухшие губы, которые в полуулыбке могли показаться небрежными, а в напряжении — соблазнительно жесткими. Глаза — тёмные, почти чёрные, с густыми ресницами, отбрасывающими тени на скулы, — смотрели на мир с той смесью усталости и дерзости, которая заставляла людей оборачиваться. Он медленно провёл лезвием по коже, смывая щетину, и каждое движение его кисти было точным, как взмах кисти художника, завершающего портрет. Затем он ополоснул лицо холодной водой — брызги разлетелись по груди, по татуировкам, делая их ещё ярче, — и промокнул кожу мягким полотенцем. Его природный альфа-запах, тот самый, который не спутаешь ни с чем — тёплый, с нотами сухой древесной смолы, мускуса и пряной гвоздики, — начал проступать сквозь влажную кожу, особенно у запястий, за ушами, на шее. Он поднёс запястье к лицу и вдохнул — знакомый, родной аромат, который всегда появлялся в минуты волнения или когда он сжимался в предвкушении. Джексон никогда не пытался заглушить его полностью; он лишь приглушал его дорогим парфюмом с бергамотом, чёрным перцем, кожей и сандалом, чтобы не провоцировать окружающих излишней откровенностью. Но сегодня он хотел, чтобы рядом с Хосоком в воздухе осталась тонкая, почти неуловимая смесь — его естественный запах, перебитый ровно настолько, чтобы оставаться загадкой, тихим приглашением, которое можно принять или проигнорировать. Он ещё раз взглянул на своё отражение — на влажные пряди, на татуировки, переливающиеся в свете лампы, на рельеф груди и пресса, — и на мгновение задержал дыхание. «Идёт, — подумал он. — Сегодня я буду собой, каким никогда не был. И это будет честно». Он наконец оторвался от зеркала, накинул на плечи мягкий банный халат и подошёл к окну. Париж распахнулся перед ним во всей своей полуденной красе — золотистый, дымчатый, живой. Солнце уже поднялось высоко, и его лучи дробились о стеклянные фасады домов, рассыпаясь по мостовой тёплыми бликами. Где-то внизу грохотали по булыжнику машины, прохожие сновали по тротуарам, а с карниза соседнего здания ему подмигивал нахальный голубь, словно говоря: «Давай, не тяни». Джексон взял телефон, заказал в номер лёгкий салат — с курицей-гриль, рукколой, кедровыми орешками, сушёными томатами и тонкими ломтиками пармезана, заправленным бальзамическим кремом. И стакан свежевыжатого апельсинового сока — яркого, искристого, пахнущего солнцем. Когда поднос привезли, он поставил его на низкий столик у окна и сел на край кресла, поджав под себя ногу. Салфетка была льняной, холодной и чуть шершавой; он расстелил её на коленях и начал есть медленно, почти медитативно. Первый кусочек курицы таял на языке, отдавая лёгким дымком гриля, руккола приятно горчила, а помидоры взрывались сладостью на фоне солёного пармезана. Он запил это апельсиновым соком — холод, прошедший по горлу, отрезвил, как глоток утренней свежести. За окном проплывало облако, его тень скользнула по крышам, и на мгновение город потемнел, а потом снова вспыхнул золотом. Джексон перевёл взгляд на горизонт, туда, где угадывался отель Хосока, и улыбнулся сам себе. «Не торопись, — сказал он мысленно. — Всему своё время. Ты уже почти готов». Он доел салат, допил сок до последней капли, ощущая, как тело наполняется лёгкой энергией, и аккуратно сложил вилку на пустую тарелку. Как раз в этот момент — словно мир чувствовал его готовность — в дверь постучали. Три коротких, деловых удара, и следом голос его личного менеджера: «Джексон, мы здесь. Открывай, целая армия пришла». Он усмехнулся, встал, поправил халат — и шагнул к двери. Щёлкнул замок, дверь распахнулась — и порог заполнила делегация, за которой потянулся аромат профессиональной косметики, свежей ткани и кофеина. Первым вплыл его личный менеджер — молодой парень в расслабленном худи цвета графит, с логотипом TEAM WANG, вышитым на груди крупными белыми буквами. Капюшон был накинут на голову, но из-под него торчали непослушные пряди, а на лице сияла уверенная улыбка. Он заговорщицки подмигнул Джексону, будто говорил: «Всё под контролем, босс». За ним, чуть поодаль, возвышался второй менеджер — сухой, собранный, в безупречно сидящем тёмно-синем костюме, с галстуком-бабочкой, который едва заметно покачивался при каждом движении. В руках он держал планшет с расписанием и уже начинал что-то быстро набирать, не поднимая глаз. Вслед за ними в номер, шумно переговариваясь, ввалилась творческая команда. Первым — стилист по волосам: высокий, тощий, с идеальным пробором, разделяющим его зачёсанные назад русые волосы на две безупречные половины. Он нёс перед собой кожаный футляр, где на бархатных ложементах покоились расчёски всех форм и размеров, щётки, фены и невесомые флаконы с сыворотками. Его тонкие пальцы уже пробегали по ним, предвкушая работу. За ним, тяжело ступая, двигался стилист по одежде — коренастый мужчина с короткой бородкой и пронзительным, изучающим взглядом, который за считанные секунды оценил фигуру Джексона с головы до пят. Его помощница, миниатюрная девушка с рыжим хвостом, с трудом затаскивала огромный чёрный кейс на колёсиках, который при каждом повороте издавал глуховатый звон металлических плечиков. Она улыбнулась Джексону и быстро щёлкнула замками кейса, доставая сначала один рукав пиджака, а потом, спохватившись, снова всё застегнула. И наконец, три визажиста — словно ангелы макияжа, спустившиеся на его этаж. Две девушки и один молодой человек, все в чёрных фартуках, с обнажёнными руками, на которых поблёскивали многочисленные браслеты и часы. У первой — с короткой стрижкой пикси и тёмными, выразительными глазами, — в руках был огромный чемодан с кистями, которые торчали из всех карманов, как разноцветное оперение. Вторая, с длинными гладкими волосами и родинкой над губой, несла палитры, тональные основы и консилеры, аккуратно рассортированные по ячейкам. Третий, самый молодой, с кудрявыми волосами и пирсингом в носу, уже размахивал спреем для лица и светоотражающим диском, проверяя освещение у окна. — Всё, принимай, — произнёс менеджер в худи, подходя ближе и кладя руку на плечо Джексона. — На этот раз у нас целый час на образ, а потом — показательный выход. Ты готов, Ван? Джексон усмехнулся, окинув взглядом всю эту живую, гудящую команду, и кивнул. В нём не было страха — только лёгкое предвкушение, смешанное с запахом апельсинового сока, который всё ещё держался у него на губах. «Я готов, — сказал он сам себе, поправляя край халата. — Я готов ко всему». — Сегодня у вас образ с показа Louis Vuitton весна-лето 2026, — объяснял главный стилист по одежде, пока его помощница раскладывала на кровати элементы гардероба. — Мы выбрали для вас именно тот серый костюм-двойку в тонкую полоску, в котором вы будете позировать рядом с Хосоком. Пиджак свободного кроя с широкими лацканами и брюки со стрелками — классика с современным прочтением, но главные акценты — в деталях: жемчужные заколки в волосах и тонированные очки создают ту самую дерзкую, но утончённую атмосферу, которая отличает настоящего амбассадора дома. Джексон одобрительно кивнул, пока визажисты колдовали над его лицом. Лёгкий тональный крем скрыл синеву под глазами, бронзер подчеркнул скулы, а прозрачный бальзам освежил губы. Он сидел неподвижно, позволяя кистям порхать по коже, и изредка вдыхал запах тоников и фиксаторов. Его природный альфа-аромат, смешанный с древесными нотами одеколона, оставался едва различимым, но для чуткого носа омеги он был бы заметен даже сквозь слой парфюма. Через час, когда макияж был завершён, стилист по волосам уложил последнюю прядь, а помощница расправила все складки на пиджаке, Джексон встал и надел костюм. Серый, в тонкую полоску, с идеальной посадкой — он сидел как влитой, подчёркивая плечи и талию. Стилист аккуратно вплел в его светлые волосы несколько жемчужных заколок, а на переносицу водрузил стильные тонированные очки, завершающие образ. Джексон взглянул на себя в полный рост: получилось элегантно, с лёгкой небрежностью, которая отличает настоящую моду от простой одежды. — Безупречно, — сказал старший менеджер, сверяясь с расписанием на планшете. — Внизу уже ждёт машина. Бам Бам тоже почти закончил — его команда работает в соседнем номере. Через час встречаемся в фойе. Джексон переложил бархатный мешочек с лунным браслетом во внутренний карман пиджака — туда, где билось сердце. Поправил лацканы, провёл рукой по волосам, поправил очки, вздохнул полной грудью и улыбнулся своему отражению. «Я иду к тебе, Хосок, — мысленно сказал он.» Когда к отелю, сверкнув хромированными колёсами, подкатил заказанный автомобиль, Джексон уже ждал у вращающихся дверей. Он грациозно, но с подчёркнутой медлительностью скользнул на заднее сиденье, поправив лацкан пиджака таким жестом, будто король садится на трон. Машина бесшумно оторвалась от тротуара, унося его сквозь сумеречный город к месту главного действа. А действо это разворачивалось под открытым небом — на просторной площади, превращённой в футуристический амфитеатр. Время было выбрано не случайно: именно в этот час небо над головой полыхало всеми оттенками апельсинового, сиреневого и пепельно-розового. Закат не просто освещал показ — он становился его главным соавтором. Бордовая дорожка перед павильоном Louis Vuitton гудела ровным, деловым гудением — но когда в потоке знаменитостей показался Джексон Ван, атмосфера мгновенно сгустилась. Его имя пронеслось по рядам фотографов быстрее, чем вспышка: репортёры, ещё секунду назад расстреливавшие проходивших мимо актёров и моделей, дружно развернули объективы в его сторону. Камеры защёлкали с удвоенной частотой, голоса журналистов перекрыли общий шум — его серый костюм с нежной розовой вышивкой по пиджаку и брюкам, словно маяк, притягивал внимание. Кто‑то выкрикивал комплименты, кто‑то требовал повернуться, но Джексон шёл неторопливо, с той расслабленной грацией, которая давно стала его визитной карточкой. Он легко улыбался операторам, махал рукой фанатам — и лишь он сам знал, как сильно колотится его сердце под этим идеально сидящим пиджаком. Потому что сегодня, на этом показе, был кое‑кто ещё. Тот, кого Джексон ждал с замиранием уже две недели, с тех пор как узнал, что их имена стоят в одном списке гостей. Тот, кто два года назад случайно столкнулся с ним за кулисами одного из шоу, и с того самого момента Джексон перестал принадлежать себе. Он тогда ещё смеялся над этой мыслью, но каждый новый раз, когда их пути пересекались на мероприятиях или в соцсетях, его уверенность таяла. Он научился прятать это за шутками и лёгкими хлопками по плечу, но внутри — внутри всё дрожало, как струна. И вот теперь, дойдя до центральной фотозоны, Джексон уже собрался принять привычную позу — но вдруг замер. Прямо напротив, в двух шагах от него, стоял Хосок. В безупречном чёрном пальто с ярким платком, с этой своей солнечной улыбкой, которая могла растопить любой лёд. Джексон почувствовал, как воздух будто выбили из лёгких. Мир на мгновение сузился до одного-единственного человека. Их взгляды встретились. И на лицах обоих расцвели узнающие улыбки — но если Хосок сиял дружелюбной радостью, то в душе Джексона всё перевернулось. «Два года, — пронеслось в голове. — Два года я ношу это в себе. И каждый раз думаю, что привыкну. Не привыкаю». Они шагнули друг к другу почти синхронно. Джексон первым чуть согнулся в поклоне — но внутри он хотел не кланяться, а обнять его и не отпускать. Хосок ответил тем же, их руки встретились в крепком рукопожатии, и Джексон на секунду задержал его ладонь в своей, чувствуя тепло, которое разливалось по всему телу. Затем он хлопнул Хосока по плечу — так, как делал всегда, маскируя своё волнение. — Давно не виделись! Ты сегодня просто сияешь, — сказал Джексон, и его голос прозвучал ровно, хотя сердце выстукивало бешеный ритм. Он смотрел в глаза Хосока и ловил себя на мысли, что мог бы стоять так вечность. — А ты цветёшь, буквально, — усмехнулся Хосок, указав на розовые бутоны его костюма. — Этот образ тебе идёт, как никому. «Как никому… — эхом отозвалось внутри. — Если бы ты знал, что вся эта цветочная вышивка — лишь бледная тень того, что я чувствую, глядя на тебя». Фотографы тут же оживились: «Вместе, пожалуйста! Сюда, Джексон, Хосок!» — и они с удовольствием повернулись к объективам, встав плечом к плечу. Джексон слегка склонил голову в сторону Хосока и улыбнулся самой открытой своей улыбкой — той, что обычно скрывала всё, что он хотел сказать, но не мог. Хосок показал привычный жест мира, и кадры получились идеальными: друзья, коллеги, два ярких представителя индустрии. Но для Джексона этот снимок был чем-то большим — крошечной частичкой воспоминания, которую он спрячет глубоко и будет пересматривать тайком, когда останется один. Когда щелчки стихли, они обменялись ещё парой слов о предстоящем шоу. Джексон слушал голос Хосока и думал о том, как же ему удаётся сохранять это дурацкое спокойствие, когда внутри всё кричит. Он знал, что ничего не скажет — ни сейчас, ни через год. Потому что боялся разрушить то лёгкое тепло, что было между ними. Лучше уж оставаться просто другом, чем рискнуть и потерять даже это. Репортёры набросились на него с вопросами, едва они разошлись. Микрофоны тянулись со всех сторон, но Джексон отвечал машинально, с той же улыбкой, в то время как половина его сознания всё ещё была там — рядом с Хосоком. — Джексон, вы встретили Хосока — это случайность или вы знали, что он будет здесь? — спросила девушка с диктофоном. — Полная случайность, — ответил Джексон, и в его голосе прозвучала лёгкая нотка, которая могла сойти за обычную дружескую радость. — Но я всегда рад его видеть. Мы не виделись пару месяцев. — А костюм — ваш собственный выбор? — вмешался второй. — Луи Виттон, новая коллекция. Но я выбрал его сам — потому что весна, цветы, настроение. Всё, что люблю, — сказал он, и на миг его взгляд метнулся в сторону, туда, где среди гостей мелькнул коричневый костюм в клетку. Он мысленно добавил: «И всё, что напоминает мне о нём». — Сольный проект с кем‑то из зала? — наседал третий журналист. Джексон рассмеялся — легко, искренне, хотя внутри всё сжималось. — Если бы я сказал, это был бы спойлер. Давайте оставим интригу. Он кивнул камерам, поблагодарил и направился к входу. За спиной ещё гремели затворы, но он не оборачивался. В его походке была всё та же свобода и лёгкость, и никто не догадался бы, что на самом деле он с трудом заставляет себя идти вперёд. Внутри бушевал ураган: нежность, боль, надежда и страх, переплетённые в один тугой клубок. Он знал, что Хосок тоже скоро войдёт, и возможно, они ещё пересекутся в фойе — и тогда он снова улыбнётся, снова пожмёт руку и снова спрячет всё за этой маской «просто друга». Закат над павильоном разгорался багрянцем, и силуэт Джексона в цветущем костюме скрылся за дверями. Он оставил за спиной гул голосов и сотни вспышек — но мыслями всё ещё был там, на дорожке, где две секунды назад держал в своей руке ладонь человека, в которого был влюблён уже два долгих, мучительных и прекрасных года. Внутри павильона царил полумрак, пронизанный лазерными лучами и отблесками хрустальных люстр. Ряды кресел были расставлены идеальными линиями, и Джексон с облегчением опустился на своё место — рядом с Бам Бамом, который уже вовсю разглядывал программку и что-то шептал о предстоящей коллекции. — Ты видел, какие пальто в прошлом сезоне? Говорят, здесь будет ещё безумнее, — сказал Бам Бам, толкнув его локтем. Джексон кивнул, но взгляд его уже скользнул вправо и чуть вперёд. Хосок сидел напротив, через проход — идеально ровная посадка, профиль, подсвеченный мягким светом. Сердце Джексона снова пропустило удар. Он быстро отвернулся, делая вид, что изучает фактуру сиденья. Начался показ. Модели в невесомых тканях, смелые силуэты — всё то, что обычно привело бы Джексона в профессиональный восторг, сейчас проплывало мимо него, как туман. Он смотрел сквозь подиум, его уши ловили лишь ритмичные удары музыки, но мысли были заперты в одной точке напротив. — Этот пиджак с широкими плечами… — начал было Бам Бам, но Джексон перебил его, наклонившись к уху друга: — Ты видишь? Третий ряд, справа. Я думал, он уйдёт сразу после фотозоны, но он остался. Бам Бам едва заметно усмехнулся, не поворачивая головы: — Джексон, мы на показе Louis Vuitton, а ты говоришь о Хосоке уже четвёртый раз за пять минут. Я знаю, что ты его любишь, но можно хотя бы сделать вид, что тебя интересует одежда? — Меня интересует, как на нём сидит эта одежда, — прошептал Джексон с хитринкой. — И этот пастельно-розовый галстук в диагональную полоску… Он добавляет мягкости всему образу. Бам Бам фыркнул, прикрыв рот ладонью. На подиум вышла очередная модель в длинном плаще цвета утреннего неба, и Бам Бам одобрительно кивнул. Джексон механически повернул голову, но тут же снова перевёл взгляд на Хосока — тот сосредоточенно смотрел на сцену, иногда чуть склонял голову, что-то запоминая. «Как он может быть таким спокойным? — подумал Джексон. — А я тут сижу и таю, как этот дурацкий весенний лёд». — …и если они добавят вышивку на рукава, это будет просто бомба, — продолжал Бам Бам, комментируя очередной выход. — Джексон! Ты меня вообще слышишь? — А? Да, да, вышивка, конечно, — отозвался Джексон, но его взгляд снова ускользнул к правой стороне. — Бам, он один раз взглянул в мою сторону. Один раз! Это же что-то значит, правда? — Это значит, что он, возможно, смотрел на лацкан твоего пиджака. Или проверял, не уснул ли ты, потому что ты пялишься на него вместо того, чтобы смотреть на коллекцию. — Я смотрю на главную коллекцию, — тихо ответил Джексон и едва слышно вздохнул. — Но этот его образ… Белые кроссовки, серебряная цепочка на поясе… И эта розово-белая сумка Speedy с монограммой — она будто создана для него. — Ты заметил даже сумку? — Бам Бам покачал головой. — Джексон, это уже клинический случай. Показ продолжался. Модели сменяли одна другую, свет переливался от ледяного серебра к тёплому золоту, но Джексон запомнил лишь одно: Хосок иногда поправлял свой галстук, и это движение было невыносимо красивым. Он перешёптывался с Бам Бамом — о мужских юбках, о плечевых линиях, о том, как неудачно сидит тот или иной воротник — но на самом деле он говорил только о том, как Хосок откинул голову на спинку кресла, или как его пальцы барабанили по подлокотнику в такт музыке. И Бам Бам, уставший выслушивать эти полушёпоты, лишь качал головой и обещал, что после шоу они обязательно «случайно» пересекутся с Хосоком в фойе. Когда зажглись полные огни и раздались аплодисменты, Джексон выдохнул с облегчением — и с новым волнением. Потому что это значило, что скоро он снова сможет увидеть Хосока, возможно, даже поздороваться и сказать пару слов, а не просто наблюдать за ним из полумрака. И он уже знал, что даже самый яркий образ с подиума не затмит в его памяти этого вечера — вечера, где он сидел и смотрел на любовь, не смея произнести её имя вслух. Когда зажглись полные огни и последняя модель скрылась за кулисами, зал взорвался аплодисментами. Джексон поднялся вместе со всеми, но его взгляд уже метался в поисках коричневого клетчатого костюма. Бам Бам потянул его за рукав: — Пошли, пока все не ломанулись к выходу. Я знаю, ты хочешь застать его в фойе. Они выбрались из рядов первыми, лавируя между восхищёнными гостями и спешащими операторами. Фойе уже заполнялось людьми — кто-то обнимался, кто-то обсуждал коллекцию, кто-то торопился к выходу. Джексон оглядывался по сторонам, и вдруг сердце пропустило удар: Хосок стоял у высокой колонны, поправляя свой розовый галстук и разговаривая с кем-то из организаторов. Свет люстры отражался в его серебряной цепочке, и он выглядел настолько безупречно, что Джексон на мгновение забыл, как дышать. Бам Бам, перехватив его замешательство, решительно взял инициативу в свои руки. Он подошёл к Хосоку первым, расплывшись в тёплой улыбке: — Хосок! Привет! Ты был сегодня просто великолепен — этот образ, я в восторге. Мне кажется, этот коричневый клетчатый костюм создан специально для тебя. Хосок обернулся, и его лицо озарилось радостью: — Бам Бам! Спасибо, я тоже хотел сказать, что твой выбор был смелым. И ты, Джексон, — он перевёл взгляд на замершего за спиной друга, — твой цветущий костюм я запомню надолго. Джексон сделал шаг вперёд, стараясь сохранить голос ровным: — Привет. Показ был… красивым. Я рад, что мы встретились здесь. Бам Бам ещё перекинулся с Хосоком парой фраз о том, кто из дизайнеров угадал с настроением сезона, а Джексон молча стоял рядом, украдкой рассматривая кончики пальцев Хосока, которые легко поглаживали ремешок его сумки Speedy. Внутри него боролись два желания: притянуть Хосока к себе или хотя бы дотронуться до его ладони. Но он лишь сжал зубы и сделал вид, что внимательно слушает. Наконец, когда пауза стала чуть длиннее, Джексон набрался смелости: — Слушай, я еду на афтерпати. Если хочешь, можем поехать вместе, в одной машине — так удобнее, и пробок меньше. Он произнёс это как можно небрежнее, но в груди всё трепетало. Хосок посмотрел на него с лёгкой улыбкой, но отрицательно качнул головой: — Спасибо за предложение, Джексон, но я сегодня немного устал и обещал своему менеджеру, что поеду отдельно. Мне нужно кое-что обсудить по дороге. Но я обязательно буду на вечеринке — увидимся там! Эти слова упали как холодный компресс на разгорячённое сердце. Джексон чувствовал, как внутри всё обваливается, но на лице сохранял лёгкую, беззаботную улыбку: — Конечно, без проблем. Встретимся там. Он кивнул, пытаясь выглядеть понимающим, но его пальцы незаметно сжались в кулак под лацканом пиджака. Хосок ещё раз улыбнулся им обоим, коротко попрощался и направился к выходу, его коричневый костюм мелькнул в толпе и исчез за стеклянной дверью. Как только он скрылся, Джексон выдохнул — шумно, с облегчением и горечью одновременно. Бам Бам похлопал его по плечу: — Эй, не вешай нос. Он сказал, что будет на вечеринке. Ты же сам слышал — у него были дела. Он не отказывается от тебя, просто ему нужно было решить что-то с менеджером. — Знаю, — тихо ответил Джексон, поправляя вышивку на пиджаке. — Просто… я так надеялся, что мы проедемся вместе. Хотя бы полчаса в машине, чтобы поговорить не при всех. — У тебя ещё будет полно времени сегодня вечером, — ободряюще сказал Бам Бам. — И кстати, мне пора. Мой рейс через четыре часа, и я ещё не собрал вещи. Так что на афтерпати я не попадаю — лететь надо. Джексон удивлённо поднял брови: — Что, серьёзно? А я думал, ты идёшь со мной. — Не могу, бро. Утром в Сеуле репетиция, а мой менеджер убьёт меня, если я просплю. — Бам Бам широко улыбнулся и обнял его. — Но ты справишься. Там будет много народу, и Хосок точно будет искать тебя. К тому же, ты же знаешь: он всегда держит слово. Если обещал прийти, значит, придёт. Джексон обнял друга в ответ, чувствуя благодарность за поддержку. Бам Бам отпустил его, подхватил свою сумку и уже на ходу крикнул: — Напиши мне, как всё прошло! И удачи тебе, Джексон! Я верю в тебя! Он скрылся в толпе, и Джексон остался один посреди шумного фойе. Гости постепенно расходились, кто-то садился в такси, кто-то задерживался для интервью. Он стоял и смотрел на дверь, за которой исчез Хосок, и в груди постепенно разгоралось тепло — не того, что сжигало внутри от отказа, а того, что тихо шептало: «Он будет там. Ты его увидишь. Всё ещё впереди». Джексон глубоко вздохнул, поправил запонки и направился к выходу, где его уже ждал водитель. В кармане пальто лежал телефон — он машинально проверил сообщения, но ничего не было. Он улыбнулся сам себе: «Ничего, ещё увидимся». И в этом простом обещании, которое он дал самому себе, было больше надежды, чем в любом официальном приглашении. Афтерпати ждала, и Джексон знал — ради нескольких минут рядом с Хосоком он готов ждать сколько угодно. Джексон опустил телефон в карман и вышел из павильона в прохладный парижский вечер. Город уже зажигал огни, и над Сеной вилась лёгкая дымка. Он сел в машину, назвал адрес отеля и откинулся на сиденье, глядя, как проплывают мимо набережные и бутики. Мысли были заняты одним: он будет там. Хосок обещал — значит, придёт. И даже если отказ в машине чуть кольнул, сейчас это казалось уже неважным. Главное, что вечер только начинался. В номере отеля Джексон скинул цветущий костюм и остановился перед открытым чемоданом, раздумывая. Показ остался позади, теперь время для его личного стиля — той самой уличной элегантности с налётом рок-н-ролльной дерзости, за которую его обожали модные критики. Он выбрал удлинённый блейзер из мягкого чёрного вельвета — с лёгким блеском, который играл при каждом движении. Пиджак был слегка оверсайз, но с чёткими плечевыми линиями, расстёгнут до середины груди. Под ним — простая белая футболка из премиального хлопка, настолько тонкая, что сквозь ткань угадывался рисунок мышц, с глубоким V-образным вырезом, открывающим ключицы и тонкую серебряную цепочку. На цепочке висел небольшой кулон в виде ломаного сердца — деталь, которая была у Джексона уже несколько лет и стала почти талисманом. На руках — несколько колец: массивное серебряное на указательном пальце, тонкое с чёрным камнем на безымянном, и пара узких браслетов, позвякивающих при жестах. Джинсы — чёрные, с заниженной талией и небольшими потёртостями на коленях, сидели идеально свободно, не сковывая движений. Кроссовки он выбрал лимитированную модель коллаборации с японским дизайнером — белоснежную кожу с чёрными вставками на пятке и едва заметной неоновой подошвой, которая начинала светиться в ультрафиолете. Чёрные очки с тонкой металлической оправой, почти невесомые, стали финальным акцентом: они придавали образу загадочность и делали его мгновенно узнаваемым. Из сумок он взял компактный бокс-баг Louis Vuitton — тёмно-синий, покрытый монохромной монограммой, с золотой фурнитурой, куда уместились телефон, кардхолдер и флакон любимого парфюма с древесными нотами. Всё вместе выглядело идеально небрежно, словно он просто вышел прогуляться, а не собирался на закрытую вечеринку мирового уровня. Он взглянул на себя в зеркало и усмехнулся — именно такой Джексон нравился себе самому: свободный, расслабленный, но с тем самым шиком, который не купишь за деньги. «Сегодня вечер — мой», — прошептал он отражению. Машина уже ждала у входа. Клуб находился в центре Парижа, скрытый за неприметным фасадом старого особняка — ни вывески, ни намёка на то, что внутри кипит жизнь. Только чёрная дверь с медной ручкой и невидимый глазу швейцар, проверивший имя Джексона в списке. Когда дверь открылась, он шагнул внутрь — и замер. Интерьер был выдержан в стиле ар-деко с современными акцентами. Высокие потолки украшали матовые золотые люстры, свисающие на тонких цепях, от которых по стенам бежали мягкие тёплые блики. Стены были обшиты тёмным деревом с инкрустацией перламутром, а в нишах стояли кожаные диваны глубокого изумрудного и бордового цветов, утопающие в подушках. Барная стойка из чёрного мрамора с прожилками серебра тянулась вдоль одной из стен, за ней ряд бутылок подсвечивался снизу ледяным светом. Воздух был наполнен тонким ароматом древесины, дорогого табака и цветочных духов — его перебивала только лёгкая сладость шампанского. Музыка звучала приглушённо, с глубокими басами и ритмичным битом, но не заглушала голоса — она словно окутывала пространство плотным коконом. В центре зала находился небольшой танцпол из затемнённого стекла, по краям которого струился мягкий свет, меняющий оттенки от золотого до синего. В дальнем углу расположились отдельные кабинки за полупрозрачными шторами — места для приватных разговоров. Джексон медленно прошёл внутрь, чувствуя, как его образ мгновенно вписывается в эту атмосферу роскошной небрежности. Гости уже заполняли пространство: знакомые лица дизайнеров, несколько моделей, пару актёров и музыкантов, смех, звон бокалов, шепот. Он взял бокал шампанского с подноса проходящего официанта и сделал глоток, одновременно оглядывая зал. Сердце колотилось быстрее обычного, но он сохранял лёгкую, рассеянную улыбку, кивая знакомым и обмениваясь короткими фразами. Хосока пока не было видно, но Джексон знал — он обязательно появится. И когда это произойдёт, у него будет шанс снова оказаться рядом, сказать чуть больше, чем простое приветствие. Он поправил очки, сделал ещё глоток и краем глаза продолжал следить за чёрной дверью, из которой появлялись новые гости. Вечер только начинался, и его главный герой ещё не вышел на сцену. Джексон медленно потягивал шампанское, краем глаза продолжая сканировать вход. Его компания за столиком была пёстрой и шумной — именно такой, какой и положено быть окружению Джексона Вана. Слева от него сидел молодой французский актёр с взлохмаченными волосами, который только что вернулся с Каннского фестиваля и взахлёб рассказывал о съёмках в новом арт-хаусе. Напротив расположился бразильский футболист в расслабленной белой рубашке, который активно жестикулировал, обсуждая последний матч, и время от времени взрывался хриплым смехом. Рядом с ним — топ-модель из Кореи, которая листала телефон, но с интересом прислушивалась к разговору. Двое британских музыкантов, только что подписавших контракт с крупным лейблом, наперебой предлагали всем послушать их новый трек. Была ещё итальянская дизайнер ювелирных украшений, пара продюсеров из Лос-Анджелеса и, кажется, кто-то из скандинавских инфлюенсеров. Джексон всегда умел собирать вокруг себя людей — не из расчёта, а из искреннего интереса к чужим мирам. Его друзья были его вселенной: от спорта до искусства, от подиумов до футбольных полей. И сейчас, хотя он улыбался и вставлял шутки в общий разговор, его внимание было приковано к двери. И вот она распахнулась. Хосок появился в проёме, и показалось, будто в зале прибавилось света. Даже полумрак клуба не мог притушить его сияющую улыбку — ту самую, которая заставляла таять миллионы сердец по всему миру. Он был всё в том же безупречном коричневом клетчатом костюме, но теперь его розовый галстук слегка ослаблен, верхняя пуговица рубашки расстёгнута, а в руке он держал небольшой клатч Louis Vuitton, которым ловко помахивал. Волосы были чуть растрёпаны — вероятно, от ветра на улице, — и это придавало ему ещё более живой, естественный вид. Он остановился на мгновение у входа, окинул взглядом зал и, заметив знакомых, рассмеялся — легко, звонко, и этот смех, казалось, разлетелся по всему клубу. Джексон почувствовал, как у него перехватило дыхание. Сердце ударило где-то в горле, но он заставил себя не отводить взгляд, а наоборот, наблюдать, как Хосок движется по залу. Тот подошёл к группе дизайнеров, обменялся рукопожатиями и смешными комментариями о сегодняшнем показе, задержался у барной стойки, перекинувшись парой фраз с барменом, затем остановился у столика, где сидела пара известных корейских актёров, и они все вместе громко засмеялись чему-то. Он был везде и нигде одновременно, притягивая взгляды, словно магнит. Каждое его движение было наполнено той удивительной лёгкостью, которая заставляла окружающих улыбаться в ответ. А Джексон сидел и делал вид, что с упоением слушает рассказ футболиста об очередном голе. Он кивал, улыбался, даже вставил пару слов о тактике, но внутренний голос настойчиво шептал: «Он здесь. Он идёт по залу. Он не заметил меня? Или заметил, но не хочет подходить?» Он снова поправил очки, словно это могло помочь ему скрыть своё волнение. Итальянский дизайнер коснулась его запястья, спрашивая о его новой коллекции, и Джексон с трудом переключился, отвечая что-то о весенних текстурах, но в голове всё ещё мелькал образ Хосока, который сейчас остановился в центре зала, оглядываясь по сторонам. Их взгляды встретились. Всего на долю секунды, но Джексон почувствовал, как по спине пробежал электрический ток. Хосок улыбнулся — той самой тёплой, слегка озорной улыбкой, которую Джексон так любил, — и едва заметно кивнул, давая понять, что он его увидел. Затем он продолжил путь, но уже чуть в сторону, к компании, где сидели знакомые певцы и продюсеры, и принялся с ними оживлённо общаться, то и дело заливисто смеясь. Джексон выдохнул и, наконец, позволил себе улыбнуться — уже не для гостей, а для самого себя. «Он меня заметил. Этого достаточно, чтобы хотя бы на время успокоиться», — подумал он. Но внутри всё гудело предвкушением. Он знал, что Хосок не будет игнорировать его до конца вечера. Рано или поздно он подойдёт, и тогда начнётся самое важное. А пока Джексон откинулся на спинку дивана, сделал ещё глоток и позволил себе просто быть частью этого шумного, пёстрого вечера, где каждый разговор — это новое приключение, а его друзья — самые яркие люди на планете. И хотя его мысли всё ещё витали вокруг человека в коричневом клетчатом костюме, он знал, что в этой компании, среди своих, он может позволить себе быть собой — свободным, открытым, готовым ко всему. Хосок наконец отделился от компании певцов и продюсеров и, легко лавируя между столиками, направился к Джексону. Он опустился на свободное место рядом с ним — прямо на мягкий изумрудный диван — и Джексон сразу почувствовал волну тепла, исходящую от него. Но что-то было не так. Хосок улыбался шире, чем обычно, его смех звучал чуть громче, а движения стали более размашистыми и свободными. Его глаза — обычно ясные и внимательные — сейчас блестели влажным блеском, а зрачки были чуть расширены. Он буквально сиял какой-то расслабленной, почти беззаботной эйфорией. — Джексон! — воскликнул Хосок, хлопая его по плечу с такой силой, что тот чуть не поперхнулся шампанским. — Ты здесь! Я же говорил, что приду. — Он рассмеялся и откинулся на спинку дивана, поднимая свой бокал. — За великолепный вечер! Джексон улыбнулся в ответ, но его взгляд упал на содержимое бокала. Прозрачная янтарная жидкость со льдом — это был не коктейль и не игристое, это был чистый виски. Причём, судя по цвету, довольно крепкий. Джексон нахмурился, что Хосок — ужасный пьяница. Точнее, он совершенно не умеет пить. Его алкогольный порог — ноль. И сейчас Джексон смотрел на этот бокал с виски, и внутренне напрягался, но внешне сохранял спокойную улыбку. Он переводил взгляд с Хосока на стакан и обратно — тот уже успел сделать пару глотков, и его щёки порозовели, а пальцы чуть заметно дрожали. Разговор за столом продолжался — футболист рассказывал что-то смешное про тренировку, актёр подхватывал, все смеялись — и Джексон, стараясь не привлекать внимания, незаметно отодвинул бокал Хосока чуть дальше от него, за вазу с живыми цветами, стоявшую в центре стола. Хосок, увлечённо кивая актёру, даже не заметил пропажи. Но через пару минут, когда итальянский дизайнер стала показывать всем свои новые эскизы на телефоне, Хосок машинально потянулся рукой к тому месту, где должен был стоять его бокал. Обнаружив пустоту, он огляделся, прищурился, нашел стакан за вазой, ловко перехватил его и, не глядя, сделал большой глоток. Его лицо на мгновение скривилось — виски обожгло горло — но он тут же снова улыбнулся, как ни в чём не бывало, и поставил стакан обратно, уже рядом с собой. Без закуски, без воды — просто чистое удовольствие для пьяного мозга. Джексон внутри похолодел. «Этот дурак, — подумал он, — он же свалится через полчаса». Но вслух ничего не сказал, только чуть крепче сжал свой бокал, продолжая наблюдать за Хосоком и одновременно поддерживать разговор с друзьями. Тем временем компания за столиком начала потихоньку редеть — кто-то отправился к бару, кто-то на танцпол, где уже зажигали первые смельчаки. Музыка сменилась на более ритмичный трек, и один из британских музыкантов махнул рукой: — Ребята, вы что, сидите? Давайте танцевать! Хосок, чьи глаза уже окончательно затуманились, вскочил с дивана с неожиданной для его состояния грацией. Правда, при подъёме его качнуло, и он едва не зацепил рукой чей-то бокал. Джексон молниеносно встал следом, подхватив Хосока под локоть: — Осторожно, я с тобой. — Я прекрасно держусь! — запротестовал Хосок, но, сделав шаг, снова покачнулся и опёрся на плечо Джексона. От него пахло виски и его привычным цветочным парфюмом, смешанным с лёгкой сладостью пота — и Джексону стоило огромных усилий сосредоточиться на том, чтобы удержать их обоих на ногах. На танцполе уже было шумно и тесно. Джексон чувствовал, как его самого тянут в центр — это Хосок, уже полностью захваченный ритмом, увлёк его за собой. И вот через секунду они уже стояли в центре, окружённые движущимися телами. Хосок двигался так, как умел только он — с той естественной, почти профессиональной пластикой, которую даёт долгий опыт танцора. Его руки взлетали вверх, он крутился, делал шаги в стороны, смеялся и закрывал глаза, отдаваясь музыке. Но его ноги уже не слушались, и он то и дело спотыкался о собственные кроссовки. Джексон оказался за его спиной. Он не танцевал в полную силу, а скорее страховал: одной рукой придерживал Хосока за талию, другой мягко ловил его плечо, когда тот терял равновесие. С их стороны это выглядело почти как один из тех синхронных номеров, но Джексон чувствовал, как Хосок всё больше оседает в его руках. Его голова иногда запрокидывалась назад, касаясь плеча Джексона, и тогда тот ощущал его горячее дыхание на своей шее. — Это так весело! — кричал Хосок, перекрикивая музыку. — Почему мы не делаем это чаще? — Потому что ты упадёшь через пять минут, — прошептал Джексон ему в ухо, но Хосок лишь рассмеялся и оттолкнулся от него, чтобы снова закружиться. Но минут через десять силы иссякли. Хосок замедлился, пошатнулся и, улыбнувшись, без сил упал прямо в объятия Джексона, повиснув на нём, как тряпичная кукла. — Я хочу посидеть, — пробормотал он. — Устал. Джексон аккуратно обхватил его одной рукой за плечи и повёл обратно к столу. Хосок шёл, почти полностью доверившись ему, его шаги были неровными, он то и дело запинался о ножки стульев. Но Джексон держал его крепко, чувствуя, как быстро бьётся сердце Хосока — или это его собственное сердце так стучало, он уже не понимал. Они добрались до дивана, и Хосок плюхнулся на него, тяжело выдохнув. Его глаза были закрыты, на губах играла блаженная улыбка. Но уже через секунду его рука автоматически потянулась к тому самому бокалу с виски. Джексон перехватил его руку на полпути. — Хосок, хватит. Тебе больше не нужно. — Хочу, — запротестовал тот, пытаясь вырвать руку. Его голос звучал капризно, почти по-детски. — Это мой виски. Отдай! — Ты уже достаточно выпил, — мягко, но твёрдо сказал Джексон. — Нет! — возразил Хосок, резко открывая глаза и сверля его мутным взглядом. — Это ты не мой папа, Джексон. Дай мне! Джексон на мгновение замер, глядя в его пьяное, но такое родное лицо. Внутри боролись нежность и желание встряхнуть его. А потом он просто вырвал стакан из ослабевших пальцев Хосока. Тот хотел было возмутиться, но Джексон уже подхватил стоящий рядом стакан с апельсиновым соком — его собственный — и вложил в руку Хосока. — На, пей это. Будет вкуснее. Хосок нахмурился, поднёс стакан к глазам, с трудом сфокусировавшись. Апельсиновый сок в полумраке клуба показался ему чем-то похожим на виски, но запах был сладким и цитрусовым. Он с подозрением понюхал, пожал плечами — и сделал большой глоток. Его лицо озарилось лёгким удивлением, но тут же он улыбнулся: — Ммм, а это вкуснее. И допил сок до конца с видимым удовольствием, даже не поняв, что его просто развели. Его пьяный мозг принял подмену как должное, и возмущения прекратились. Хосок отставил пустой стакан и откинулся на спинку дивана, довольно жмурясь. Джексон выдохнул — с облегчением и с нежностью, которая распирала его грудь. Он смотрел, как Хосок сидит, счастливый и размякший, уже начинающий клевать носом, и внутри него всё сжималось от любви. Он аккуратно поправил коричневый пиджак Хосока, который сбился на плече, и убрал прядь волос с его лба, стараясь не разбудить. — Дурак ты, Хосок, — прошептал он, — совсем дурак. Но в голосе его не было ни капли злости — только тепло и тихая радость от того, что именно он сейчас здесь, рядом, держит его за руку и смотрит, как тот посапывает, убаюканный музыкой и апельсиновым обманом. Вечер продолжался вокруг них — гул голосов, смех, звон бокалов, яркие огни танцпола, — но для Джексона сейчас существовал только один человек, который случайно уснул на его плече, доверившись ему целиком и полностью. Хосок допил апельсиновый сок, довольно хмыкнул и, не говоря ни слова, медленно сполз по спинке дивана, уронив голову на стол. Его щека коснулась прохладной поверхности мраморной столешницы, и он замер — дыхание выровнялось, ресницы затрепетали и сомкнулись. Спустя несколько секунд из его губ вырвался лёгкий, едва слышный вздох, и стало ясно: он просто уснул. Прямо здесь, посреди гула вечеринки, среди бокалов и разговоров, в своём безупречном коричневом костюме, с розовым галстуком, съехавшим набок. Джексон на мгновение остолбенел. Сердце забилось где-то в горле. Всего пару минут назад он держал его на танцполе, чувствуя горячее дыхание на своей шее, а теперь Хосок лежал на столе, беззащитный и тихий, как ребёнок. Он быстро оглядел компанию за столом — все были увлечены своими разговорами и никто не обращал внимания на спящего гостя. Джексон тихо кашлянул и положил руку на плечо Хосока, легонько поглаживая: — Хосок, проснись. Нам пора. Ответа не последовало. Только тихое, ровное дыхание и слабая улыбка, застывшая на его губах. Джексон позвал его громче, чуть потряс за плечо — но Хосок лишь всхлипнул во сне и перевернул голову на другую сторону, окончательно выключаясь. — Ну и что мне с тобой делать, — прошептал Джексон, и в его голосе смешались нежность и лёгкая паника. Он обвёл взглядом стол, поймал взгляд французского актёра, который понимающе кивнул, и, поднявшись с дивана, аккуратно подхватил Хосока под спину и колени. Тот оказался на удивление лёгким — или это адреналин делал его невесомым. Джексон прижал его к груди, чувствуя, как спина Хосока упирается в его плечо, как его голова откидывается назад, обнажая шею с тонкой серебряной цепочкой. — Простите, друзья, нам пора, — сказал он, обращаясь ко всей компании, стараясь сохранить невозмутимый вид. — Я позвоню завтра. Кто-то хмыкнул, кто-то улыбнулся, но никто не стал задавать вопросов — они знали Джексона достаточно хорошо, чтобы понимать: он всегда делает то, что считает нужным. Он вышел из клуба, чувствуя, как прохладный ночной воздух ударяет в лицо, а в руках — живое тепло Хосока. Тот, казалось, даже не почувствовал, что его несут, только иногда вздыхал и утыкался носом в плечо Джексона, вдыхая его запах. Каждый такой жест пронзал Джексона током, и внутри него разгоралось нечто огромное, почти обжигающее. Машина уже ждала у входа. Водитель открыл заднюю дверь, и Джексон, стараясь не задеть спящего о косяк, опустил Хосока на сиденье, следом залез сам и осторожно положил голову Хосока себе на колени. Тот зашевелился, пробормотал что-то нечленораздельное и снова затих. — Хосок, ты меня слышишь? Куда тебя отвезти? Твой менеджер ждёт? — тихо спросил Джексон, касаясь его плеча. Но ответом было лишь ровное дыхание. Хосок спал мёртвым сном, и ни один вопрос не мог его разбудить. Джексон вздохнул, откинулся на спинку сиденья и прошептал водителю свой отель. Он не стал дожидаться ответа от Хосока — тот был слишком беспомощен сейчас, и оставлять его одного или везти к его менеджеру в таком состоянии казалось невозможным. Он просто взял ответственность на себя. И только когда машина плавно тронулась, а огни Парижа замелькали за окном, он позволил себе выдохнуть. Его рука лежала на плече Хосока, пальцы сами собой перебирали мягкую ткань его пиджака, и в груди разгорался пожар. Тот самый, который он носил в себе два года. Два года он смотрел на Хосока издалека, два года боялся подойти, сказать, протянуть руку. А сегодня — сегодня всё случилось само собой: он касался его талии, он заботился о нём, он убрал стакан с виски, он держал его на танцполе, и теперь этот невероятный, сияющий, недосягаемый человек лежал у него на коленях, доверчиво прижимаясь щекой к его ногам. Джексон смотрел в окно, на проплывающие огни Эйфелевой башни, но ничего не видел. Перед глазами было только лицо Хосока — спокойное, с лёгким румянцем, с влажными ресницами, чуть приоткрытыми губами. Внутри всё звенело от смешанных чувств: восторга, нежности, страха и почти болезненной благодарности. «Я ждал этого момента так долго, — думал он. — Я мечтал о нём сотни раз, но в мечтах всё было иначе. Там я был смелым, говорил правильные слова, а здесь я просто дрожу от того, что он рядом. И это реально. Это происходит сейчас». Машина мягко остановилась у входа в отель. Джексон вышел, расплатился с водителем, затем снова наклонился в салон, подхватывая Хосока на руки. Тот застонал, попытался открыть глаза, но веки были тяжёлыми, и он снова отключился, обмякнув в объятиях Джексона. — Всё хорошо, я с тобой, — прошептал Джексон, и его голос звучал так нежно, как никогда в жизни. Он занёс его в холл, кивнул портье, который с пониманием окинул взглядом гостя, и направился к лифту. Хосок был почти невесомым, но каждый шаг давался Джексону с ощущением, что он несёт целый мир. Он удерживал его за спину и под колени, чувствуя, как тепло его тела проникает сквозь ткань пиджака, как его волосы касаются его щеки, когда лифт поднимался на верхний этаж. Номер. Дверь открылась. Полумрак, город за окном, запах свежих простыней и его собственный запах, оставшийся с утра. Джексон прошёл внутрь, аккуратно опустил Хосока на огромную кровать, стараясь двигаться медленно, чтобы не разбудить. Тот выдохнул, перевернулся на бок и свернулся калачиком, поджав колени к груди, как ребёнок. Его розовый галстук окончательно съехал на сторону, одна пуговица рубашки расстегнулась, открывая ключицу и частично виднеющуюся татуировку на груди. Джексон застыл у кровати, глядя на него. В груди всё полыхало, и слова не шли — он просто стоял и дышал, чувствуя, как каждый вдох наполнен им. Тем самым Хосоком, которого он так долго боялся, к которому так стремился и который сейчас лежал в его номере, в его кровати, доверившись ему целиком. Он снял с Хосока ботинки — аккуратно, почти благоговейно, — затем расправил одеяло и укрыл его до плеч. Пальцы на мгновение задержались на его плече, погладили ткань пиджака, и Джексон прошептал, уже не скрывая голоса: — Ты даже не представляешь, сколько раз я представлял этот момент. И мне всё равно, что ты не вспомнишь этого завтра. Я запомню навсегда. Он сел на край кровати, взглянул на спящего Хосока, и в тишине номера, нарушаемой только звуками ночного Парижа за окном, Джексон позволил себе улыбнуться — той самой улыбкой, которую он прятал от всех два года. Теперь её никто не видел, кроме тёмного потолка и спящего рядом человека. И это было лучшее окончание самого безумного, самого прекрасного вечера в его жизни. Джексон сидел на краю кровати, не решаясь двинуться. Город за окном мерцал огнями, а в номере было тихо — только хриплое, тяжёлое дыхание Хосока нарушало эту безмолвную симфонию. Прошло минут десять с тех пор, как он укрыл его одеялом, но сам всё ещё не мог отвести взгляд. Он смотрел, как грудь Хосока поднимается и опускается в неравномерном ритме, как его лицо слегка подёргивается, и во сне он что-то бормочет — неразборчивые обрывки фраз. А потом Хосок зашевелился. Это было похоже на пробуждение утопающего: сначала судорожный вздох, затем он попытался приподнять голову, но она бессильно упала обратно на подушку. Его веки дрожали, брови были сведены к переносице, словно он пытался понять, где находится, но мозг отказывался работать. Он издал глухой, протяжный стон, полный страдания и дезориентации. Рука его беспорядочно заметалась по простыне, нащупывая опору, но пальцы скользили по ткани, не находя точки опоры. Наконец, он с трудом приоткрыл глаза. Зрачки его были расширены до предела, взгляд абсолютно пустой, стеклянный — он смотрел сквозь Джексона, сквозь стену, сквозь весь этот мир, не в силах зацепиться ни за одну точку. Свет из окна казался ему чересчур ярким — он зажмурился и отвернулся, простонав что-то невнятное. — Где… я… — прохрипел он, и голос его звучал так, будто он с трудом выталкивал слова из пересохшего горла. Он попытался сесть, но его тело не слушалось — он завалился на бок, ударившись плечом о спинку кровати, и замер, тяжело дыша, как выброшенная на берег рыба. — Ты в номере отеля, — тихо сказал Джексон, но Хосок даже не повернул головы. Он не слышал его. Или слышал, но не понимал смысла. Слова разбивались о его пьяное сознание, как волны о скалу, не оставляя следа. — Всё плывёт… — пробормотал Хосок, прижимая ладонь к виску, пытаясь унять головокружение. Его пальцы дрожали крупной дрожью, и он не мог удержать их на месте. — Комната… кружится… как карусель… — Он хихикнул — этот смех был внезапным, истеричным, срывающимся на всхлип. — Какая красивая карусель… А я на ней… один… Он вдруг резко сел, схватившись за край кровати, но его тут же качнуло, и он чуть не свалился на пол. Джексон рефлекторно протянул руки, чтобы поймать его, но Хосок даже не заметил этого жеста — он уставился в одну точку на стене, где играли тени от уличного света, и его лицо исказила гримаса. — Все пары… — выдавил он, и в голосе его послышалась горечь. — Все с кем-то… обнимаются… целуются… а я… — Он запнулся, его губы задрожали. — Я сижу и смотрю… на всех… и думаю: почему я один? Почему меня никто не хочет? — Его голос сорвался, и вдруг он разрыдался — громко, безудержно, по-детски, уткнувшись лицом в ладони. Слёзы текли сквозь пальцы, смешиваясь с тушью, размазываясь по щекам. — Я некрасивый… я неуклюжий… я глупый… меня нельзя любить, да? Да? — Он зарыдал ещё громче, вздрагивая всем телом, и его плечи ходили ходуном. Потом, так же внезапно, как начал, он замолк. Слёзы ещё текли по лицу, но он уже не рыдал — просто сидел, уставившись в пустоту мутными, покрасневшими глазами, время от времени всхлипывая. Его пальцы судорожно теребили край одеяла, и он что-то бормотал себе под нос — бессвязные обрывки мыслей, не имеющие ни начала, ни конца. — Я хочу быть с кем-то… с тем, кто будет меня обнимать… кто скажет, что я хороший… — шептал он, и голос его был едва слышен, но полон отчаяния. — Но кому я нужен… такой никчёмный… Он снова попытался встать — и едва не рухнул, ухватившись за спинку кровати. Его ноги заплетались, он качался из стороны в сторону, как корабль в шторм. Джексон уже хотел подхватить его, но Хосок снова плюхнулся на кровать, уставившись в потолок невидящим взглядом, и вдруг начал говорить — быстро, бессвязно, перескакивая с темы на тему: — А помнишь, как мы танцевали? Это было так весело! Я кружился… а потом упал… нет, не упал… меня кто-то держал… кто-то хороший… — Он усмехнулся, но тут же снова нахмурился. — Но этот хороший не мой. Все хорошие — не мои. Они уже с кем-то. А я… я буду сидеть и смотреть… как они счастливы… Его голос затих, и он просто лежал, глядя в потолок, моргая с трудом, словно каждое движение век требовало огромных усилий. Его дыхание стало более ровным, хотя всё ещё было тяжёлым, и он начал медленно проваливаться в сон. Веки его тяжелели, он моргал всё реже и реже, и через минуту его глаза закрылись. Тогда Джексон, наблюдавший всю эту безобразную, но такую искреннюю сцену, тихо усмехнулся. Он видел, что Хосок уже почти не в сознании, что его слова были просто пьяным бредом, вырвавшимся наружу из самой глубины души, но он не собирался ничего объяснять сейчас. Бесполезно. Невозможно. Он просто тихо спросил, почти шёпотом, скорее для себя, чем для Хосока: — А если бы я пригласил тебя на свидание, ты бы согласился? Хосок, уже почти заснув, приоткрыл один глаз — мутный, бессмысленный — и сонно протянул, даже не взглянув на того, кто говорит: — Даа… И тут же его глаза закрылись, голова откинулась на подушку, и он провалился в глубокий, мертвецкий сон, не понимая ни что сказал, ни кто это спросил. Джексон покачал головой, улыбнувшись — невесело, но с нежностью. Он подошёл ближе, поправил сбившееся одеяло, развязал галстук Хосока, который душил его, и расстегнул пуговицы рубашки, чтобы тому было легче дышать. Хосок даже не шелохнулся — он спал, как младенец, с влажными ресницами и слегка приоткрытыми губами. Джексон завернул его в одеяло — плотно, тепло, укутывая так, как укутывают самых родных, — и сел рядом на кровать, глядя на спящего. Внутри него смешались боль и нежность, отчаяние и надежда. Он знал, что завтра Хосок ничего не вспомнит. Его слова, его слёзы, его вопрос — всё это растворится в утреннем свете, оставив лишь смутное ощущение того, что снилось что-то важное. Но Джексон запомнил всё. Запомнил его боль, его растерянность, его беспомощность. И он твёрдо решил, что завтра, когда Хосок проснётся, он будет рядом и скажет ему всё, что не решался сказать два года. А пока он просто сидел, смотрел на спящего Хосока и шептал в ночную тишину: — Спи, дурачок. Ты не один. Я здесь. И я никуда не уйду. Джексон бесшумно прикрыл за собой дверь спальни, оставляя Хосока в полумраке — тот даже не шевельнулся, укутанный в одеяло, как ребёнок. В гостиной было прохладно, и только ночные огни Парижа за огромным окном бросали на стены призрачные отблески. Он опустился на диван, долго сидел неподвижно, глядя в одну точку, а потом всё же достал телефон. Намджун ответил после третьего гудка — голос хриплый, сонный, но уже с ноткой тревоги. — Джексон? Который час? Что случилось? — Намджун, прости, но мне нужна твоя помощь, — выдохнул Джексон, чувствуя, как напряжение вечера наконец начинает находить выход. — Хосок сейчас в моём номере. Он в отключке. В клубе он накачался виски, а потом просто уснул за столом. Я не мог его бросить там, привёз сюда. Он даже не понимал, где находится, бормотал какую-то чушь, плакал… сейчас спит. На том конце повисла тяжёлая пауза, которую нарушал только шум дыхания. — Он совсем пьяный? — наконец спросил Намджун, и в голосе его послышалось смешанное чувство: облегчение от того, что Хосок не один, и раздражение на друга. — Пьяный в стельку. Я даже не знаю, как он умудрился выпить столько виски, — ответил Джексон, проводя ладонью по лицу. — Он даже не узнал меня. Говорил, что он один, что его никто не любит… Я просто не знал, что делать. — Господи, этот идиот, — пробормотал Намджун, и в голосе его послышалась усталость. — Я же говорил ему сто раз: пиво максимум. А он… Ладно. Слушай, ты правильно сделал, что забрал его. Не оставляй его одного до утра, а то ещё натворит дел. — Я никогда его не брошу, ты же знаешь — сказал Джексон. — Знаю, знаю. Я сейчас позвоню его менеджеру. Я скажу ему, что Хосок у тебя, и пусть он заедет за ним утром, часиков в девять. Как раз он проспится. Джексон выдохнул с облегчением. — Спасибо, Намджун. Ты просто спасаешь меня. — Не благодари. Только, Джексон… — голос Намджуна стал мягче, почти дружеским, — ты как сам? Тяжело было смотреть на него в таком состоянии? Джексон промолчал пару секунд. Ему хотелось вывалить всё: как он сдерживался, чтобы не обнять его, как болело сердце от его слов, как он таял от каждого неосознанного прикосновения. Но он просто ответил: — Нормально. Я справлюсь. Главное, чтобы утром он был жив и здоров. — Он будет. Я всё улажу. Ты ложись, отдохни. И, Джексон… — добавил Намджун уже почти шепотом, — я рад, что ты был рядом. Правда. — Спасибо. Спокойной ночи, Намджун. — Спокойной ночи. Звонок оборвался. Джексон только отложил телефон после разговора с Намджуном, как экран снова засветился — на этот раз имя Бам Бама. Он усмехнулся: видимо, у вселенной сегодня был план заставить его говорить о Хосоке всю ночь напролёт. — Алло, Бам? Ты чего не спишь? — спросил Джексон, прижимая трубку к уху, и в голосе его послышалась усталая теплота. — Я только что приземлился в Сеуле, — голос Бам Бама звучал бодро, но сквозь него пробивалась усталость долгого перелёта. — Сижу в машине, еду домой. И сразу звоню тебе — не терпится узнать, как прошёл твой вечер! Ты же был на афтерпати? Видел Хосока? Джексон тихо рассмеялся — его друг всегда был в курсе его тайных приоритетов. — Видел, ещё как видел. Мало того, что видел, так он сейчас спит в моей кровати. На том конце повисла пауза длиной в пару ударов сердца. — Что? — переспросил Бам Бам, и в голосе его послышалось совершенно неподдельное изумление. — Джексон, ты шутишь? Ты привёз его к себе в номер? Ты серьёзно? — Серьёзнее не бывает, — вздохнул Джексон, откидываясь на спинку дивана и глядя в тёмный потолок. — Он надрался в клубе до состояния овоща. Виски. Понимаешь? Чистый виски. Я его еле дотащил до машины, он даже не понимал, где находится. Намджун сказал, что ему хватает двух бокалов пива, чтобы вырубиться, а тут — целый стакан виски. Я не мог оставить его там, Бам. Он уснул прямо на столе. — О Господи, — Бам Бам тихо выругался по-тайски, но в голосе его слышалось скорее изумление, чем осуждение. — И что ты с ним сделал? Он жив вообще? — Жив. Я его уложил, раздел, укутал в одеяло. Сейчас спит как младенец. Только что звонил Намджуну, он обещал связаться с его менеджером, чтобы тот забрал его завтра утром. Так что я тут типа нянька, — усмехнулся Джексон, хотя в голосе его звучала нежность. Бам Бам на секунду замолчал, потом хмыкнул. — Ну ты даёшь, Джексон. Привезти музу своей мечты к себе в номер — это не каждый решится. Ты хоть что-то ему сказал? Признался? — Нет. Он был в таком состоянии, что вообще не понимал, кто я. Я даже не пытался. Он просто плакал, говорил, что он один, что его никто не любит… — Джексон замолчал, вспоминая эти слова, и его голос стал тише. — Было тяжело это слышать, Бам. Я хотел его обнять, сказать, что это не так, но он бы всё равно не запомнил. — Эх, — протянул Бам Бам. — Значит, завтра, когда он протрезвеет, у тебя будет шанс. Ты ведь скажешь ему? — Наверное, — ответил Джексон неопределённо. Он сам ещё не решил. — Посмотрим. Главное, чтобы он проснулся живым и без головной боли. — Ладно, это твоё дело. Но я рад, что ты за ним присмотрел. Знаешь, мы все переживаем за него иногда — он слишком много держит в себе. А ты — ты будешь хорошим парнем для Хосока, Джексон — сказал Бам Бам, и в голосе его послышалась лёгкая улыбка. — Спасибо, Бам. А ты как долетел? — Джексон перевёл разговор на друга. — Нормально, долетел. Устал, конечно, но смена часовых поясов — привычное дело. Завтра с утра репетиция, так что отдыхать буду сегодня по-максимуму. Но я решил позвонить тебе первым делом, проведать, как твой романтический вечер прошёл. Джексон усмехнулся: — Романтический — это громко сказано. Скорее, драматический. Но… я рад, что ты позвонил. Правда. — Всегда на связи, братан. — Бам Бам слегка зевнул. — Ладно, я скоро буду дома. Ты тоже отдыхай, не сиди всю ночь над Хосоком. Он большой мальчик, сам справится. А завтра, если решишься на разговор — дерзай. Я в тебя верю. — Спасибо, Бам. Спокойной ночи. И удачной репетиции завтра. — И тебе удачи. Спи спокойно, герой-любовник. Они попрощались, и Джексон сбросил вызов. Гостиная снова погрузилась в тишину, нарушаемую только далёким гулом ночного Парижа. Он посмотрел на закрытую дверь спальни, где спал Хосок, и почувствовал, как на душе становится легче. Друзья были рядом — Намджун, Бам Бам — все поддерживали его, даже на расстоянии. Он провёл рукой по волосам и улыбнулся своим мыслям. Завтра будет новый день, и, возможно, самый важный разговор в его жизни. Но сегодня он просто наслаждался тишиной и тем фактом, что человек, которого он любит, находится в нескольких метрах от него. Этого было достаточно.