Горная мелодия любви

Ночь в Швейцарии была соткана из горной тишины и лунного серебра. За окнами шале, уютно приютившегося на склоне, спали заснеженные пики, а в воздухе витал едва уловимый запах сосновой смолы и дальних ледников. Намджун, провалившийся в глубокий сон после долгого дня, полного катаний и смеха Джу, вдруг почувствовал, как реальность вторгается в его грёзы настойчивой вибрацией. Телефон на прикроватной тумбочке отчаянно дрожал и светился, разрывая бархатный полумрак номера. Часы показывали 02:47 — время, когда даже горы молчат. На экране высветилось имя Джексона. Намджун провёл пальцем по экрану, и в трубке раздался взволнованный, слегка запыхавшийся голос друга, который, судя по звуковому фону, находился где-то в центре парижской ночи. Джексон, который, оказался рядом, теперь метался между паникой и нежностью: он не знал, куда деть пьяного Хосока, как уложить его спать и что делать с утра, и вообще он уже звонил всем мемберам BTS и никто ему не ответил. Намджун слушал, и внутри его разливалась странная, почти запретная радость. Радость за Джексона — за то, что наконец-то судьба подарила ему шанс стать тем самым спасителем, тем единственным, кто держит любимого в своих руках, пусть и в таком уязвимом состоянии. Намджун знал этот путь наизусть: два года собственной односторонней любви, два года мучений, когда каждый день приходилось прятать чувства за маской безразличия, чтобы не ранить того, кто дорог. Он понимал, как тяжело быть рядом и молчать, как трудно наблюдать за счастьем других, когда твоё собственное заперто на замок. И сейчас, глядя на ночные огни Швейцарии, он чувствовал, как его друг делает первые, пусть и нетрезвые, шаги к своему счастью. — Я позвоню менеджеру Хосока, — сказал Намджун в трубку, и голос его звучал мягко, но уверенно. — Пусть завтра утром заберёт его. Когда тот проспится. Не переживай, всё будет хорошо. Положив трубку, Намджун сделал глубокий вдох и набрал номер менеджера Ана. Тот, к его удивлению, ответил после первого же гудка — видимо, бдение за звёздами стало его вторым ремеслом. — Менеджер Ан, доброй ночи. Это RM. Простите, что беспокою в столь поздний час, — начал Намджун, стараясь говорить как можно спокойнее, хотя в голове уже роились мысли о том, где сейчас Париж и как далеко от него Цюрих. — Господин RM? — удивился менеджер. — Откуда у вас мой номер? — Вероятно, Юнги поделился им после того случая, когда Хосок потерялся. Он всегда предусмотрителен, — с лёгкой усмешкой ответил Намджун. — Понимаю. А что случилось? Почему вы звоните так поздно? — Видите ли, Хосок сейчас...в отеле. — Намджун сделал паузу, давая менеджеру осознать сказанное. Голос Ана взлетел на октаву выше. — Но он же должен быть на вечеринке! Мне не сообщали, что он покинул клуб! Там же охрана, там мои люди! — Он в безопасности, не волнуйтесь, — перебил его Намджун с тёплой настойчивостью. — Просто выпил чуть больше, чем планировал, и теперь отдыхает. — Где он?! Я сейчас же приеду! Вы с ним? — Нет, я в Швейцарии. Хосок в отеле, который я сейчас назову. — Намджун чётко продиктовал название и номер комнаты в самом сердце Парижа, где, как он знал, Джексон уже уложил Хосока на кровать и теперь сидел рядом, боясь дышать. — Завтра утром, около девяти, когда он окончательно придёт в себя, вы сможете забрать его. Менеджер на том конце провода тяжело выдохнул — то ли от облегчения, то ли от новой порции забот. — Хорошо, господин RM. Спасибо, что предупредили. Я сейчас же свяжусь с местной службой, чтобы быть на месте. Впредь я буду строже следить за его передвижениями. — Просто дайте ему выспаться, — мягко добавил Намджун. — И не задавайте лишних вопросов. Он сам всё расскажет, когда будет готов. Он отключил звонок и откинулся на подушки, глядя, как за окном серебристый свет луны разливается по альпийским склонам. Где-то там, за тысячи километров, в городе огней, Джексон сейчас, наверное, смотрит на спящего Хосока и боится пошевелиться, чтобы не разрушить это хрупкое мгновение близости. А здесь, в тишине швейцарской ночи, Намджун позволил себе улыбнуться — той грустной, но светлой улыбкой человека, который знает, как долго можно ждать, и как прекрасно, когда ожидание наконец превращается в реальность.

***

Утро, которое пахло кофе и предвкушением. Намджун открыл глаза ровно в семь утра — не потому, что так было заведено, а потому что мысли о предстоящем интервью уже вились в голове, не давая сну ни единого шанса. И пусть он был ветераном индустрии, прошедшим через тысячи огней и камер, — интервью в одиночку он никогда не давал. А всё, что случается впервые, неизбежно щекочет нервы, даже если ты привык к масштабам мировых сцен. Встреча была назначена на 15:00 по корейскому времени, а значит, в Швейцарии — на 8:00 утра. И пока мир за окнами только просыпался, Намджун уже поднялся с постели и направился на кухню — туда, где привычные ритуалы возвращают чувство контроля. Он щёлкнул кнопкой кофемашины, поставил кипятиться воду для овсянки и на пару мгновений замер у раскрытого окна. Холодный утренний воздух ворвался в комнату вместе с первым светом, и Намджун распахнул шторы в гостиной и на кухне, словно впуская в дом само утро. Попутно он собрал с пола разбросанные игрушки — маленький беспорядок, который почему-то успокаивал, напоминая о чём-то тёплом и настоящем. Достав телефон, он пробежался глазами по плану, согласованному накануне с интервьюером. Вода закипела, и Намджун засыпал в кастрюльку хлопья, сделал глоток свежесваренного кофе — терпкого, с лёгкой горчинкой. Пока овсянка томилась на плите, он вышел в гостиную за ноутбуком и начал искать идеальное место для разговора. Выбор пал на уютное кресло у окна — там было достаточно света, чтобы лицо выглядело живым, и тишина, чтобы никто не мешал. Он аккуратно расставил всё на маленьком столике: ноутбук, блокнот с записями, зарядный блок, графин с водой и — отдельным предметом гордости — огромную чашку обжигающего кофе. Всё должно быть под рукой. Ровно в 7:50 часы на стене будто выдохнули: каша была готова, и Намджун перелил её в термос, чтобы она не остыла к началу разговора. Он сел в кресло, поправил свободную серую толстовку, одёрнул сине-клетчатые домашние штаны и открыл на ноутбуке письмо со ссылкой на конференцию. Рядом — микрофон с фильтром для голоса и раскрытый блокнот, исписанный аккуратным почерком. Перед ним был не просто экран. Перед ним был новый шаг. И Намджун был готов. Он провёл пальцами по гладкой поверхности микрофона — словно проверяя, настоящий ли он, не исчезнет ли в последнюю секунду. Уровень звука прыгнул на экране, зелёная полоска дрогнула и замерла. Глубокий вдох — и палец нажал кнопку «Войти». Одна секунда, и мир за стеклом монитора ожил. В объективе возникло лицо, которое Корея знала наизусть: господин Ю Джэ Сок — человек, способный разговорить даже самый запертый на замок рот. Но сегодня, казалось, даже он был чуть собраннее обычного: ни привычной шутки в глазах, ни расслабленной улыбки. Только лёгкое, едва заметное уважение в каждом жесте. За его спиной — строгий ряд книг на полках, мягкий тёплый свет, идеальный баланс деловой серьёзности и домашнего уюта. — Здравствуйте, господин RM. — Голос ведущего прозвучал как приглашение в разговор: тёплое, но без панибратства. — Здравствуйте, господин Ю Джэ Сок. — Намджун ответил, стараясь, чтобы голос не дрогнул. Пальцы сами собой нашли блокнот — шершавая поверхность бумаги всегда действовала на него как якорь, возвращала в реальность, когда мысли начинали разбегаться. — Вы ознакомились с планом? — интервьюер слегка склонил голову, и в этом движении читалась такая естественная забота, что Намджун почувствовал, как напряжение начинает отпускать. — Если нет — не переживайте. Мы можем подстроиться под вас. Запись ещё не началась, так что давайте спокойно обсудим все детали. Намджун кивнул, поправляя микрофон на столе — жест, который уже стал почти ритуальным. — Да, я всё видел, — ответил он, и голос его звучал уже увереннее. — Мы планируем выпустить завтра утром, — продолжил Ю Джэ Сок, и в его тоне послышалась деловая собранность. — Тема, сами понимаете, резонансная. Редакция бросит все силы на этот материал — хотим, чтобы вышло безупречно. — Спасибо, что так серьёзно относитесь к работе, — улыбнулся Намджун, и эта улыбка была настоящей, не для камеры. Он действительно ценил, когда люди вкладывали душу в своё дело. — О, не стоит, — ведущий мягко взмахнул рукой, словно отгоняя лишнюю благодарность. — Это для нас честь. Что именно нас вы выбрали для своего первого интервью. Правда. Намджун задержал взгляд на своём отражении в тёмном, потухшем экране ноутбука — размытый силуэт, тень среди теней. Потом перевёл взгляд на собеседника. — Тогда ещё раз насчёт формата, — уточнил он, хотя ответ уже знал. — Вас точно устраивают мои условия? Без камеры, без моего настоящего голоса? — Абсолютно, — ответил интервьюер с лёгким наклоном головы. — Без камеры — значит без камеры. Без вашего голоса — значит с фильтром. Мы делаем только то, что создаёт для вас комфорт. Вы здесь главный гость. — Это хорошо… — выдохнул Намджун, и в этом выдохе смешались облегчение и остатки утренней тревоги, которая ещё витала где-то на периферии сознания. — Итак, вы готовы? — спросил господин Ю, чуть подавшись вперёд, и в его глазах зажглась та самая искорка, которая делала его интервью живыми. Намджун прикрыл веки на мгновение. Мысленно он пробежался по пунктам плана, задержался на каждом, как на ступенях перед выходом на сцену. Потом открыл глаза — в них была спокойная решимость. — Да. Только хочу предупредить, — сказал он, и в голосе мелькнула лёгкая извиняющаяся нота. — Не знаю, через сколько, но мне понадобится перерыв. Вы не против? — Конечно, нет, — ответил ведущий без тени колебания. — Просто скажите, когда, и мы сразу прервёмся. Без проблем. — Начинаем? — Да, начинаем. — Добрый вечер, дорогие зрители! — голос Ю Джэ Сока разлился по студии, тёплый и уверенный, как осеннее солнце. — Сегодня у нас исторический выпуск. Первое за десять лет интервью с продюсером RM. Человеком, который создал музыку для половины мировых чартов, но ни разу не появился на публике. Он не приходит на премии, не даёт фотосессий. Его лицо — одна из главных загадок индустрии. И сегодня он согласился поговорить с нами онлайн. Правда, как вы видите, лицо он всё же прячет — но это его право. RM-сси, спасибо, что решились на этот шаг. — Спасибо, Ю Джэ Сок-сси. — Голос Намджуна, пропущенный через фильтр, звучал непривычно даже для него самого — словно он слушал кого-то другого, очень похожего, но не совсем себя. — Я долго думал. Но после событий двух дней назад понял: молчание больше не работает. Я не могу вечно прятаться за обложками. Но прошу понять — я не готов показывать лицо. Не потому, что я страшный или красивый. Просто я хочу, чтобы люди запомнили мою музыку, а не мои черты. — Сокрытие личности — это осознанный выбор? — Да. — Намджун чуть откинулся на спинку кресла, чувствуя, как слова начинают течь свободнее. — Я просто не включаю камеру, сижу в тени. Моя внешность — самая обычная. Тёмные волосы, как у большинства корейцев, рост около ста восьмидесяти, очки — потому что без них я ничего не вижу. Ничего примечательного. На улице вы бы прошли мимо и не узнали. Именно это я и хочу сохранить — анонимность. Я не хочу, чтобы кто-то думал: «О, этот парень с продюсерским талантом должен выглядеть как-то по-особенному». Нет. Я просто человек, который умеет делать музыку. — Тогда давайте сразу к главному — тому, что взорвало интернет. Фото реки в вашем Instagram. До этого там были только обложки, и вдруг — пейзаж с силуэтом в отражении. Вы сказали, что это не ошибка. Почему вы решили нарушить своё правило? Намджун на мгновение задумался, глядя куда-то в сторону — туда, где за окном уже начинал сереть вечерний свет. — Десять лет я выкладывал только квадратные картинки с названиями альбомов. Но в тот вечер мы с другом обсуждали жизнь у реки, и свет был таким красивым, что я сделал снимок, не думая. Это был момент искренности — я захотел поделиться чем-то живым. И я нажал «опубликовать». Я знал, что это нарушит мой образ, но я уже не мог дышать в этой клетке. И когда мир увидел силуэт в воде, я понял, что обратного пути нет. Он сделал паузу, поднёс к губам чашку с остывшим кофе, сделал глоток — горький, бодрящий. — То есть вы сознательно пошли на риск? — переспросил ведущий. — Да. Потому что я больше не хочу врать. Я всегда говорил, что моя музыка — это я. Но я — это не только биты и тексты. Я — человек, у которого есть друзья, страхи, обычные дни. И я хочу, чтобы фанаты знали меня таким, но без необходимости видеть моё лицо. — Тогда расскажите о себе. За эти десять лет мы знаем о вас только то, что вы продюсер. Как вы пришли к этому? Что было до славы? Намджун усмехнулся — коротко, почти про себя, вспоминая. — Я начал в шестнадцать. У меня был старый компьютер, который грелся как печка, и пиратский софт, который постоянно вылетал. Я писал биты в своей комнате, пока родители думали, что я делаю уроки. Тогда я был ужасно стеснительным. Боялся сцены, боялся людей. Я даже в школьных конкурсах не участвовал, потому что краснел, когда на меня смотрели. И однажды я понял: если я никогда не покажу себя, моя музыка сможет говорить за меня. Это был способ спрятаться и одновременно быть услышанным. Так я и остался в тени — сначала из страха, потом из привычки, а теперь — из убеждения. — Но ведь вы работаете с огромным количеством артистов, вы общаетесь с ними лично. Как вы строите эти отношения, если никто не знает вашего лица? — Я встречаюсь с ними в студии. — Намджун пожал плечами — жест, который собеседник не мог видеть, но который чувствовался в его голосе. — Я просто прихожу, сажусь за пульт и говорю: «Давайте работать». Иногда они удивляются, что я такой обычный, иногда пытаются разглядеть мои черты. Но я быстро переключаю их внимание на музыку. Со временем они перестают обращать внимание на мою внешность и начинают ценить мой слух. Для меня это лучший комплимент — когда обо мне говорят не «как он выглядит», а «как он слышит». — А что насчёт личной жизни? Вы упомянули друга, который был с вами у реки. Кто он для вас? В интернете строят догадки — ваш соавтор, муза, партнёр? Вы не уточнили, и это порождает ещё больше слухов. Намджун задержал дыхание на секунду. Потом выдохнул — медленно, контролируя каждое движение. — Я знаю, что все хотят разложить нас по полочкам. Кто альфа, кто омега, кто бета. — В голосе его послышалась лёгкая, усталая усмешка. — Но я никогда не говорю об этом и не собираюсь. Потому что это не имеет значения для моей работы. Моя личная жизнь — моё личное дело. И я не хочу, чтобы люди судили обо мне по феромонам. Я просто человек, который делает музыку. И мой друг — он обычный человек. И да, он тот самый силуэт на реке. — Но ведь вы понимаете, что после такого заявления все начнут предполагать что-то большее? — Пусть предполагают. — Голос Намджуна стал твёрже, но не жёстче — в нём слышалась спокойная, устоявшаяся уверенность. — Я не могу запретить людям фантазировать. Но я скажу так: я не собираюсь комментировать слухи. Моя личная жизнь — это моя личная жизнь. Если когда-нибудь я решу что-то изменить, я скажу об этом прямо, но не сегодня и не в таком формате. А пока — прошу просто уважать наш выбор. Мы не хотим быть героями скандальной хроники. Мы хотим быть создателями красоты. — Это сильное заявление. — Ю Джэ Сок кивнул, и в его взгляде мелькнуло уважение. — Но вернёмся к творчеству. Вы продюсируете столько проектов, но все они — чужие. А что насчёт вас самих? Вы когда-нибудь хотели выйти из тени, показаться миру — но не через лицо, а через присутствие? Намджун откинулся на спинку кресла и посмотрел в потолок — там, где плавала тень от лампы. — Знаете, я долго думал об этом. — Голос его стал мягче, почти задумчивым. — Я не хочу давать сольные концерты — сцена не моё. И я не планирую выпускать сольный альбом под своим именем — мне важнее оставаться за кулисами. Но я действительно хочу немного выйти из тени. Не для того, чтобы стать звездой, а чтобы почувствовать себя частью живого мира. И я уже принял решение: этим летом я впервые появлюсь на одном из крупных музыкальных фестивалей. Но не как зритель, а как продюсер. — Как продюсер? То есть вы будете за пультом? — Да. Я буду сопровождать одного артиста, с которым мы давно работаем. Он выступает в хедлайнерский слот, я буду отвечать за звук на его сете. Я не выйду на сцену — я буду за пультом в зоне микширования, в наушниках, с ноутбуком. В своей стихии. Но впервые за десять лет я буду физически находиться на фестивале, среди тысяч людей, дышать той же атмосферой, слышать шум толпы. Я не буду прятаться в гримёрке — я буду работать и одновременно наблюдать. — Это грандиозная новость! — голос ведущего зазвенел живым интересом. — Вы можете сказать, какой это фестиваль? В этот момент рядом с Намджуном раздался шорох — лёгкий, почти незаметный, но отчётливый. Кто-то спускался по лестнице. Намджун перевёл дыхание и, чуть наклонившись к микрофону, произнёс: — Простите, господин Ю… нам, наверное, стоит сделать небольшой перерыв. Голос его звучал ровно, но в нём слышалась едва уловимая виноватая нота. — Без проблем, — ответил Ю Джэ Сок с той лёгкой доброжелательностью, которая всегда располагала к себе собеседников. — Сколько вам понадобится? — Минут двадцать, не больше. Ещё раз извиняюсь за задержку. — Ничего страшного, — улыбнулся ведущий. — Я пока перекушу. Намджун мягко коснулся экрана, завершая звонок, и повернул голову туда, откуда доносились звуки. В проёме лестницы, держась за перила и слегка покачиваясь со сна, стоял Джу — взъерошенный, сонный, но уже улыбающийся. — Уже встал? — Намджун мгновенно поднялся с кресла, и в его движениях появилась та особая отцовская чуткость, которая не требует слов. Он подхватил сына на руки — легко, будто тот всё ещё весил не больше пушинки, — и направился с ним в ванную. Там он умыл Джу тёплой водой, аккуратно промокнул его лицо мягким полотенцем, а затем усадил за стол. Перед сыном уже дымилась тарелка с нежной кашей, которую Намджун успел разлить поспешно, но с любовью. Быстрым движением руки он нарезал банан и клубнику — крупные, сочные, алые ломтики легли на поверхность каши яркими островками. — А какао? — спросил Джу, хитро прищурившись. — Сейчас, — выдохнул Намджун, уже ставя на плиту маленькую кастрюльку. За эти годы он превратился в мастера какао-варки. Если три года назад на приготовление двух порций у него уходило почти двадцать минут, то теперь он управлялся ровно за десять. И вот перед Джу уже стояла кружка, из которой поднимался пар, а на поверхности ароматного напитка мягко покачивались белые зефирки-маршмеллоу. — Джу. — А? — сын отвлёкся от кружки и поднял на отца внимательные глаза. — Я сейчас немножко занят по работе. Ты сможешь сам поиграть примерно часок-другой? — Намджун произнёс это осторожно, словно боясь расстроить мальчика. — Ладно, — кивнул Джу, и этот простой ответ прозвучал с такой взрослой сдержанностью, что сердце Намджуна сжалось от нежности. Он обожал своего сына — за ту удивительную зрелость, за понимание, за терпение к такому вечно занятому, вечно спешащему отцу, который вечно пытался успеть всё и сразу. Как хорошо, что сейчас Джу достиг того возраста, когда мог спокойно играть сам, когда внимание отца уже не требовалось ему двадцать четыре часа в сутки. Это давало им обоим свободу — но и напоминало о том, как быстро летит время. Намджун вернулся к креслу, а Джу ушёл наверх играть. — Так что, есть точное название фестиваля? — вернулся к теме Ю Джэ Сок. — Пока не могу назвать — контракты ещё подписываются. — Намджун поправил наушники, чувствуя, как возвращается рабочая собранность. — Но обещаю: как только всё будет официально подтверждено, я сделаю пост в Instagram. И тогда все будут знать: я буду там. Ищите меня! Я не буду в вип-ложе и не буду на красной дорожке. Я буду за пультом, в тени, но я буду частью этого действа. Если вы окажетесь рядом со звукорежиссёрской зоной и увидите высокого парня в очках, с тёмными волосами, который напряжённо следит за экраном ноутбука и крутит ручки на микшерном пульте — возможно, это я. — Вот это обещание! — рассмеялся ведущий. — То есть мы все теперь будем штурмовать звукорежиссёрские будки? — И ладно — улыбнулся Намджун, и в этой улыбке впервые за весь эфир проскользнула настоящая, почти мальчишеская радость. — У меня будет цель — я хочу почувствовать энергию зала, которую я создаю в студии, но никогда не испытывал лично. Когда ты за пультом в студии — ты слышишь только чистый звук. А когда ты на фестивале — ты слышишь дыхание людей, их крики, аплодисменты. И даже если я за микшером, я всё равно буду частью этого дыхания. Я хочу это пережить. — А какие чувства вы испытываете, готовясь к этому шагу? Ведь для вас это огромное изменение. — Честно? — Намджун на секунду задумался. — Я волнуюсь. Десять лет я был призраком, а теперь я решаю материализоваться в реальном мире. Но я также чувствую облегчение — больше не нужно придумывать оправданий, почему я не еду на фестиваль. Я еду. И я буду делать то, что умею лучше всего — создавать звук. Просто теперь я буду делать это в окружении живых людей. — А ваше лицо? Вдруг кто-то снимет вас издалека и фото попадёт в сеть? — Я буду в кепке и очках — как и всегда, когда выхожу из дома. — Намджун чуть склонил голову, словно разглядывая что-то в своей памяти. — И я буду стоять спиной к зрителям, потому что мой пульт развёрнут к сцене. Так что даже если кто-то сфотографирует, будет только мой затылок. Этого достаточно. Я не боюсь случайных снимков — я боюсь только намеренных фотосессий. А так — пусть снимают. Это будет просто высокий парень в кепке. — Здорово. — Ю Джэ Сок кивнул, явно наслаждаясь разговором. — И последний вопрос: что бы вы сказали фанатам, которые уже сейчас начинают планировать, на какой фестиваль ехать, чтобы встретить вас? Намджун замолчал на мгновение. В динамиках слышалось только лёгкое дыхание — его собственное, чужое, чьё-то ещё, где-то за пределами этого разговора. — Спасибо вам за то, что вы слушали мою музыку все эти годы, не видя моего лица. — Голос его стал тихим, почти интимным, как исповедь. — Вы — причина, почему я всё ещё здесь. Я хочу, чтобы вы знали: я не идеальный, я не загадочный гений, я просто человек. И я рад, что наконец-то могу вам это сказать. Ищите меня на фестивалях, но не ищите меня как звезду. Ищите меня как человека, который делает звук для вашего любимого артиста. Если вы увидите меня за пультом — не отвлекайте во время сета. Но помните: я не даю автографов и не позирую для фото. Я даю только музыку. И я буду давать её вам там, живьём, впервые за десять лет. — Мы будем ждать объявления в Instagram, — сказал Ю Джэ Сок, и в его голосе слышалась неподдельная теплота. — И надеюсь, что мы с вами встретимся на фестивале. Я тоже приду! — Тогда я обязательно выделю вам минуту, Ю Джэ Сок-сси. — Намджун улыбнулся, и эта улыбка была слышна даже сквозь фильтр. — Но только после саундчека. Изображение на экране погасло, но голос ещё мгновение висел в воздухе — тёплый, прощальный: «Спасибо». Ю Джэ Сок повернулся к камере, и в его глазах горел тот самый огонь, который зажигается только после по-настоящему важных разговоров. — Сегодня мы взяли интервью у человека, который десять лет был призраком. — Голос его звучал ровно, но с ноткой торжественности. — Мы не узнали, как он выглядит, но мы узнали, где он будет. Теперь у нас всех есть миссия: найти RM за звукорежиссёрским пультом на фестивале. Друзья, готовьтесь — сезон обещает быть незабываемым! С вами был «Ю Джэ Сок в своём стиле». До новых встреч! Экран медленно гас под тихую, нежную мелодию, которую никто никогда не слышал. Она была похожа на шум реки в сумерках — на ту самую реку, где десять лет молчания вдруг закончились одним нажатием кнопки «опубликовать». Намджун выдохнул. В комнате было тихо. Только откуда-то сверху доносился счастливый смех Джу, который, кажется, строил башню из кубиков где-то среди облаков своей детской. «Я больше не призрак, — подумал Намджун, глядя на тёмный экран. — Я всего лишь человек, который учится быть живым». Намджун медленно поднялся с кресла, с наслаждением потянувшись всем телом — в плечах приятно хрустнуло, мышцы наконец-то расслабились после долгого сидения в одной позе. Не раздумывая ни секунды, он направился наверх, к сыну. Тихий скрип ступеней под ногами звучал почти по-домашнему уютно, и он уже предвкушал, как застанет Джу за очередной шалостью. Но, войдя в маленькую комнату, Намджун замер на пороге. Малыш, который ещё минуту назад, судя по всему, рвался в бой с игрушками, сейчас просто сидел на кровати, завернувшись в одеяло с головой, и дремал. В этом нахохленном комочке было столько недетской задумчивости, что Намджун невольно улыбнулся — тепло и грустно одновременно. Он бесшумно прикрыл дверь, оставляя сына наедине с его маленькими переживаниями. Спустившись вниз, он машинально принялся убирать со стола: тарелки, чашки, крошки — всё отправилось в раковину. Ноутбук, верный спутник его бесконечных рабочих будней, он взял с особой осторожностью и отнёс в спальню, словно тот мог нарушить хрупкую тишину этого вечера. Часы показывали около десяти вечера, и наступила та странная пустота, когда всё запланированное уже сделано, а новых задач горизонт не предлагал. Для Намджуна, прожжённого трудоголика, отсутствие планов было сродни шторму в открытом море: его это не просто раздражало — это вызывало почти физическую дрожь, тревожный мандраж, когда тело ещё помнит гул интервью, а голова лихорадочно ищет новую цель. Он упал на кровать, закрыл глаза, и тут же напряжение, копившееся все эти дни, наконец отпустило его. Мышцы обмякли, дыхание стало глубже, и в голове, освободившейся от рабочего шума, начало рождаться совсем иное эхо. Мысли, словно река, сменившая русло, потекли в другом направлении. Настало время тех вопросов, что волновали не ум, не логику — а само сердце, заставляя его биться где-то в горле. Сокджин... Намджун приоткрыл глаза и уставился в потолок, невидяще и растерянно. Он поцеловал его. Он, Намджун, почти тридцатилетний мужчина, отец, с грузом прожитых лет и былых отношений за плечами, — поцеловал этого мальчишку. Девятнадцатилетнего парня с ясными, словно весеннее небо, глазами, с мягкими пушистыми волосами и улыбкой, что ударила прямо в грудь, застав его старое, уставшее сердце врасплох. В тот миг он не думал ни о чём — только о том, как хочется прикоснуться к этой теплоте, как тянет к этим губам, пахнущим мятой и юностью. Но теперь, в тишине спальни, холодный разум включился с новой силой. А что, если он чувствовал себя неуютно? Что, если этот малыш сейчас сидит где-то и переваривает случившееся с отвращением или испугом? Намджун сглотнул. У него за плечами были долгие, взрослые отношения — он знал, как тяжело порой бывает наводить мосты и как легко их разрушить одним неверным движением. А у Сокджина за плечами — только искренность. Мысли закрутились в бешеном хороводе. «Это ведь может стать трещиной между нами, — пронеслось в голове. — Хотя... что значит «между нами»? Между нами ещё даже не было «нас». Мы никто друг другу, если смотреть строго. Друзья?» Намджун горько усмехнулся в темноте. Нет, друзей так не целуют. И на свидания с друзьями не ходят — а эти их встречи, эти уютные кафе и долгие прогулки, он ведь точно считал свиданиями. Знал ли это Сокджин? Или видел в этом лишь дружеское участие? Ох, чёрт. Как он мог не додуматься до этого раньше? Ах да, он же со своей одержимостью интервью позволил мелким профессиональным проблемам затмить всё остальное. Поставил их выше чувств человека, который стал для него кем-то гораздо большим, чем просто знакомый. Намджун провёл рукой по лицу, чувствуя, как пустота в голове, освободившаяся от рабочих забот, снова наполняется — на этот раз липкой, колючей тревогой. И что же теперь делать? Он лежал, глядя в потолок, и в сердце его боролись две силы: сладкое воспоминание о поцелуе и острая, как лезвие, боязнь последствий. Намджун ещё несколько минут лежал неподвижно, перебирая в голове одни и те же тревожные нити, пока наконец не понял: бездействие только разжигает огонь. Ему нужно было услышать его голос. Просто услышать — чтобы понять, не разбилось ли что-то безвозвратно. Он вытянул руку, нащупал телефон на тумбочке и, задержав дыхание, набрал номер Сокджина. Каждый гудок отдавался в висках глухим эхом, и Намджун уже мысленно ругал себя за спонтанность, но трубку вдруг сняли. — Алло? — голос на том конце был сбивчивым, чуть запыхавшимся, будто Сокджин только что бежал или торопился ответить. — Привет, — Намджун постарался, чтобы его тон звучал ровно и спокойно, хотя внутри всё сжалось. — Я не отвлекаю? — А? Намджун? Это ты? — в интонации младшего проскользнуло искреннее удивление, смешанное с чем-то тёплым — и Намджуну почти физически показалось, что он видит, как на щеках Сокджина разливается лёгкий румянец. Это ощущение смущения, переданное через динамик, кольнуло его в груди. — Да, это я. Так что? Ты занят? Тебе сейчас неудобно говорить? — спросил Намджун, осторожно поглаживая пальцами край чехла, будто пытаясь унять дрожь в руках. — Да, я... я на работе, — Сокджин запнулся, и в паузе послышался тихий шум кофемашины или звон посуды. — А что... ты хотел что-то сказать? Намджун чуть улыбнулся — так по-детски прямолинейно, и от этого на душе вдруг стало легче. — Во сколько закрываешь смену? — В четыре, — ответил Сокджин, и в его голосе уже чувствовалась лёгкая настороженность, смешанная с надеждой. — Не против, если я зайду за тобой? На том конце повисла крошечная, но такая красноречивая тишина. А потом раздалось мягкое: — Н-нет, — почти шёпотом, и Намджун явственно услышал, как Сокджин задержал дыхание. — Тогда до встречи. — Угу... до встречи, — эхом отозвался младший, и в этом «угу» Намджуну почудилась робкая улыбка. Он отложил телефон в сторону, и вдруг понял, что улыбается сам — широко, глупо, облегчённо. Но радоваться было рано: оставалось ещё три часа, которые нужно было чем-то наполнить. И первым делом — разбудить Джу. Намджун резко поднялся с кровати, на ходу одёргивая футболку, и быстрым шагом направился наверх. В комнате сына всё ещё царил полумрак, а маленький комочек под одеялом даже не шевелился. — Подъём, монстр Ким! — провозгласил Намджун, с театральной торжественностью распахивая шторы. — Па-а-апа... — протянул Джу, сонно щурясь и, не раздумывая, повис на отцовской руке, словно маленький куала на ветке. Его тёплые пальчики вцепились в предплечье, а нос уткнулся в плечо. — Милаха, — выдохнул Намджун с нежностью, наклонившись и чмокнув сына в лоб, в ту самую ямочку, которая пахла детским шампунем и сном. — Мы идём кататься? — Джу уже заерзал, предвкушая привычное приключение. — Есть идея получше, — таинственно протянул Намджун, усаживая сына на колени. — Какая? — глаза мальчика загорелись любопытством. — Я решил, что твоих навыков уже достаточно, чтобы попробовать занятия в настоящей сноубордической школе. Профессиональной, — он выделил последнее слово, словно это было волшебное заклинание. — А? Без тебя? — в голосе Джу послышалась лёгкая тревога. — Да, там будут другие ребята, твоего возраста, и опытный тренер будет учить вас вместе. Поверь, с ровесниками и мастером своего дела будет даже круче, чем со мной, — Намджун подмигнул, хотя внутри сам чуть защемило от мысли, что сын будет там без него. Но он знал: так нужно. Джу на мгновение задумался, хмуря бровки, а потом расплылся в широкой улыбке: — Звучит классно! — Супер! — выдохнул Намджун, чувствуя, как камень с души сваливается. — Тогда одевайся, а я соберу тебе одежду и перекус. Тёплые носки, бутерброды и термос — всё как ты любишь. — Хорошо! — Джу уже спрыгнул с кровати и на ходу, не глядя, протянул сжатый кулачок. Намджун с серьёзным лицом коснулся его своим кулаком, и они одновременно развели пальцы в стороны — их древний ритуал, означающий «договорились, и никаких сомнений». Намджун вышел из комнаты, прикрывая дверь, и на мгновение задержался у порога. Сердце его теперь билось ровно и спокойно — во всяком случае, за сына он был уверен. Оставалась лишь одна неизвестность, та самая, что ждала его в четыре часа, и он чувствовал, как вместе с утренним светом в него вливается предвкушение, сладкое и немного пугающее. Прошло всего пятнадцать минут, а Джу уже сидел в прихожей, напоминая маленького динозаврика в своём тёплом комбинезоне — ярко-зеленым, с оранжевыми вставками на рукавах и молнии. Он нетерпеливо болтал ногами, которые ещё не доставали до пола, и с серьёзным видом сжимал в руках свои новые варежки. Из кухни, шурша пакетом, вышел Намджун: на плече висел небольшой рюкзачок, набитый перекусом и термосом с горячим какао. Сам он был одет просто, но со вкусом — прямые тёмные джинсы, мягкое худи пепельно-серого оттенка и длинное синее пальто, которое делало его плечи ещё шире, а силуэт — строже. Волосы, ещё влажные после утреннего душа, слегка вились на висках. Он подошёл к сыну, вручил ему рюкзак и, чуть улыбнувшись, опустился перед ним на одно колено. Движения его были привычными, почти ритуальными — он бережно взял одну крошечную ножку и начал зашнуровывать сноубордические ботинки. Шнурки скользили в его больших пальцах с той же осторожностью, с какой он когда-то перелистывал страницы первых книжек Джу. Мальчик замер, внимательно следя за руками отца, а потом вдруг спросил: — Пап, а я буду самым лучшим в группе? Намджун поднял глаза и, не прерывая завязывания, серьёзно ответил: — Ты уже самый лучший для меня. А для тренера — будешь самым старательным. Это важнее, — и подмигнул. Закончив с ботинками, Намджун легко, по-мужски, затянул узлы и сам быстро обул свои удобные утеплённые ботинки. Джу, подражая отцу, натянул варежки, поправил шлем на голове — он сидел чуть кривовато, но Намджун решил пока не поправлять, пусть сын чувствует себя самостоятельным. Затем мальчик взял рюкзак за лямки, с достоинством перекинул его через плечо и, подхватив свою доску, которая была почти с него ростом, бодро зашагал к выходу. Намджун задержался лишь на мгновение, чтобы проверить, взял ли ключи, и шагнул следом — в холодный, искрящийся утренний мир. На улице снег хрустел под ногами, и морозный воздух, пахнущий соснами и чистотой, щипал щёки. Солнце уже поднялось над вершинами, и его лучи дробились в снежной пыли, поднимаемой лёгким ветерком. Намджун помог сыну надеть рюкзак на плечи, поправил лямки, чтобы те не давили, и взял его за руку — маленькая ладошка утонула в его ладони, тёплая даже сквозь варежку. Так они и пошли к подъёмнику: двое — высокий мужчина в синем пальто и кроха в ярком комбинезоне, с доской под мышкой, которая слегка волочилась по снегу. У касс, выложенных белым камнем, и за стеклом которых сияла наклейка «Сноуборд-школа», Намджун приостановился, отпустил руку сына и, поправив воротник пальто, вежливо обратился к девушке за окошком: — Здравствуйте, можно записать ребёнка в сноубордическую школу? — Здравствуйте, — ответила она с дежурной улыбкой, взглянув на Джу поверх очков. — Да, конечно. Сколько лет вашему сыну? — Пять, — ответил Намджун без запинки, хотя внутренне отметил, что до официального дня рождения оставалось чуть меньше месяца. Но на деле это не имело значения — формальности есть формальности, а главное, что сын уже уверенно стоял на доске, и возраст был лишь цифрой в анкете. — Хорошо. Сноуборд, я правильно понимаю? — уточнила кассирша, уже протягивая бланки и терминал для оплаты. — Да, да, — подтвердил Намджун, кивая. — Вот документы на подпись и квитанция об оплате. Намджун взял ручку, присел на корточки, чтобы Джу было видно, что папа серьёзен, и быстрым, уверенным почерком заполнил графы. При этом, не отрывая взгляда от бумаг, спросил: — Это на сколько дней рассчитано? — На неделю. Намджун на мгновение задумался, вспомнив свою собственную занятость и переменчивое настроение ребёнка, и уточнил с лёгкой ноткой практичности: — А если ребёнку вдруг не понравится, есть возможность вернуть деньги за оставшиеся дни? — Да, конечно, — заверила его девушка. — Мы всегда идём навстречу родителям. — Отлично, — выдохнул Намджун, поставил подпись и оплатил, чувствуя, как очередное решение в пользу сына становится ещё одним кирпичиком в их общем дне. — А где будет проходить встреча с тренером? — спросил он, убирая кошелёк. — Вот здесь, видите то здание с синей крышей? — она указала рукой в сторону невысокого деревянного корпуса в нескольких метрах. — Заведите его туда, через несколько минут его заберут инструкторы. А забрать можно будет в семь, в крайнем случае — в восемь вечера. Мы работаем до восьми. — В семь, — машинально повторил Намджун, бросив взгляд на часы. В голове уже мелькнула мысль: «Успею до встречи с Сокджином в четыре, потом ещё часа три у меня будет свободных...» Он взял Джу за руку и повёл его к указанному зданию. Снег поскрипывал под ногами, и сын, идя рядом, вдруг сказал очень серьёзно: — Пап, а ты обещаешь прийти за мной? Не как в прошлый раз, когда ты опоздал на полчаса? Намджун остановился, присел перед сыном на корточки, заглянул ему в глаза — ясные, серьёзные, по-взрослому требовательные — и твёрдо произнёс: — Обещаю. Сегодня я приду за тобой ровно в семь. А пока — ты будешь самым крутым сноубордистом в своей группе. Идёт? И он снова протянул кулак. Джу улыбнулся — той самой улыбкой, которая стирала все тревоги, — и ударил своим крошечным кулачком в отцовский. Пальцы разлетелись в стороны — их тайный знак верности. Намджун поднялся, поправил шлем на голове сына, теперь уже внимательно, и проводил его до дверей, за которыми его ждали новые друзья, новые трюки и новые падения. Намджун вернулся в опустевшее шале, и тишина встретила его мягким, чуть гулкими шагами по деревянному полу. Он скинул пальто, повесив его на крючок у входа, и, не глядя, рухнул на диван, который жалобно скрипнул под тяжестью его тела. Голова чуть кружилась после утренней суеты, но в груди всё ещё пульсировал тот странный клубок — смесь предвкушения, страха и какой-то щемящей нежности, которую он никак не мог распутать в одиночку. Телефон холодил ладонь, и Намджун, помедлив секунду, пролистал контакты до нужного имени. Мин Юнги. Человек, который всегда знал, как распутать самые запутанные узлы, — хотя бы потому, что сам прошёл через ад и рай собственных чувств. Намджун нажал вызов и приложил трубку к уху, закрыв глаза. Гудки — раз, два, три, четыре... С каждым из них где-то под рёбрами разрасталась тихая паника. «Ну же, возьми трубку», — мысленно попросил он, но на пятом гудке уже приготовился сбросить, как вдруг в динамике раздался голос — но не низкий, чуть хрипловатый баритон Юнги, а звонкий, с озорными нотками, который принадлежал совсем другому человеку. — Аллёу! — пропел Чимин, и в этом коротком приветствии слышалась вся его солнечная, чуть хулиганистая натура. Намджун на мгновение растерялся, но быстро взял себя в руки. — Привет, привет, — ответил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — А где твой суженный? Я звонил Мину. — Оу, Намджунчик-хён! — Чимин, казалось, просиял через динамик. — А я сразу и не понял по имени контакта, что это ты. — И как же я у него записан? — поинтересовался Намджун с лёгкой усмешкой, уже догадываясь о подвохе. — Дурашка-хён, — без капли смущения ответил Чимин, и в его голосе послышалась широкая, довольная улыбка. — Вот ведь, — фыркнул Намджун, качая головой. — А я-то был о нём лучшего мнения! Думал, у нас взрослые, серьёзные отношения, а он меня так обзывает. Ладно, не будем о грустном. Так где же этот дрянной Мин, а? — Ой, он сегодня не сможет, — Чимин вздохнул с почти театральным сожалением. — Он забыл свой телефон у меня в квартире, представляешь? Утром убежал на запись, а смартфон так и остался на тумбочке. — Так вот почему вчера Джексон не мог до него дозвониться, — протянул Намджун, и в его голове мелькнула запоздалая догадка. — Джексон? — Чимин насторожился, и его голос стал заинтригованным. — А что он хотел? — Ой, ты ещё не знаешь... — Намджун замялся, понимая, что почти проговорился. — Там такаая драма, — он растянул слово, но тут же спохватился. — Хотя нет, я не тот человек, который должен разносить чужие сплетни. Да и не тебе я звонил, если честно. Раз Мина нет, то мою проблему он не решит. — А я? — в голосе Чимина послышалась обиженная нотка, но скорее игривая, чем настоящая. — Я что, не способен тебе помочь? Хён, ты меня недооцениваешь! — Ну... — Намджун задумался, потирая переносицу. — Вообще-то, наверное, ты сможешь подсказать. Ты же у нас в отношениях человек опытный, не то что я. — Так что от меня нужно? — Чимин явно вошёл в роль советчика и приготовился слушать. — Вот, предположим, — начал Намджун осторожно, подбирая слова, — что один мой знакомый, назовём его... ну, скажем, Джексон, — поцеловал парня, который ему сильно нравится. А потом они целый день не общались, и теперь Джексон не знает, что делать дальше. Стоит ли ему звонить? Идти к нему? Или просто ждать, пока тот сам даст о себе знать? — Джексону кто-то нравится? — удивился Чимин, и в его тоне послышалось искреннее изумление. — Признаться, я и не знал, что он вообще смотрит в сторону романтики. Но мы с ним и не общаемся часто, так что... — он замолк на мгновение, обдумывая. — Знаешь, я думаю, ему стоит аккуратно пригласить того парня на встречу. Не давить, не требовать ответа, а просто предложить провести время вместе. Может, даже подарить что-нибудь маленькое, символическое. И уже там, в спокойной обстановке, решить, что делать дальше. — А разве нужно что-то решать? — Намджун нахмурился, хотя Чимин не мог этого видеть. — Тут же, по идее, только один вариант — начать отношения. Зачем усложнять? — Ох, хён, — Чимин вздохнул с лёгкой покровительственностью старшего, хотя Намджун был старше его на несколько лет. — Я, конечно, понимаю, что ты старше меня и у тебя больше жизненного опыта, но не знал, что ты настолько консервативен. Вариантов может быть целая уйма. Вдруг тот парень не любит Джексона в ответ? Или для него это слишком быстро — переход от дружбы к чему-то большему? А может, он вообще хочет открытых отношений, а Джексон — нет? Люди сложные, хён, и чувства у всех разные. Каждое слово Чимина отдавалось в груди Намджуна новым уколом тревоги. Он и сам не задумывался о том, что у Сокджина может быть своё видение их внезапного поцелуя. Что, если тот действительно испугался или счёл это ошибкой? — Ладно-ладно, — проговорил Намджун, стараясь не выдать дрожи в голосе. — А что дарить-то? Что вообще принято в таких случаях? — Ох, вот это реально сложный вопрос, — Чимин хмыкнул, и в его интонации послышалась задумчивость. — Всё сугубо индивидуально. Вот, например, Юнги, — он чуть понизил голос, будто делился секретом, — когда только признался мне в своих чувствах, он так испугался, что я могу ответить отказом, что избегал меня целых две недели. Представляешь? А мы ведь участники одной группы — его манера поведения влияла на всех нас. Было ужасно неловко на репетициях. — А потом? — переспросил Намджун, чувствуя, как эта история захватывает его. — А потом, — Чимин усмехнулся, — наш дорогой Чонгук, решив, что между нами случился конфликт, просто запер нас в одной из гримёрок. Я тогда действительно взбесился, хён. Потому что Юнги, взрослый мужик, который уже признался в своих чувствах и себе, и мне, продолжает вести себя как Джу, у которого отобрали любимого игрушечного динозавра. Я тогда накричал на него — по-настоящему, от души. А он, как всегда, в своём репертуаре, так испугался моего гнева, что побелел как снег. Потом я на него обиделся, конечно, и он целую неделю подговаривал менеджеров подкидывать мне букеты, коробки конфет и даже домашние обеды. Какая жалость, что он слишком хорошо меня знает — я сдался после первого же клубничного тортика, который принесли прямо в студию. — Хах, — вырвалось у Намджуна. — Юнги никогда не рассказывал мне этой истории. — И не расскажет, — с усмешкой сказал Чимин. — Он вообще не любит вспоминать о том, что может показаться ему постыдным. Так что, прошу, не раскрывай меня. Если он узнает, что я тебе это выболтал, мне не поздоровится. — Обещаю молчать, — заверил Намджун. — Но что ты хотел этим сказать? Ему стоит купить тортик? — Нет-нет, не всё так однозначно, — Чимин заговорил с наставнической ноткой. — Читай между строк, хён. Пусть он купит именно то, что тот парень хочет получить. Не просто сладости или цветы, а что-то, что покажет: он слушал его, замечал детали, помнит их разговоры. Тогда он почувствует искренность. Это не про дороговизну, это про внимание. — А если Джексон не настолько хорошо знает того парня, как Юнги — тебя? — Намджун почувствовал, как в горле встал ком. — Ох, тогда стоит купить то, что напомнит парню о событиях между ними, — Чимин говорил мягко, но уверенно. — Например, если они когда-то встречали рассвет около Эйфелевой башни, пусть подарит статуэтку башни или соберёт её из лего. Вариантов много. Главное — принять это решение самостоятельно, чтобы подарок был от сердца, а не от чужого совета. Любовь, хён, не терпит лишних участников. Скажи Джексону, что вообще не стоило спрашивать совета у тебя. Нашёл кого спросить, блин, — Чимин засмеялся, но в этом смехе не было осуждения. — Да-да, так ему и передам, — пробормотал Намджун, чувствуя, как внутри него смешиваются благодарность и новый виток сомнений. — Ладно, хён, у меня дела, — голос Чимина стал деловым, но всё ещё тёплым. — Юнги передать, чтобы перезвонил, как освободится? — Да, пусть наберёт, когда сможет, — ответил Намджун, уже мысленно перебирая в голове всё, что услышал. — Окей, до связи, — Чимин чмокнул в трубку на прощание и сбросил. Намджун опустил телефон на колени и уставился в потолок шале, где солнечный зайчик плясал на деревянной балке. В голове шумели обрывки советов: «индивидуальность», «внимание», «самостоятельность». Он вдохнул глубоко, и в груди наконец начало проступать смутное, но тёплое очертание идеи. Может быть, он ещё не знал, что именно подарит Сокджину, но ясно понял одно — это должна быть не просто вещь, а часть их общего, ещё только зарождающегося мира. И она должна быть только от него, Намджуна, без подсказок со стороны. Он закрыл глаза, позволяя себе просто полежать в тишине и переварить услышанное. Два часа до встречи — и целая вечность, чтобы решить, с чего начать. Намджун так и лежал на диване, уставившись в потолок, где солнечные блики медленно переползали с одной деревянной балки на другую, словно отмеряя время. Телефон безмолвствовал в его руке, а в голове продолжали эхом отдаваться слова Чимина: «главное — принять решение самостоятельно», «подарок должен быть от сердца». Он перебирал в памяти всё, что уже успел подарить Сокджину за те короткие, но такие насыщенные дни их знакомства. Цветы — дважды, и оба раза Сокджин принимал их с лёгким румянцем на щеках, пряча улыбку в лепестках. Свои собственные варежки, когда тому замёрзли руки, — Намджун тогда снял их и молча протянул, не выдержав взгляда дрожащих пальцев. Шапку, которую Сокджин потом так трогательно поправлял, натягивая ниже на уши. И шарф — длинный, тёплый. Все эти вещи были подарены спонтанно, по велению сердца, и сейчас Намджун чувствовал, что для следующего шага нужен был особенный жест — осознанный, символичный, который скажет больше, чем простые слова. Он закрыл глаза, и память услужливо подкинула ему тот самый вечер, их первое свидание. Тогда они сидели в парке друг напротив друга, а на столе стояли две кружки: одна с густым, шоколадно-сливочным какао, вторая — с хвойным латте, который Намджун заказал по воле Сокджина. И когда Сокджин сделал первый глоток, его лицо озарилось такой искренней, почти детской радостью, что у Намджуна перехватило дыхание. Этот простой, даже немного странный напиток с нотками сосны и можжевельника вызвал у него такую чистую улыбку, что Намджун готов был заказать ему все латте в этом ларьке, лишь бы видеть её снова. Именно тогда, в тот самый момент, внутри Намджуна шевельнулось что-то древнее, почти звериное — альфа, дремавший под спудом цивилизованности, вдруг довольно оскалился от мысли, что этот омега, такой светлый и воздушный, с таким восторгом принимает терпкий, хвойный, лесной вкус. Вкус, который так напоминал собственный запах Намджуна — тот самый, что все они скрывают под блокаторами. И тогда, в парке, Намджун поймал себя на том, что его это почему-то невероятно льстит, словно омега интуитивно тянулся к его природной сути. «Литр хвойного латте?» — Намджун усмехнулся собственным мыслям и покачал головой. Эта идея была до смешного примитивной, почти детской, как если бы он принёс любимому в банке целое море, потому что тот любит море. Нет, ему нужно было что-то более утончённое, более взрослое и значимое. И вдруг его осенило. Духи. Да, духи с хвойным ароматом. Не резкие, не тяжёлые, а лёгкие, свежие, с нотками кедра и сосны, с едва уловимым оттенком смолы и мха. Подарок, который будет с Сокджином каждый день, который будет окутывать его тонким шлейфом, когда он наклонится над книгой или выйдет на утренний снег. И при этом в этом запахе будет звучать что-то родное, близкое — тот самый хвойный лес, который уже связал их в памяти. Намджун даже представил, как Сокджин, не узнавая, вдруг поймёт, что этот запах успокаивает его, согревает изнутри, почти как чьи-то сильные объятия, — и тогда, возможно, его щёки снова порозовеют тем же румянцем, что и в тот вечер. Альфа внутри Намджуна согласно урчал, довольно потирая лапы. Ведь если омега будет пахнуть хвоей, даже если это всего лишь духи, то он будет пахнуть почти как... как его. Не потому что Намджун его пометил — до этого ещё далеко, и Намджун гнал от себя эту запретную мысль, — но хотя бы не чужим запахом, а тем, что инстинктивно напоминал бы ему о нём. О Намджуне. О высоком, серьёзном альфе с тёплыми глазами, который уже дважды дарил ему цветы и отдавал свои вещи в холодные дни. И тут Намджун резко открыл глаза, чувствуя, как жар стыда разливается по лицу. О боже. Он уже позволяет себе думать о том, чтобы пометить омегу, который даже не его? Который, возможно, смотрит на их поцелуй совсем иначе, чем он сам? Который может просто испугаться такой взрослой, почти собственнической мысли, затаившейся в голове этого тридцатилетнего мужчины? Намджун провёл ладонью по лицу, словно пытаясь стереть с себя это наваждение. «До чего же я докатился, — подумал он с горькой усмешкой. — В моём возрасте, с моим опытом, я позволяю себе мечтать о метке, как какой-нибудь неоперившийся юнец». Но где-то глубоко в груди, там, куда не достигал рациональный ум, маленький голос настойчиво шептал: «Но он тебе нравится. Он тебе действительно нравится. И эти мысли — не про обладание, а про желание быть ему близким, быть тем, кого он выберет сам». Намджун перевернулся на бок, уткнувшись носом в подушку дивана, и выдохнул. Решение о духах уже созрело — оно казалось правильным, тонким, достаточно личным, чтобы тронуть, и достаточно сдержанным, чтобы не испугать. Оставалось только найти тот самый флакон, который будет пахнуть именно так, как пахнет тот вечер, их первое свидание, их первый шаг навстречу друг другу. Намджун решительно поднялся с дивана, стряхивая с себя остатки раздумий, и накинул пальто. Он бросил быстрый взгляд в зеркало у входа: волосы чуть растрёпаны после лежания, но это даже придавало ему мягкость, которой так не хватало в повседневной строгости. Достав телефон, он вызвал такси — до Цюриха было около сорока минут езды, и эти минуты он мог провести с пользой, перебирая в голове варианты и одновременно наслаждаясь сменяющимися за окном снежными пейзажами. Швейцарские горы, укутанные белым, проплывали мимо, как декорации к фильму, но мысли Намджуна были далеко: он прокручивал в памяти каждую улыбку Сокджина, каждое его слово, каждое прикосновение. И вот, ровно через сорок минут, такси остановилось у старинного фасада Parfumerie Osswald. Это было не просто место, где продавали духи, — это был храм ароматов, с витринами, сияющими золотом и хрусталём, с дверями, распахивающимися в мир, где каждый флакон хранил историю. Намджун толкнул тяжёлую стеклянную дверь, и его встретил коктейль из сотен запахов: сладкая ваниль, терпкий мускус, свежесть цитрусов и древесная глубина. К нему тут же подошла ассистентка — женщина лет сорока, с безупречной укладкой и внимательными глазами, которые сразу оценили и дорогое пальто посетителя, и его серьёзный, сосредоточенный вид. Она улыбнулась профессиональной, но тёплой улыбкой. — Здравствуйте, чем я могу вам помочь? — спросила она, слегка наклонив голову. — Мне нужны духи в подарок, — ответил Намджун, стараясь говорить ровно, но в голосе проскользнула лёгкая хрипотца волнения. — Есть ли предпочтения по семейству ароматов или определённый бюджет? — уточнила ассистентка, уже мысленно перебирая стеллажи. — Бюджет не ограничен, — сказал Намджун, и в его тоне не было бравады, только спокойная уверенность. — Но по запаху преобладать должна хвоя. Сосна, кедр, можжевельник. Что-то лесное, чистое, но не резкое. Чтобы в нём чувствовались свежесть и уют одновременно. Лицо ассистентки засияло искренним воодушевлением — такие запросы случались не каждый день, и она явно любила свою работу. — Пройдемте, — она сделала изящный жест рукой, приглашая следовать за ней в глубину магазина, где за стеклянными витринами мерцали флаконы всех форм и размеров. Они остановились у стойки, заставленной изящными пузырьками, словно драгоценностями. Ассистентка взяла с полки узкий, строгий флакон тёмно-зелёного стекла и протянула его Намджуну. — Вот, взгляните. Это «Northend» от бренда Svensk Parfym. Верхние ноты — бергамот и чёрная смородина, но сердце аромата — сосна и ель, а шлейф — дубовый мох и ветивер. Очень скандинавский, холодный и чистый. Намджун взял флакон, поднёс к запястью и нанёс. Кожу обдало сначала свежей кислинкой, но через мгновение раскрылась густая, тёмная зелень — почти лесная чаща, где пахнет смолой и сырой корой. Он зажмурился на секунду, но что-то внутри шевельнулось сомнением. Слишком сурово. Слишком мужественно, почти агрессивно. Этот запах напоминал его самого, но не Сокджина. Сокджин был мягче, теплее, в нём было что-то солнечное, что не вязалось с этим северным аскетизмом. — Нет, — покачал головой Намджун, возвращая флакон. — Хочется чего-то более... уютного. Чтобы в нём было утро, а не вечерняя тайга. Ассистентка понимающе кивнула и подала следующий: округлый, матовый, тёплого янтарного цвета, с золотой этикеткой. — Тогда попробуйте «Byredo» — «Super Cedar». Он куда мягче. Здесь кедр атласский, смешанный с розой и мускусом. Древесный, но с цветочной ноткой, очень деликатный. Намджун нанёс и его. Запах окутал его облаком, в котором действительно было что-то от старой, тёплой мебели, от библиотечной пыли и лепестков, но хвоя здесь была почти не слышна — её заглушала сладость. Он нахмурился. Нет, это не то. Это слишком интимно, почти по-домашнему, но не хватало той самой лесной свежести, той искры, которая зажгла тогда глаза Сокджина. — Может быть, что-то с можжевельником? — предложил Намджун, чувствуя, как начинает нервничать. Время поджимало. Ассистентка изящно присела и открыла нижнюю витрину, откуда достала флакон необычной формы — асимметричный, с стеклянной пробкой в виде шишки. — Вот это, наверное, то, что вы ищете. «Serge Lutens — Fille en Aiguilles». Это не просто хвоя, это целый сосновый лес, но согретый смолой и сухофруктами. Очень самобытный. В нём есть и ель, и ладан, и даже намёк на инжир. Намджун поднёс запястье к лицу и вдохнул — и вдруг мир замер. В этом аромате было всё: острая, бодрящая свежесть сломанной ветки, терпкая сладость тёплой смолы, выступающей на стволе, и где-то глубоко, почти на подкорке — пряность, похожая на ту самую ноту хвойного латте, которым угощал его Сокджин. Но главное — этот запах был не просто «лесным» или «уютным». Он был живым, дышащим, он пах надеждой и зарождающимся чувством. Намджун закрыл глаза, и перед его внутренним взором возникла картина: Сокджин, смеющийся над чашкой, его пальцы, обхватывающие тёплый картон, его губы, произносящие «спасибо» с таким восторгом, что у самого Намджуна сердце пропускало удар. Этот флакон пах именно тем моментом. — Вот, — сказал он тихо, почти благоговейно. — Это оно. Можно его? Ассистентка улыбнулась той улыбкой, которую мастера своего дела приберегают для мгновений, когда клиент находит идеальное совпадение. — Вы выбрали удивительный аромат. Он не для всех, он для тех, кто умеет ценить детали. Намджун кивнул, и пока она аккуратно упаковывала флакон в подарочную коробку из матового чёрного картона, перевязанную тонкой шёлковой лентой, он чувствовал, как в груди разливается спокойствие. Он сделал правильный выбор. Не потому, что духи стоили дорого, а потому, что в каждом вдохе этого аромата теперь была частица их общего вечера, их общего снега и той первой искренней улыбки, которой он поклялся дорожить. Он оплатил покупку, взял изящный пакет с золотым тиснением и вышел из магазина. На улице его встретил влажный, холодный воздух Цюриха, смешанный с запахом выхлопных газов и свежего хлеба из соседней пекарни. Намджун глубоко вдохнул, сжимая в руке пакет, и посмотрел на часы: до встречи с Сокджином оставался ещё час. Он включил навигатор и двинулся в путь, и сразу же понял, что город, красивый и величественный, не спешит раскрывать ему свои тайны. Узкие, вымощенные камнем улочки петляли между старинными зданиями с остроконечными крышами, и снег, пушистый и нетронутый, хрустел под подошвами его ботинок, приглушая шаги. Намджун шёл, то и дело сверяясь с экраном телефона, который прокладывал ему путь через лабиринт переулков, мимо витрин, украшенных рождественскими гирляндами, и уютных кафе, из дверей которых доносился аромат свежей выпечки. Город казался ему живым существом, дышащим своей неторопливой, швейцарской жизнью, и он позволил себе на мгновение просто остановиться, оглянуться по сторонам и вдохнуть этот холодный, хрустальный воздух, смешанный с запахом дровяного дыма из печных труб. Каждый шаг приближал его к парку, и вместе с этим в груди росло сладкое предвкушение, словно он шёл не просто за кофе, а за ещё одним доказательством того, что их встреча не была случайностью. Где-то через сорок минут, когда пальцы уже начинали чуть замерзать даже в карманах пальто, он наконец вышел на широкую аллею, угадывая знакомые очертания. Это был тот самый парк — припорошенный белым покрывалом, с высокими голыми деревьями, ветви которых грациозно тянулись к бледному небу. Здесь, у старой скамьи, они тогда сидели, обсуждая что-то неважное, но запомнившееся навсегда. Намджун легко отыскал взглядом маленький киоск, притулившийся у входа, — тот самый, с деревянной стойкой и навесом, где они заказывали свои напитки. Он подошёл, и тёплый свет из окошка упал на его лицо, обещая уют. — Здравствуйте, — обратился он к девушке-бариста, которая улыбнулась ему из-за стойки, — можно один большой хвойный латте, с двойной порцией сиропа, и какао. На вынос. Она ловко приняла заказ, и Намджун наблюдал, как струйки пара поднимаются от машины, как бархатистая пена укладывается в бумажные стаканы, как их накрывают крышками с маленькими отверстиями, словно готовя тепло для того, чтобы согреть чьи-то замёрзшие ладони. Запах хвои и шоколада смешался в воздухе, пробуждая внутри что-то до боли знакомое — тот самый вкус, та самая нота, которая связала их в тот день. Намджун взял стаканы, осторожно поставил их в картонный поднос, и улыбнулся самому себе. Он шёл сюда не просто с горячим напитком в руках — он нёс с собой частицу их прошлого, чтобы преподнести её как мостик в будущее. Теперь, когда подарок был куплен, а горячие стаканы согревали пальцы сквозь плотные картонные рукава, он почувствовал, как уверенность наполняет его изнутри. Путь к ресторанчику, где работал Джин, стал для него знакомым — он запомнил каждую улочку, каждый поворот, каждый фонарь, под которым они когда-то стояли, смеясь над какой-то глупой шуткой. Намджун зашагал быстрее, вдыхая морозный воздух и ощущая, как каждый вдох отдаётся в груди лёгкой дрожью — не от холода, а от того, что он уже почти там, почти рядом с тем, кто стал для него центром всех этих мыслей и чувств. Он приближался к маленькому ресторанчику, и в его душе росло ощущение, что сегодняшний день — это не просто очередная встреча, а начало чего-то важного, что изменит всё. Солнце уже клонилось к закату, и его золотые лучи подсвечивали облака, окрашивая снег в нежно-розовый оттенок. Намджун сжал ручки стаканов чуть крепче, будто черпая в них тепло для предстоящего разговора, и толкнул дверь ресторанчика, готовый встретиться с улыбкой, которая заставила его сердце биться быстрее. Намджун на мгновение задержался перед дверью ресторанчика, чувствуя, как внутри всё сжимается от предвкушения. Первым порывом было обойти здание и проскользнуть через чёрный ход, как в прошлый раз. Но сегодня всё было иначе. Сегодня он пришёл без сопровождения Джина с подарком, с горячим латте в руках и с твёрдым намерением всё объяснить. Поэтому он выпрямил плечи, поправил воротник пальто и, толкнув главную стеклянную дверь, вошёл в привычный, шумный мир ресторана. Зал встретил его волной голосов, звоном посуды и ароматом свежего хлеба, смешанного с кофейными нотами. Как всегда в этот час, людей было много: столики у окон заняты семьями и парами, в центре галдят компании друзей, и лишь у барной стойки — той самой, деревянной, с медными поручнями — чудесным образом освободилось одно-единственное место, словно сама судьба приберегла его для Намджуна. Он усмехнулся про себя чувсто дежаву пробрало до самых костей. Видимо, этот ресторанчик действительно не пользовался популярностью у одиноких гостей, и каждый раз, когда он появлялся, стойка любезно предлагала ему свой уголок, как старому знакомому. Он стряхнул с пальто несколько снежинок, таявших на тёплом воздухе, и направился к барной стойке, ловко лавируя между официантами с подносами. Шаг за шагом он приближался к тому месту, где за кофемашиной стоял он — Сокджин, сосредоточенный и грациозный, ловко орудующий с рычагами и молочными пенками. Намджун сел на высокий барный стул, и в тот самый миг, когда он опёрся локтями о деревянную поверхность, Сокджин обернулся, чтобы поставить готовый кофе на стойку. Их взгляды встретились в упор, и мир вокруг будто замер. Намджун улыбнулся — мягкой, согревающей улыбкой, в которой было всё: и приветствие, и благодарность, и то самое «я скучал», что не помещалось в слова. А Сокджин, едва взглянув в его глаза, почти выронил чашку из рук — пальцы его дрогнули, глаза заметались по сторонам, как у загнанной птицы, и он резко отвернулся, чтобы сосредоточиться на работе, хотя руки его всё ещё заметно подрагивали. Щёки, даже при тусклом свете софитов, вспыхнули алым, и Намджуну показалось, что он слышит, как громко бьётся сердце младшего, хотя это, вероятно, было лишь эхом его собственного. На стойке перед Намджуном мгновенно появилось меню в кожаном переплёте — стандартный ресторанный жест, и хотя он не планировал заказывать ничего, но ему нужно было чем-то занять руки и время. Он пробежал взглядом по строчкам и, не раздумывая, ткнул пальцем в «шоколадный эклер с заварным кремом», надеясь, что этот десерт хоть как-то скрасит томительные минуты. Когда заказ передали через стойку — и передал его именно Сокджин, ссутулившись и избегая смотреть в глаза, — Намджун взял тарелку и чуть наклонил голову: — Спасибо, господин бариста. — Он говорил мягко, с лёгкой насмешкой, и, протянув свободную руку, поставил перед Сокджином бумажный стаканчик с хвойным латте. Пар поднимался от него и струился тонкой нитью, и Намджун добавил: — Это вам. Сокджин замер на мгновение, глядя на стаканчик, словно тот мог взорваться. Потом, всё так же не поднимая глаз, он осторожно принял его, сжав пальцами горячий картон, и поставил рядом с кофемашиной, подальше от глаз других посетителей. — Господин бариста, — продолжил Намджун, стараясь, чтобы голос звучал спокойно, но с ноткой озабоченности, — вы разве не должны были уже закрыть смену? Вы говорили про четыре, а сейчас почти половина пятого. Сокджин наконец взглянул на него — лишь на миг, но этого хватило, чтобы Намджун заметил влажный блеск в его глазах, смесь смущения и какой-то тревожной нежности. — У нас полная посадка, — ответил он тихо, почти беззвучно, но с отчётливой твёрдостью, присущей профессионалам. — Так что вам, господин гость, придётся подождать. Я не могу уйти, пока не закончат все. — Ладно-ладно, — покорно произнёс Намджун, поднимая ладони в жесте капитуляции. — Я подожду. Сколько потребуется. Сокджин кивнул и тут же нырнул за кофемашину, пряча своё лицо в облаках пара. Намджун остался сидеть, взял стакан с какао, отпил глоток — горячий, обжигающе-сладкий, и откусил кусочек эклера. Сахар ударил в голову мгновенно, как лёгкий удар, и Намджун поморщился от избытка сладости, но продолжал жевать, потому что чувствовал: вся эта суета, эти заказы, этот шум — лишь ширма, за которой он ждёт того единственного мгновения, когда Сокджин останется с ним наедине, когда он сможет подарить ему не только кофе, но и те слова, что созрели в его душе. Он сидел, как преданный пёс, ожидающий хозяина, и следил за каждым движением Сокджина. Часы тикали, зал постепенно редел, и в груди Намджуна росла уверенность, что награда за его терпение уже близко. Прошло ещё около двадцати минут, показавшихся Намджуну одновременно вечностью и мгновением. Он успел допить своё какао, которое уже начало остывать, и доесть эклер — слишком сладкий, но съеденный с каким-то отстранённым удовольствием, потому что мысли его были далеко, в каждом движении Сокджина за стойкой. Он наблюдал, как тот ловко управляется с рычагами кофемашины, как поправляет выбившуюся прядь волос, как улыбается клиентам — и в каждой этой улыбке Намджун искал отблеск той тёплой, искренней радости, что была у них в то утро в этом самом месте. И когда зал наконец начал пустеть, Сокджин вышел из-за барной стойки, снимая на ходу свой форменный фартук. Намджун затаил дыхание, глядя, как тот отбрасывает фартук на ближайший стул и опускается на соседний барный стул, прямо рядом с ним. В руках у Сокджина был тот самый бумажный стаканчик с хвойным латте, который Намджун принёс ему. Остывший, он уже не парил, и Сокджин поднёс его к губам, одним долгим глотком осушая до дна, а затем со звоном поставил пустой стакан на деревянную стойку, оставляя на ней влажный след. — Закончил? — спросил Намджун, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри всё трепетало. — Да, — выдохнул Сокджин, проводя рукой по волосам. — Дальше они справятся без меня. Я уже отзвонился, меня отпустили. — Тогда иди переоденься, — Намджун легко коснулся его плеча, чтобы привлечь внимание. — А я пока расплачусь за эклер. Сокджин кивнул, и в этом коротком движении было что-то покорное, почти трогательное. Он скользнул с барного стула и, опустив голову, скрылся в дверях подсобки, оставляя за собой лёгкий шлейф кофейного аромата. Намджун проводил его взглядом, затем быстро расплатился за десерт, оставив щедрые чаевые, и, выбросив пустые стаканчики в мусорную корзину, накинул пальто. Он встал у выхода, прислонившись спиной к косяку, и терпеливо ждал, перебирая в пальцах край шарфа. Сокджин появился минут через пять — и даже в этом коротком промежутке он успел преобразиться: теперь на нём был розовый пуховик, расстёгнутый, словно он надевал его второпях, и концы шарфа — того самого, шерстяного, подаренного Намджуном, — небрежно свисали с шеи, один длиннее другого. Варежки, тоже его, выглядывали из карманов пуховика, готовые выпасть при первом же движении, шапка, тоже ранее принадлежавшая страшему, немного съехала на бок. Сокджин выглядел по-своему нелепо и бесконечно мило, как ребёнок, который так и не научился заботиться о себе, и от этого зрелища у Намджуна сжалось сердце. Он шагнул навстречу и, не говоря ни слова, мягко, но настойчиво потянул за конец шарфа, привлекая Сокджина к себе и направляя его к выходу. Тот покорно пошёл за ним, почти касаясь плечом его груди, и они вышли в холодный вечерний воздух, где город уже начал зажигать свои огни. Миновав освещённый вход ресторана, они свернули в сторону набережной — туда, где река текла медленно и величаво, отражая в своей тёмной глади размытые жёлтые пятна фонарей. Намджун чувствовал, как ветер играет с его волосами, но его пальцы уже сжимали шарф, а потом, словно по собственному желанию, его рука скользнула выше — на плечо Сокджина, не обнимая, а лишь придерживая, как опору, как невидимую нить, связывающую их. А ещё через пару шагов его ладонь спустилась ниже, нащупала пальцы младшего, холодные и чуть дрожащие, и переплелась с ними в тёплом, уверенном жесте. Сокджин не отдёрнул руку — лишь сжал пальцы в ответ, и они пошли дальше уже не как двое, а как единое целое, молча и уверенно. Река под ними дышала вечерней прохладой, и её течение казалось бесконечным, как и их шаги. Над водой висел лёгкий туман, и городские огни дробились в нём, превращая ночь в сказку. Они прошли по набережной до того места, где дорогу пересекал изящный ажурный мостик — кованое кружево, белое на фоне тёмного неба, ведущее на другой берег. Намджун остановился и, повернувшись к Сокджину, взглянул ему в глаза. — Хочешь сфотографироваться там? — спросил он, кивая в сторону моста, где перила уже украшала тонкая ледяная корка, а под ними чернела вода. — Давай, — выдохнул Сокджин, и в его голосе послышалась робкая надежда. Они поднялись на мостик, и под ногами зазвенели металлические ступени. Намджун вытащил телефон, поймал в кадр ночные огни, отражения и их самих. Он настроил камеру, поднял руку, делая вид, что собирается сделать обычное селфи, но в тот самый миг, когда его палец замер над кнопкой, он повернул голову, приблизился к Сокджину и поцеловал его в щёку — легко, почти невесомо, и одновременно нажал на спуск. Щелчок телефона зафиксировал этот миг: широко распахнутые глаза Джина, удивлённо распахнутые, и его румянец, проступающий на щеках даже в темноте. — Н..нам, — выдохнул Сокджин, прикасаясь пальцами к тому месту, которое только что коснулись губы Намджуна, — ты чего? — Джинни, — Намджун опустил телефон и посмотрел ему прямо в глаза, голос его стал тише и серьёзнее. — Прости, я должен был сказать это ещё тогда... когда впервые поцеловал тебя. Я не могу больше молчать. Сокджин резко отвернулся, пряча разгоревшееся лицо от его взгляда. В этом жесте было столько смущения, столько непрожитых чувств, что Намджун почти физически ощутил, как тот пытается спрятаться от собственного сердца. — Джин, — мягко, но настойчиво позвал он, — смотри на меня, пожалуйста. Поверь, меня эта тема смущает не меньше твоего, если не больше. Он протянул руку, взял лицо Сокджина в ладони — осторожно, словно тот был из хрупкого фарфора, — и повернул его к себе. В тёмных глазах младшего плескалось то же смятение, что и в его собственной душе. — Я долго думал, как начать этот разговор. О том, что произошло в тот день... Я не знаю точных слов, Джинни. Не знаю, как тебе объяснить всё, что у меня внутри. Но одно я знаю точно: я не хочу, чтобы это заканчивалось. Мне нравится то, что происходит между нами. Надеюсь, что и тебе... Он замолчал, боясь услышать ответ, но в тишине вечера, где слышно было только дыхание реки и далёкий шум города, раздался шёпот Сокджина: — Да... мне тоже. Тоже нравится, что происходит между нами. Намджун выдохнул — так глубоко, что плечи его чуть опустились, и на губах расцвела та самая широкая, почти мальчишеская улыбка, которую он сдерживал весь день. Он притянул Сокджина к себе за талию, и тот, чуть помедлив, уткнулся носом в его плечо, вдыхая запах пальто, морозного воздуха и самого Намджуна. — Так, — раздался приглушённый голос Джина, — мы... мы теперь встречаемся? — Слова были сказаны почти в ткань, робко и затаив дыхание. — Да, — прошептал Намджун в его макушку, чувствуя, как внутри разливается тёплое, доселе незнакомое спокойствие. И тогда объятия стали крепче — сначала чуть-чуть, а потом до боли в пальцах, до ощущения, что они могут слиться в одно целое. Сокджин обхватил его за плечи, и Намджун, наконец, позволил себе закрыть глаза, вдыхая знакомый запах — запах хвои, кофе и чего-то родного, что теперь обещало остаться с ним надолго. Вечерний ветер играл их волосами, а под ногами, в тёмной глубине реки, отражались звёзды, как будто сама вселенная благословляла этот маленький, но такой важный шаг навстречу друг другу. Они отступили от мостика, но их руки всё ещё были переплетены, словно боялись потерять друг друга в вечернем сумраке. Намджун слегка отстранился, чтобы заглянуть в глаза Джина, и в этом взгляде было столько тепла, что даже холодный воздух вокруг будто нагрелся на пару градусов. Он сунул свободную руку в карман пальто и извлёк на свет тот самый изящный пакет с золотым тиснением, о котором успел почти забыть за всеми волнениями. — Это тебе, — сказал он, протягивая подарок с лёгкой, чуть застенчивой улыбкой. Сокджин взял пакет в руки и тут же, не сдерживаясь, округлил глаза. Тканевая лента, матовый чёрный картон, золотые буквы — даже на вид это выглядело как нечто особенное, выходящее за рамки обычного жеста внимания. — Что ты, это слишком дорого... — пробормотал он, ощупывая пальцами плотную упаковку и уже мысленно прикидывая, что такой уровень не может стоить дёшево. — Ты даже ещё не раскрыл, а уже делаешь поспешные выводы, — усмехнулся Намджун, наслаждаясь его замешательством. — Не суди по обёртке, Джинни. — Смотри на пакет, он уже выглядит дорогущим! — Сокджин приподнял его и повертел в воздухе, словно пытаясь найти ценник, которого там, разумеется, не было. — Это первый подарок моему парню, — мягко, но с твёрдой ноткой произнёс Намджун. — Конечно, он не может быть посредственным. И тут Сокджин замер, услышав это слово. Парень. Оно повисло в морозном воздухе, лёгкое, как снежинка, и одновременно тяжёлое, как обещание. — Парень... — повторил он почти шёпотом, пробуя его на вкус. — Да, ты мой парень, — подтвердил Намджун, и в голосе его зазвучала неподдельная нежность. — Привыкай к этому званию, оно теперь твоё. Джин опустил взгляд, и даже в полумраке фонарей было видно, как его щёки снова заливаются тем самым тёплым румянцем, который Намджун уже успел полюбить. Он смущённо теребил край пакета, и старший, не выдержав этой трогательной картины, решил немного подразнить его. — Парень! — вдруг громко и весело выпалил Намджун, наклоняя голову к плечу Джина и заглядывая ему в глаза с одной стороны. — Парень! Ты мой парень! Он принялся повторять это слово с разных сторон, словно маленький ребёнок, нашедший новую игрушку, и Сокджин, не выдержав, сбил его с ритма лёгким ударом в грудь — совсем не болезненным, скорее игривым. — Ах перестань! — воскликнул он, пряча улыбку. — Ты же не ребёнок, чтобы так по-детски себя вести! — С теми, с кем комфортно, возрастные рамки стираются, — парировал Намджун, ничуть не обижаясь, а наоборот, радуясь, что смог вызвать у Джина такую живую реакцию. Они пошли дальше вдоль набережной, и их шаги стали спокойнее, ровнее, словно ритм реки настроил их на одну волну. Сокджин перевёл взгляд на пакет в своих руках, всё ещё сжимая его обеими ладонями, как сокровище. — Так что же это всё-таки? — спросил он, и в голосе его звучало искреннее любопытство. — Духи, — просто ответил Намджун, чуть сжав его пальцы в своих. — Ого! — Сокджин приподнял брови. — И что за запах? Цветочный? Сладкий? — Нет, — Намджун покачал головой, и его голос стал глубже, серьёзнее. — Я думаю, этот аромат идеально характеризует тебя. — Идеально? — переспросил Сокджин, и в глазах его загорелся озорной огонёк. — Стало ещё интереснее! Он уже начал подцеплять пальцем край ленты на коробке, но Намджун мягко накрыл его руки своей ладонью, останавливая. — Нет-нет, постой, — попросил он. — Откроешь, когда вернёшься домой. — Это мой подарок, — возмутился Сокджин, но в голосе его была лишь наигранная обида, а глаза смеялись. — Когда хочу, тогда и открываю. — Лучше будет, если ты откроешь его дома, — настаивал Намджун, чуть склонив голову к плечу. — Тогда это станет ещё одной причиной подумать обо мне сегодня вечером, когда будешь лежать в кровати. Закроешь глаза, вдохнёшь этот запах — и сразу вспомнишь меня. Сокджин замер на мгновение, переваривая эти слова. В них было столько скрытой нежности и лукавства, что он невольно улыбнулся — той самой тёплой улыбкой, которую Намджун любил больше всего на свете. — Ладно, — сдался он, пряча пакет под мышку. — Буду послушным и открою дома. Но если запах мне не понравится, я буду жаловаться весь вечер. — Не понравится? — Намджун притворно возмутился. — Я выбирал его целых сорок минут, пробовал три разных варианта, и даже ассистентка сказала, что это идеальный выбор для человека со светлой душой. Так что тебе придётся понравиться. Они рассмеялись, и смех их смешался с плеском воды и далёкими голосами города. Теперь они шли неспешно, почти касаясь плечами, и разговор лился сам собой, легко и свободно, как река под ними. — Знаешь, — начал Сокджин, глядя на свои ботинки, которые оставляли следы на свежем снегу, — я весь день не мог найти себе места. После того поцелуя... я не знал, что думать. Думал, может, ты просто поддался порыву, или это была шутка, или ты пожалел... — Пожалел? — Намджун остановился, развернул его к себе и заглянул в глаза, которые в полутьме казались бездонными. — Джинни, я ни о чём не жалею. Я жалел только о том, что не сказал тебе сразу, как сильно ты мне нравишься. С того самого дня в парке, когда ты пил этот латте и улыбался, как ребёнок, нашедший игрушку. Сокджин отвернулся, пряча улыбку, но Намджун видел, как его лицо разгладилось от этих слов, как спало напряжение с плеч. — Я тоже, — тихо признался он, — тоже думал о тебе. И боялся, что ты передумаешь, что это было случайностью. А потом ты не звонил, и я думал... — Я не звонил, потому что была работа, — мягко прервал его Намджун. Сокджин кивнул, прижимая пакет к груди, и они снова двинулись вперёд, теперь уже держась за руки — тепло их ладоней проникало сквозь ткань перчаток, создавая маленький, уютный мир только для них двоих. — Кстати, завтра у меня выходной, — вдруг сказал Сокджин, и в его голосе послышалась лёгкая радость, смешанная с предвкушением. — Совсем не надо на работу. Весь день свободен. Намджун остановился, и в его глазах зажглась озорная искра. — Тогда, раз уж завтра ты никуда не спешишь, — начал он с улыбкой, — может, проведём этот день так, как мы его начали впервые? Помнишь нашу встречу на подъёмнике? Я тогда ещё подумал: «Этот парень так уверенно стоит на доске, что, наверное, профессионал». Сокджин рассмеялся — звонко, с ноткой гордости. — А я тогда заметил, как ты смотрел на меня, и подумал: «Этот высокий кореец явно впечатлён». И мне это понравилось, хоть я и делал вид, что не замечаю. — Так что насчёт завтра? — Намджун чуть наклонил голову, заглядывая ему в глаза. — Давай устроим настоящий сноуборд-день. Устроим соревнование, кто быстрее спустится с чёрной трассы. Проигравший угощает хвойным латте. — Ты бросаешь мне вызов? — в глазах Джина загорелся азарт. — Ты знаешь? Я не умею проигрывать. Я принимаю. Но предупреждаю: готовь кошелёк, потому что я буду пить латте с двойной, нет с тройной порцией сиропа. — Договорились, — Намджун сжал его руку и притянул ближе, оставляя лёгкий поцелуй на макушке. — Встречаемся у подъёмника в десять. И никаких опозданий, господин профессионал. — Только если ты не испугаешься, когда увидишь, как я лечу по склону, — поддразнил Сокджин, сверкнув улыбкой. Они снова пошли вперёд, и теперь в каждом их шаге чувствовалась лёгкость, словно они несли в себе общее будущее, полное снежных спусков, горячих напитков и нескончаемых разговоров. Ветер играл их волосами, а город вокруг уже затихал, укутанный снежной тишиной, которая, казалось, принадлежала только им двоим. Они дошли до небольшого ажурного мостика, перекинутого через узкий канал, — того самого, за которым начинался уютный квартал, где жил Сокджин. Фонари здесь горели теплым, янтарным светом, и их отражения дрожали в тёмной воде, словно россыпь живых звёзд. Снег хрустел под ногами, и воздух был таким прозрачным и холодным, что каждый вдох отдавался в груди лёгким покалыванием. Они остановились, и Намджун почувствовал, как время замедляется, будто сама природа хотела подарить им ещё один драгоценный миг наедине. — Мне пора, — тихо произнёс Сокджин, и в его голосе слышалась лёгкая грусть, смешанная с теплотой. Он отпустил руку Намджуна, делая шаг назад, и его пальцы, только что переплетённые с пальцами старшего, вдруг показались такими пустыми. — Ладно, — Намджун кивнул, стараясь улыбнуться как можно мягче. — Тогда до завтра. В десять у подъёмника, не забывай. Сокджин уже развернулся, чтобы ступить на мостик, как вдруг почувствовал, как тёплая, сильная ладонь сомкнулась на его запястье, останавливая его. Он замер, и сердце его пропустило удар, когда он обернулся и увидел, что лицо Намджуна оказалось совсем близко — в каких-то сантиметрах от его собственного. Тёплое дыхание старшего смешивалось с морозным воздухом, и от этого контраста по коже Джина побежали мурашки. — Ничего не забыл? — спросил Намджун с лёгкой, чуть лукавой улыбкой, и в голосе его звучала такая интимная нотка, что у Джина перехватило дыхание. Он смотрел прямо в глаза Намджуна — тёмные, глубокие, в которых отражались огни фонарей и его собственное взволнованное лицо. — Н..нет, — помотал головой из стороны в сторону Сокджин, чувствуя, как предательский румянец уже заливает его щёки, несмотря на холод. Он попытался отвести взгляд, но не смог — он был словно заворожён этой близостью, этим запахом хвои и морозной свежести, исходящим от старшего. — Точно? — Намджун приблизился ещё на полсантиметра, почти касаясь носом его носа, и его улыбка стала шире. Он видел, как дрожат ресницы Сокджина, как тот сглатывает, пытаясь справиться с волнением. Джин неуверенно кивнул, и в этом кивке было столько наивного смущения, что Намджун едва сдержал смех. Он позволил себе насладиться этим мгновением — тем, как младший краснеет, как его глаза мечутся, не зная, куда деться от такого пристального внимания. А затем он медленно, почти невесомо, наклонился и коснулся губами его губ. Поцелуй был долгим, глубоким и чувственным — не торопливым, как прошлый раз, а настойчивым и сладким, как признание, выстраданное целым днём сомнений. Намджун чувствовал, как Сокджин сначала замер от неожиданности, а потом расслабился, отвечая на поцелуй с такой же страстью, пальцами вцепившись в лацканы его пальто. Где-то на периферии сознания Намджун слышал, как тихо журчит вода под мостиком, как далеко в городе завывает ветер, но всё это было фоном для единственного ощущения — мягкости его губ, тепла его дыхания, того, как он доверчиво прижимается к нему всем телом. Через минуту, показавшуюся вечностью, Намджун сам разорвал поцелуй. Он отстранился ровно настолько, чтобы видеть лицо Сокджина, и не сдержал довольной улыбки. Тот выглядел так, будто его только что окатили кипятком: щёки пылали алым, даже кончики ушей горели, и он напоминал спелый помидор черри, смущённый и сияющий одновременно. Глаза его блестели, а дыхание было прерывистым. Намджун поднял руку и кончиками пальцев, бережно, поправил растрёпанные волосы на голове Джина, убирая непослушную прядь, которая выбилась из-под шапки. Затем он наклонился и оставил лёгкий, почти отеческий поцелуй на его лбу — невесомый, словно снежинка, и от этого жеста у Сокджина внутри всё перевернулось. В этом поцелуе было столько нежности, столько обещания, что он едва не забыл, как дышать. — До завтра, Помидорка, — прошептал Намджун, и голос его звучал хрипловато и тепло. Он сделал шаг назад, потом ещё один, постепенно отступая, но его глаза не отрывались от лица Сокджина. Он улыбался той самой улыбкой, в которой читалось всё: и радость, и лёгкое озорство, и безмерная нежность. Затем он поднял руку и помахал, когда между ними уже было шагов пятнадцать, и крикнул через вечернюю тишину, громко и счастливо: — Пока! И только тогда он развернулся и зашагал прочь, оставляя за собой следы на свежем снегу. Джин стоял на мостике, прижимая к груди пакет с подарком, и смотрел ему вслед, чувствуя, как в груди разливается что-то тёплое и огромное, как весь этот заснеженный город. Вечер уже окончательно вступил в свои права, когда Намджун, наконец, вызвал такси и отправился за сыном. За окнами машины проплывали заснеженные улицы, и он рассеянно смотрел на огни города, всё ещё чувствуя на губах вкус поцелуя и тепло объятий, оставленных на мостике. Где-то глубоко внутри пульсировала тихая радость, но вместе с ней просыпалось и чувство ответственности — он снова возвращался в свою главную роль, роль отца. Школа встретила его приглушённым светом и запахом детского пота и какао. Инструктор уже ждал у входа, а рядом, привалившись к стене, стоял заспанный Джу, сжимая в руках свой рюкзак. Увидев отца, он сонно улыбнулся и тут же, словно по команде, протянул к нему руки. Намджун подхватил сына на руки, чувствуя, как маленькое тельце доверчиво прижимается к нему, и тепло разливается по груди, заглушая усталость. — Папа-а-а... — протянул Джу, уткнувшись носом в шею отца. — Ты устал, монстрик? — тихо спросил Намджун, поправляя сползающую шапку на голове сына. — Угу, — последовал сонный ответ, и маленькие руки обвились вокруг его шеи. Они вышли из здания, и морозный воздух мгновенно окутал их, заставляя Джу глубже зарыться в отцовское пальто. Только когда они подошли к шале, он разбудил его, чтобы тот сам прошёл до двери, но Джу, сонно моргая, снова потянулся к отцу, и Намджун не смог отказать — внёс его в дом на руках, чувствуя, как его сердце переполняет нежность. Внутри шале было тепло и уютно — камин ещё хранил остатки тепла, а мягкий свет настольной лампы создавал ощущение домашнего покоя. Намджун аккуратно поставил Джу на ноги, чтобы раздеть его с уличной одежды: комбенезон, варешкт, подшлемник — всё это привычно полетело на вешалку. Сын выглядел таким маленьким и беззащитным в термобелье, и Намджун невольно улыбнулся, погладив его по взлохмаченным волосам. — Не хочу купаться! Ещё не время ложиться спать! — тут же возразил Джу, встрепенувшись, как будто от этих слов силы сами собой вернулись к нему. — Сейчас же ещё совсем рано! — он указал на окно, где действительно только начинала сгущаться ночь, хотя на самом деле уже перевалило за девять. — Грустно, — с притворным огорчением произнёс Намджун, замедляя шаг, — а я-то хотел приготовить тебе настоящую пенную ванну. С пузырями, ароматной солью, и даже с теми игрушками, которые плавают и стреляют из водных пушек. — Пенную? — глаза Джу округлились, и сон как рукой сняло. — Правда?! — Ну да, — Намджун сделал вид, что собирается развернуться, — но раз ты не хочешь... — Нет-нет! Хочу! Ещё как хочу! — Джу завертелся в руках отца, указывая правой рукой в сторону ванной, словно капитан корабля, командущий курс. — Вперёд, курс — пенная ванна! — Хах, монстр-капитан — это что-то странное, — засмеялся Намджун и быстрым шагом понёс сына в ванную комнату, которая находилась на втором этаже. В ванной он аккуратно посадил Джу на стиральную машину, на которой уже стояла коробка с игрушками для купания: резиновые уточки, водяные пистолеты, пластиковые кораблики. Сын, как заправский эксперт, принялся сосредоточенно перебирать их, выбирая те, что сегодня будут участвовать в морском сражении. Намджун же тем временем открыл кран и наполнил ванну горячей водой, добавив туда пену с ароматом ванили и мёда. Белые облака медленно поплыли по поверхности, и в комнате разлился сладковатый, уютный запах. — Ты хочешь остаться тут и сразу залезть в ванну, или сначала перекусишь? — спросил Намджун, погружая руку в воду, проверяя температуру. — Хочу какао! — тут же ответил Джу, спрыгивая со стиральной машины и задирая голову к отцу. — А то в школе давали обычный чай, без зефирок и без пены! — он особо выделил слово «школа», как будто это было что-то невероятно важное и взрослое, ведь в его почти пятилетнем сознании школа была символом взросления. — Погнали, — подхватил сына на руки Намджун и, не обращая внимания на то, что Джу уже голый по пояс, снова спустился вниз, на кухню. — Юху! — закричал Джу, когда отец подбросил его на руках, но тут же переключился на рассказ: — А ещё в школе было очень интересно! Там я познакомился с Джонатаном, он помогал мне застёгивать крепления. А Крис помогал мне с шлемом — он такой сильный, а ещё у него был свой сноуборд с драконом! А Николас помог мне подняться, когда я неудачно упал на повороте, и мы потом вместе смеялись... А ещё... Намджун поставил Джу на стул и начал разливать какао по кружкам, но сам с улыбкой слушал этот поток детской радости. Его сердце сжалось от гордости и одновременно от лёгкой тревоги: у сына появилось столько новых друзей, он так легко вливается в компанию, что, кажется, в будущем с ним точно не будет проблем с социализацией. Однако, как любой отец, Намджун не мог удержаться от мысли: «А что будет, когда ему исполнится шестнадцать? Сколько сердец он разобьёт своей обаятельной улыбкой?» Он даже не заметил, как его охватила ревность, хотя её время ещё явно не пришло — сыну ведь только пять. — Да, да, — подхватил он, ставя перед Джу чашку с горячим какао, украшенным зефирками, — главное, что тебе понравилось. Пойдёшь завтра снова? — Угу! — Джу обхватил кружку маленькими ладошками и отпил глоток, обжигаясь, но с довольным видом. — Я уже пообещал Джонатану, что займу кроватку рядом с ним, когда будем отдыхать после занятий. И Крису пообещал, что сяду за его столик в столовой. Они такие классные! — Хорошо-хорошо, — рассмеялся Намджун, садясь напротив сына и отпивая из своей кружки. — Только не забывай об отце, ладно? Джу посмотрел на него своими ясными, серьёзными глазами и ответил с той детской мудростью, которая иногда поражает взрослых: — Как же я тебя забуду? Я же с тобой живу! И вообще, мы же на отдыхе, и все эти знакомства — временные. А ты у меня — навсегда. Намджун застыл с кружкой в руке, чувствуя, как от этих слов у него внутри всё переворачивается. Он потянулся и потрепал сына по голове, чтобы скрыть внезапно подступивший к глазам влажный блеск. — Вот ты, конечно, у меня философ, — прошептал он, а потом, справившись с голосом, спросил: — А что ещё было интересного в школе? — А ещё мы сегодня ездили на новую трассу! — затараторил Джу, отставив кружку. — Мы там с тобой ещё не катались. Она за горой, на южной стороне, такая синяя-синяя, извилистая и широкая. А вокруг неё лес — высоченный-высоченный, и деревья как в сказке, все в снегу, и так красиво, что я даже рот открыл, когда мы поднялись наверх. Я там проехал почти без падений, только один раз чуть не упал, но тренер сказал, что я молодец и у меня отличный баланс, как у папы. Намджун слушал этот восторженный рассказ, и в груди его разливалась теплота, которой хватило бы, чтобы согреть весь этот зимний вечер. Он смотрел на сына, на его горящие глаза, и думал о том, как ему повезло — иметь такого маленького, но такого большого человека рядом. Они допили какао, и Джу, согревшийся и почти проснувшийся от сладкого напитка, нетерпеливо заёрзал на стуле. Белая пенка от молока осталась у него на верхней губе, и Намджун, усмехнувшись, стёр её большим пальцем, а затем подхватил сына на руки, чувствуя, как горячее тельце прижимается к нему, пахнущее детским шампунем и шоколадом. — Ну что, капитан, плывём в ванную? — спросил он, направляясь обратно на второй этаж. — Плывём! — скомандовал Джу, взмахнув рукой, будто отдавая приказ матросам. В ванной комнате уже стоял густой, сладковатый пар. Вода переливалась в свете маленьких лампочек над зеркалом, а белоснежная пена поднималась высокими шапками, почти касаясь края чугунной ванны. Намджун опустил Джу на пушистый коврик и помог ему снять оставшуюся одежду, пока сын сосредоточенно следил за тем, чтобы его пластмассовые кораблики и уточки были в пределах досягаемости. — Так, — сказал Намджун, опускаясь на колени рядом с ванной и пробуя воду локтем, — температура идеальная. Залезай. Джу шагнул в тёплую воду, и пена тут же окутала его маленькое тело, оставляя только макушку и смеющееся лицо на поверхности. Он ахнул от удовольствия, и его руки немедленно схватили ближайшую уточку, которая тут же отправилась в плавание через пенное море. — Пап, смотри! — крикнул он, изображая громкий плеск. — Корабль «Уточка» отчаливает в сторону острова Пены! Намджун сел на маленький табурет, который всегда стоял здесь для таких вечеров, и взял в руки мочалку, налив на неё немного геля для душа с запахом ванили. — А на острове Пены, — подхватил он игру, — живут мыльные монстры, которые боятся только мыла и песен. Он начал аккуратно намыливать спину сына, проводя мочалкой по маленьким лопаткам, и Джу довольно зажмурился, напевая себе под нос какую-то мелодию, которую слышал днём на склоне. — А ты сегодня был какой-то особенно счастливый, пап, — вдруг сказал Джу, повернув голову и глядя на отца поверх пены. — Я заметил. Ты улыбался, когда забирал меня из школы. Намджун слегка растерялся от этой детской проницательности, но его улыбка стала только теплее. — Правда? — переспросил он, намыливая маленькую ручку, которую Джу услужливо протянул ему. — Наверное, просто хороший день. — Или у тебя появился кто-то, кто делает тебя счастливым, — с непоколебимой серьёзностью заявил пятилетний философ. Намджун замер на мгновение, затем тихо рассмеялся и поцеловал сына в мокрую макушку, оставляя на волосах пену. — Возможно, — прошептал он. — Но ты всегда был моим главным счастьем, монстрик. Запомни это. — Помню, — Джу кивнул, как взрослый, и снова нырнул за уточкой. Они провели в ванной ещё минут пятнадцать: Намджун перевернул Джу на спину и помог ему поплавать, держа за подбородок, пока тот болтал ногами, поднимая волну пены. Они строили из пены причёски на голове у Джу, делая то ирокез, то корону. А потом Намджун аккуратно промыл сыну волосы тёплой водой, следя за тем, чтобы шампунь не попал в глаза, и укутал его в махровое полотенце, когда тот наконец выбрался из воды, розовый и распаренный, похожий на маленького рачка. — Ну всё, — объявил Намджун, поднимая сына на руки и заворачивая его в полотенце ещё плотнее. — Теперь ты чистый, счастливый и готов к приключениям во сне. — А какая будет сказка сегодня? — спросил Джу, зевая, пока отец нёс его в спальню. — Сегодня, — задумчиво сказал Намджун, укладывая сына на кровать и натягивая одеяло до самого подбородка, — будет сказка о храбром капитане, который искал сокровища в ледяных горах, но нашёл кое-что важнее — верных друзей. Он сел на край кровати, поправил влажную прядь на лбу Джу и начал рассказывать, приглушив голос до тихого, убаюкивающего шёпота. Глаза сына уже слипались, дыхание становилось ровным, и Намджун видел, как его маленький мир наполняется теми самыми сказками, которые он сам когда-то любил. Через пять минут Джу спал, сжимая в руке плюшевого динозавра. Намджун бесшумно прикрыл дверь спальни сына и, ступая по деревянному полу, спустился в гостиную. В шале было тихо — только потрескивал камин, догорая последними углями, да за окном мягко шуршал снег, оседая на подоконнике. Он опустился на диван, чувствуя, как усталость приятно разливается по плечам, и взял в руки телефон. Внутри всё ещё пульсировало тепло от вечера, проведённого с Джином, но теперь настало время для другого разговора — с другом, который, как он знал, тоже метался в водовороте чувств. Он набрал номер Джексона и прижал трубку к уху, глядя на пляшущие в камине языки пламени. Гудки звучали размеренно, и Намджун почти видел, как его друг мечется по комнате, не находя себе места. — Привет, — сказал Джексон, и голос его звучал чуть хрипло, с нотками усталости и нетерпения. — Привет, — отозвался Намджун, откидываясь на спинку дивана. — Ты что, не звонил сегодня весь день? — Да и ты не особо названивал, — усмехнулся Джексон, но в усмешке этой слышалась лёгкая обида. — Совсем обо мне не переживал, да? Намджун тихо вздохнул, прикрывая глаза. — Переживал, конечно, — ответил он с искренней мягкостью. — Просто боялся испортить вашу идиллию. Не хотел вторгаться в ваш с Хосоком маленький мир, пока ты сам не созреешь для разговора. — Ох, Намджун, — выдохнул Джексон, и в голосе его послышалась та самая смесь восторга и отчаяния, которая так знакома каждому, кто любил. — Он такой прекрасный... Он такой красивый, Намджун. Я, кажется, влюбился в него ещё раз. Снова. Как будто в первый раз, но сильнее. Намджун невольно улыбнулся, качая головой. — Стой-стой, — перебил он. — Ты влюбился в него во второй раз? А Хосок, по-видимому, даже в первый ещё не созрел. У вас разный темп, брат. — Не дави на больное! — простонал Джексон, и Намджун почти услышал, как тот упал на диван, закрывая лицо руками. — Ты такой бессердечный, Намджун. Совсем не умеешь сочувствовать. — Ну-ну, не плачь, — смягчился Намджун, проведя рукой по лицу. — Всё впереди. Посмотри, какой прогресс! Он уже спал в твоей кровати! Это же не просто шаг, это целый прыжок. — А толку? — в голосе Джексона послышалась горечь. — Он же наверняка ничего не вспомнил. Утром я вышел на кухню за завтраком, а его уже забрал менеджер. Я даже не успел сказать ему «доброе утро» по-настоящему. Намджун присвистнул, приподнимая бровь. — Вот ты дурак, — сказал он беззлобно, но с укором. — Такой шанс профукал. Он проснулся в твоей постели, а ты не нашёл пары слов, чтобы признаться в чувствах? — Просил же не напоминать! — взмолился Джексон, и Намджун услышал, как тот ворочается где-то в своей гостиной, вероятно, пиная ногой подушку. — Ладно-ладно, — сдался Намджун, чувствуя, что не вправе быть слишком строгим. — Но ты сделал хоть что-то? Хоть маленький жест, чтобы он знал? — Ну... — Джексон замялся, и в его голосе проскользнула робкая гордость. — Я оставил ему браслет. На тумбочке. — Браслет? — переспросил Намджун, подаваясь вперёд, заинтригованный. — Что за браслет? — Не суть, — отмахнулся Джексон, но по голосу было слышно, что он доволен собой. — Просто браслет с лунным камнем. Я специально купил его для него. Думал, может, когда-нибудь решусь подарить. Сегодня вот... решился. Намджун кивнул, хотя друг не видел этого, и на его лице расцвела понимающая улыбка. — Ну, брат, это хоть что-то, — сказал он с искренним одобрением. — Зная тебя, это прям прорыв. Обычно ты предпочитаешь страдать в молчании, а тут — материальный след своего чувства. Молодец. — Угу, — выдавил Джексон, и в этом коротком звуке было столько усталости и одновременно надежды, что у Намджуна сжалось сердце. — Не вешай нос, — посоветовал он, опираясь локтями о колени и глядя в огонь. — Займи себя работой. — Ты говоришь прямо как мой директор, — проворчал Джексон, но в голосе его проскользнула благодарность. — Бесишь. — А я не могу не поднимать тему работы, — усмехнулся Намджун. — Я ведь официально занимаюсь продюсированием твоего альбома, забыл? И знаешь, что? Твоя проблема — идеальный источник вдохновения. Вылей эту боль, это смятение, эту надежду — и ты увидишь, как разум прояснится. — Говоришь так, будто сам его использовал, — заметил Джексон с лёгким подозрением. — И откуда ты такой мудрый? Намджун замолчал на мгновение, и на губах его заиграла та самая загадочная улыбка, которую он приберёг для себя. — Как знать, — тихо ответил он, глядя на отражение камина в тёмном стекле окна. — Возможно, мне тоже есть что сказать музыке. — Ладно, — Джексон вздохнул, и в его голосе послышалось движение — видимо, он встал с дивана. — Я уже в аэропорту, у меня рейс через пятнадцать минут. Надо бежать. — Удачного полёта, — мягко сказал Намджун. — И, Джексон... не загоняйся. Всё приходит в своё время. — Спасибо, брат, — отозвался друг, и в этом слове было столько тёплого, что Намджун на мгновение почувствовал, как их дружба, проверенная годами, становится ещё крепче. Намджун ещё несколько мгновений смотрел на потухающий экран телефона, в котором отражались последние отблески камина. Разговор с Джексоном оставил после себя лёгкую грусть — смешанную с надеждой, как всегда бывает, когда касаешься чужих сердечных ран. Но в голове уже назревал следующий звонок. Он пролистал контакты и остановился на имени, которое давно просилось в список сегодняшних разговоров. Хосок. Он нажал на вызов и приложил телефон к уху, глядя, как за окном медленно кружатся снежинки в оранжевом свете уличного фонаря. Гудок, второй, третий — и на том конце раздался голос, уставший и немного рассеянный. — Да, — отозвался Хосок, и в этом коротком слове слышалась усталость человека, который только что вынырнул из водоворота дел. — Как показ? — спросил Намджун, хотя уже догадывался, что ответ будет невесёлым. Он откинулся на спинку дивана и прикрыл глаза, слушая, как за окном ветер играет с сугробами. — Ой, и не напоминай... — Хосок тяжело вздохнул, и в его голосе проскользнула горечь. — Сам показ, как всегда, прошёл отлично, публика в восторге, все хлопали. А вот я сегодня проснулся не пойми где, и менеджер меня так ругал, так ругал... Сказал, что если я ещё раз позволю себе такое, то он лишит меня всех выходных до конца года. Намджун усмехнулся, качая головой, но в усмешке его была тревога. — Мда, — протянул он, — а я говорил тебе меньше пить. Не умеешь контролировать себя — не берись за то, что сильнее тебя. — Нет, ты не понимаешь, — голос Хосока стал напряжённым, почти оправдывающимся. — Я не специально, честно! Просто в тот вечер я... — он замолк, подбирая слова, — я почувствовал себя так одиноко среди этих людей. Все эти улыбки, вспышки камер, громкая музыка — а внутри пустота. И я решил просто... забыться. Хотя бы на несколько часов. Намджун почувствовал, как его сердце сжалось от этих слов. Он знал это чувство — когда толпа вокруг, а ты один, когда успех душит, а не греет. Но теперь он знал и то, что кто-то уже вчера протянул Хосоку руку — тот самый человек, что уже несколько лет носит его образ в своём сердце. Намджун с трудом сдержал улыбку, вспоминая, как Джексон признался ему в своей любви к Хосоку, как он рассказывал о каждом его жесте, о каждой улыбке. — Хосок, — сказал он мягко, но с нажимом, — не поступай так больше. Никогда. Ты дорог мне, и я не хочу, чтобы с тобой случилось что-то плохое. Хорошо, что сегодня всё обошлось. А если бы что-то случилось? Если бы тот человек, что забрал тебя из клуба, оказался не просто незнакомцем, а тем, у кого были нехорошие намерения? Ты вообще знаешь, кто это был? — Намджун задал этот вопрос, хотя уже знал ответ, но ему было важно услышать, что Хосок чувствует. — Понятия не имею, — признался Хосок, и в его голосе вдруг появилась странная задумчивость. — Но знаешь... запах у него был такой приятный. И кровать оказалась мягкой, не как в моём номере. А ещё, представляешь, когда я проснулся, то обнаружил у себя на запястье браслет. С лунным камнем. Такой красивый, тонкой работы. Как будто кто-то хотел, чтобы я о нём помнил. Намджун замер на мгновение, и внутри него разлилась тёплая волна. Браслет с лунным камнем — тот самый, о котором Джексон говорил ему с таким трепетом. А вчера, когда Хосок заснул в его постели, Джексон наконец решился. Намджун знал эту историю от начала до конца, и сейчас, слушая Хосока, он чувствовал, как правда пульсирует в воздухе, готовая вырваться наружу. Но он знал также, что не имеет права раскрывать тайну своего друга. Всё должно прийти в своё время. — Ладно, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри всё пело от осознания, что их встреча не была случайной. — Повезло тебе, что ты не нарвался на маньяка. Но, Хосок, серьёзно... тебе пора уже найти кого-нибудь. Одиночество тебя губит, как я вижу. Ты сам говоришь, что в толпе чувствуешь пустоту. Значит, тебе нужен кто-то, кто заполнит эту пустоту. По-настоящему. — Он помедлил, чуть улыбнувшись в темноту. — Может быть, этот кто-то уже рядом. — Ой, — Хосок грустно усмехнулся, — кого я найду? Если и искать, то человека не из шоу-бизнеса. Коллег я всех слишком хорошо знаю, и не с лучшей стороны. А как мне найти кого-то, если все сначала видят певца, звезду, сцену, а потом только Хосока? Я устал быть ярлыком, хён. Я хочу, чтобы меня видели просто как человека. — Звучит очень грустно, Хосоки, — сказал Намджун, стараясь, чтобы голос звучал мягко и ободряюще. — Не загоняй себя в это упадническое состояние. Крепись. Я верю, что ты обязательно встретишь того, кто заполнит твоё одинокое сердце. Кто посмотрит на тебя и увидит не звезду, а человека. И, возможно, он уже рядом, ты просто ещё не знаешь его имени. — Он почти проговорился, но вовремя прикусил язык. В трубке повисла пауза. Хосок, казалось, обдумывал эти слова, и в его дыхании послышалась лёгкая дрожь. — Какой-то ты странный сегодня, хён, — наконец сказал он, и в голосе его проскользнула едва заметная улыбка. — Звучишь так, будто сам влюбился. Ха-ха. Ладно, мне пора на тренировку, дела не ждут. Спасибо за совет. — Удачи, — сказал Намджун, и в этом коротком слове было столько тепла, что он почти ощутил его физически. После душа Намджун стоял перед зеркалом в ванной, проводя пальцами по влажным волосам, с которых ещё стекали капли воды. Пар медленно оседал на зеркальной поверхности, и он провёл ладонью по стеклу, стирая влажную пелену, чтобы увидеть своё отражение. В глазах его горел тот самый тёплый свет, который появляется, когда внутри поселяется кто-то важный. Он накинул мягкий халат, и запах свежего геля, смешанный с ароматом хвои, окутал его, напоминая о сегодняшнем вечере, о мостике, о поцелуе, о том, как Джин краснел, как его глаза блестели в свете фонарей. Он выключил свет в ванной и прошёл в спальню, где царил полумрак, пронизанный серебряным светом луны, просачивающимся сквозь неплотно задёрнутые шторы. В комнате пахло чистотой и уютом — свежее бельё, деревянные стены, лёгкий аромат лаванды, который он оставлял на подушках, чтобы лучше спать. Он опустился на край кровати, чувствуя, как матрас мягко принимает его вес, и на мгновение замер, глядя на танцующие тени на потолке, которые ветер за окном превращал в причудливые узоры. На тумбочке лежал телефон, и Намджун взял его в руки, чувствуя, как сердце начинает биться чуть быстрее, как только он открывает чат с Сокджином. Их переписка была короткой, но в каждом сообщении чувствовалась та особая интимность, которая возникает только между людьми, переступившими черту дружбы. Он улыбнулся, вспоминая, как Джин смотрел на него сегодня, как его пальцы сжимали пакет с духами, как он шептал «парень» почти неслышно, пробуя это слово на вкус. Намджун провёл большим пальцем по экрану, набирая короткое, но такое тёплое сообщение. Я: Спокойной ночи, помидорка 🌙 Он на мгновение задумался, увидит ли Джин в этом прозвище ту самую нежность, которая была в его голосе, когда он дразнил его на мостике. Красный, как спелый помидор, смущённый и сияющий — именно таким он запомнил его сегодня, и это воспоминание вызывало улыбку, которую невозможно было сдержать. Он представил, как Сокджин сейчас, наверное, уже лежит в своей постели, обнимает подушку и, увидев уведомление, покраснеет снова, пряча лицо в одеяло. И от этой мысли в груди разлилась такая теплота, что казалось, даже ночной холод за окном отступил на шаг. Намджун отложил телефон в сторону, не дожидаясь ответа, потому что не нуждался в нём — он знал, что Джин улыбнётся, и этого было достаточно. Он выключил настольную лампу, и комната погрузилась в мягкий полумрак, где луна серебрила край одеяла, а тени от веток за окном рисовали на стенах причудливые картины. Он улёгся на спину, закинув руки за голову, и закрыл глаза, позволяя себе просто дышать в такт своим мыслям. Сон пришёл не сразу — сначала перед глазами проплывали образы сегодняшнего дня: утро в шале, поездка в Цюрих, выбор духов, встреча в ресторане, мостик, поцелуй. Но постепенно эти картинки начали сливаться в одну, и Намджун почувствовал, как проваливается в тёплую, мягкую темноту, где его уже ждал Сокджин — улыбающийся, с блестящими от смеха глазами, в розовом пуховике, который делал его похожим на яркое пятно среди белого снега. Он видел их завтрашний день: как они встречаются у подъёмника, как Джин ловко застёгивает крепления и, усмехнувшись, бросает ему вызов, как они летят по склону, обгоняя ветер, и как потом, уставшие и счастливые, сидят в кафе, обнявшись, и пьют латте, а за окном кружатся снежинки. Эти сны были тёплыми, лёгкими, почти осязаемыми — Намджун чувствовал запах хвои, слышал смех Джина, касался его ладони, сжимал её в своей. И где-то на границе сна и яви он прошептал, уже проваливаясь в глубокий, безмятежный отдых: — Ты точно будешь моим. Он не знал, что эта мысль эхом отзовётся в тишине шале, оседая на подушках и в стенах, как обещание, которое обязательно сбудется. Луна за окном ласково коснулась его лица, и Намджун провалился в сон, где снова и снова встречался с Джином на заснеженной горе, где их сердца бились в унисон, а мир вокруг казался идеальным, как только что выпавший снег.