Schooltale

В комнате пахло пылью, старыми струнами и сигаретным дымом — несмотря на то, что Санс дал себе слово не курить в доме уже неделю. Слово он нарушил в первый же вечер. Как и большинство слов, которые давал сам себе. Он лежал на кровати, закинув ноги на стену. Поздний вечер вторника выползал за пределы разумного времени. На часах было около двух ночи, но сон не шёл. Он вообще редко приходил. Санс научился функционировать без него — организм скелета держался на магии, кетчупе и каком-то врождённом упрямстве. В соседней комнате гремел Папирус. Опять что-то уронил, опять заорал — громко, экспрессивно, с чисто папирусовской интонацией праведного гнева, адресованного неодушевлённым предметам. Санс машинально улыбнулся — краем рта, почти незаметно. Папс был единственным существом в этом городе, на которого он не мог злиться дольше пяти минут. Даже когда тот орал на него за тупые шутки. Даже когда давал подзатыльники. Даже когда тащил его, сонного, на руках через полшколы. Папирус был... хорошим. По-настоящему. Не напоказ, не для галочки. Просто он таким родился — или как там появляются новые монстры? Санс до сих пор не знал деталей. Отец никогда не рассказывал, как именно вырастил их из собственных рук, а он не спрашивал. Это было из разряда тех вещей, которые в семье Гастеров не обсуждались за ужином. Он перекатился на бок, подтянул колени к груди. Гитара стояла в углу, прислонённая к усилителю, и он смотрел на неё, не видя. Мысли были не здесь. Они были в школе. В понедельнике. Фриск. Санс зажмурился и выдохнул сквозь зубы. Звук получился шипящим, похожим на тот, что издаёт старый чайник перед закипанием. Он злился. Он всегда злился, когда думал о ней, но сегодня злость была какой-то... неправильной. С привкусом. Он сел на кровати, свесил ноги. Босые костяные ступни коснулись холодного пола — старый дом Гастеров никогда не прогревался нормально, сколько бы отец ни вкладывал в отопление. Санс пошевелил пальцами, разгоняя магию. Он помнил тот день. Начало сентября. Первый урок физики после летних каникул. Она вошла в класс с рюкзаком, который казался слишком большим для неё, и села за парту у окна. Санс тогда даже не поднял головы. Ну, человек как человек. Мало ли их теперь шатается по городу. Но потом Гастер задал вопрос — сложный, про магическую проводимость в каких-то там средах. Санс уже и не вспомнил бы деталей, но вопрос был почти риторическим. Отец любил такие ловушки — просто чтобы посмотреть на растерянные лица школьников. Но она ответила. Спокойно, чётко, почти без запинки. Словно читала по учебнику. Весь класс замолчал. Гастер приподнял бровь — это считалось высшей формой его одобрения — и сказал: «Хорошо. Садитесь». Фриск села. И тут же, случайно, обернулась. Посмотрела прямо на Санса. Без страха. Без вызова. Как на равного. Её янтарные глаза были узкими, чуть прищуренными, и в них не было ничего, кроме внимания. Просто человек, который заметил другого человека. У него внутри что-то щёлкнуло. Он тогда не понял что. Отмахнулся. Назвал это раздражением. Потому что человек не имеет права смотреть на монстра как на равного. Потому что это нарушало все правила, которые он выучил с детства. Но щелчок остался. И теперь, спустя месяц, он сидел на кровати в два часа ночи и понимал: этот щелчок был началом того, о чём он даже думать боялся. Скелет просто не хотел этого признавать. Санс ненавидел людей. Это было очевидно. Люди — чужаки. Они состоят из материи, а не из магии. Они не понимают монстров. Они разрушили их мир когда-то давно и загнали под гору. Да, сейчас всё иначе. Да, Азгор построил этот город и открыл границы. Но осадок остался. Такой осадок не вымывается из головы одним поколением мира. Особенно когда твой брат — Папирус — смотрит на людей с искренним, почти детским любопытством и не понимает, почему все вокруг их ненавидят. А ты не знаешь, как ему объяснить, что мир сложнее, чем ему кажется. Особенно когда один из твоих лучших друзей — Джастин — состоит в Стае, а Стая ненавидит людей на каком-то клеточном уровне. Особенно когда многие подростки в школе смотрят на Дримурров как на грязь под ногами. Но Фриск... Фриск не была грязью. Санс встал и подошёл к окну. Дождь всё ещё шёл — мелкий, противный, октябрьский. Капли стекали по стеклу, разбивая свет уличного фонаря на мелкие осколки. Он смотрел на мокрую улицу и думал о её глазах. О том, как они смотрели на него в тот день, в сентябре. Как смотрели вчера. Как смотрели сегодня, когда он сел напротив неё в столовой. Спокойно. Всегда спокойно. Будто она знала что-то, чего не знал он. Будто видела его насквозь. И это бесило. И это притягивало. «Ты странная». Он говорил это ей постоянно. Два слова прилипли к ней, как прилипает к одежде запах чужого дома. Но проблема была в том, что он говорил это не как оскорбление. Он говорил это как... Как что? Как комплимент? Нет. Бред. Санс ударил кулаком по подоконнику. Костяшки отозвались глухой болью — трещина на фаланге указательного пальца, старая, ещё с прошлого года, когда он неудачно телепортировался и врезался в стену. Он потряс рукой, поморщился. Боль была почти приятной. Отрезвляющей. Он отошёл от окна, нашарил на тумбочке пачку сигарет. Пустая. Конечно. Он выкурил последнюю ещё в школе, за спортзалом. Пришлось стрелять у Криса. Тот, конечно, дал — но с таким лицом, будто Санс попросил у него почку. Крис. Санс никогда не понимал, как относиться к Крису Дримурру. Тот был человеком — уже минус. Но при этом носил кастет и нож-бабочку, курил электронку, пил энергетики литрами и смотрел на всех так, будто мир ему должен. В нём было что-то... настоящее. Не наигранное, как у Вульфганга, который строил из себя альфача, а на деле был просто псом с комплексом неполноценности. Крис был другим. Его ненависть была тихой, глубокой, как подземная река. Отец рассказывал о подземных реках Водопадья — когда ещё ужинал с сыновьями, а не пропадал на работе или в лаборатории в подвале дома. Санс не знал, откуда бралась эта ненависть в Крисе. Может, из-за того, что они были старшим сыном в семье, где старшей всё равно была Фриск. Может, из-за того, что они с сёстрами были единственными людьми в городе. Может, из-за чего-то ещё. Они с Крисом не дружили. Терпели друг друга — потому что Санс уважал тех, кто не лез в душу. Но когда Крис смотрел на него своими скрытыми под чёлкой глазами, Санс чувствовал: ещё немного — и они подерутся. Просто потому что. — Санс! — голос Папируса из-за двери разрезал тишину. — ТЫ ЕЩЁ НЕ СПИШЬ? ЗАВТРА СРЕДА! НАМ НАДО ВЫСПАТЬСЯ! — Сплю, — отозвался Санс. — ВРЁШЬ! — Хожу во сне. Лунатизм. Очень печально. — У СКЕЛЕТОВ НЕ БЫВАЕТ ЛУНАТИЗМА! — У меня бывает. Я особенный. За дверью послышался тяжёлый вздох. Потом шаги — Папирус ушёл к себе, что-то бормоча под нос про «невозможного брата» и про то, что «когда-нибудь я его привяжу к батарее». Санс усмехнулся — тихо, беззвучно. Папс был единственным, кто мог вытащить его из головы. Но эффект длился недолго. Через минуту мысли снова потекли в ту же сторону. Среда. Завтра среда. А в четверг — восточное крыло. Он знал о плане Стаи. Не потому, что Вульфганг ему рассказал — они не были друзьями и никогда не будут. Санс вообще не понимал, как Джастин терпит этого пса. Но Джастин был... другим. Он видел в Вульфганге что-то, чего не видели остальные. Может, поэтому Санс и дружил с ним — Джастин умел находить хорошее даже в дерьме. Или в тех же самых людях. О плане Санс узнал случайно. Просто оказался не в том месте не в то время. Туалет на втором этаже, конец перемены, он сидел в кабинке и тупил в телефон, когда ввалились двое из Стаи — он не запомнил имён, да и не хотел запоминать. Они обсуждали «четверг» и «восточное крыло» и «эту человеческую мразь». Слово «Чара» прозвучало. Или «Фриск». Санс не разобрал. Но этого хватило. Он вышел из кабинки. Они заткнулись. Посмотрели на него с опаской — всё-таки Санс был сыном Гастера, и это что-то значило. Он ничего не сказал. Просто помыл руки и вышел. Но информация застряла в голове, как заноза. Зачем он предупредил её? Зачем? Он до сих пор не знал ответа. Утром в среду Санс проснулся с тем же вопросом. Он почти не спал — под утро всё-таки вырубился, но сон был рваный, поверхностный, полный каких-то смазанных образов. Проснулся от того, что Папирус тряс его за плечо и орал в ухо что-то про опоздание. — Да всё, всё... Встаю, — пробормотал Санс и сел на кровати. Голова гудела. Во рту был привкус пепла. Он оделся механически: белая рубашка, сверху — расстёгнутое худи, джинсы, конверсы. Чехол с гитарой — на плечо. Завтрак — чай, который он выпил стоя, глядя в стену. Папирус что-то вещал про новую петицию за улучшение школьных обедов и про то, что Маффет обещала поддержать её, если он соберёт сто подписей. У него уже было девяносто семь. Санс слушал вполуха и кивал. — ...И ТОГДА У НАС БУДУТ НАСТОЯЩИЕ СПАГЕТТИ В СТОЛОВОЙ! НЕ ТО ЧТО СЕЙЧАС — ЭТА БЛЕДНАЯ ПАРОДИЯ! Я ГОВОРИЛ МАФФЕТ, ЧТО СПАГЕТТИ ДОЛЖНЫ БЫТЬ ДЛИННЫМИ И ТОНКИМИ, А НЕ... — Папс. — ЧТО?! — Ты лучший. Знаешь? Папирус замолчал на полуслове. Его глазки-огоньки чуть расширились. Потом он выпрямился — весь такой гордый, в своём красном шарфе и белой футболке — и выдал: — КОНЕЧНО, Я ЛУЧШИЙ! ЭТО ОЧЕВИДНО! НО... СПАСИБО, БРАТ. Санс хмыкнул и допил чай. Школа встретила их привычным гулом. В коридоре на первом этаже уже толпились ученики. Санс заметил Стаю у окна — Вульфганг опять что-то вещал, размахивая руками, а Джастин стоял рядом и молчал. Выглядел он уставшим. Мешки под глазами, шерсть взъерошена. Санс кивнул ему. Джастин кивнул в ответ. — Санс! — из толпы вынырнула Мэй. Маленькая фиолетовая кошечка смотрела на него снизу вверх и хмурила бровки. — Можно тебя на пару слов? Они отошли к лестнице. Мэй скрестила руки на груди. Её уши стояли торчком, хвост нервно дёргался из стороны в сторону. — Ты знаешь, что Стая задумала? — спросила она в лоб. — Допустим. — И ты предупредил Фриск? — Допустим. — Почему? Санс замер. Вопрос был простой — всего одно слово, — но он ударил под дых, как удар в солнечное сплетение. Он перевёл взгляд на Мэй. Она смотрела на него в упор, жёлтые глаза горели требовательным огнём. И в них не было страха. Только упрямство и желание понять. — Тебе какое дело? — спросил он, выигрывая время. — Такое! — Мэй топнула ножкой. — Фриск — моя подруга! А ты — ты её вечно обижаешь! Я не понимаю, что у тебя в голове! Сначала ты её унижаешь, потом предупреждаешь! Это не сходится! Она шагнула ближе. От неё пахло дождём и чем-то сладким — может, ирисками, которые она постоянно жевала. — Объясни, — потребовала она. — Ну же, Санс! Ты не идиот. Ты вообще умнее, чем прикидываешься. Так объясни! Санс смотрел на неё сверху вниз и молчал. В висках стучало. Он открыл рот, чтобы сказать что-то привычное — колкое, отстранённое, — но слова застряли в горле. — Я не могу, — сказал он наконец. Голос был тихим, почти усталым. — Не могу объяснить. — Не можешь или не хочешь? — не отступала Мэй. — И то, и другое. Она прищурилась, вглядываясь в его лицо. В её глазах мелькнуло что-то, похожее на догадку. Она наклонила голову, уши чуть опустились. — Знаешь, — сказала она медленно, — когда ты так смотришь на неё... ты смотришь не как на врага. Ты смотришь почти как на Папируса. Как на ту, которую боишься потерять. Санс дёрнулся. Ощущение было такое, будто она ударила его. Как эта мелкая кошка, которая вечно болтает без умолку, умудрилась заглянуть туда, куда он сам боялся смотреть? — Ты ничего не знаешь, — сказал он резко. Слишком резко. — Не лезь не в своё дело, Вайолетт. Он развернулся и пошёл в класс, не дожидаясь ответа. Но её слова застряли в голове, как заноза — глубже, чем та, что оставила информация о плане Стаи. «Как на ту, которую боишься потерять». Он вошёл в кабинет, сел на своё место, уставился в парту. Пальцы дрожали. Он сжал их в кулаки, но это не помогло. Первый урок — физика. Гастер был в своём репертуаре: чёрное пальто развевалось, дополнительные руки летали по классу, собирая домашние задания. Санс сел на своё место сзади, у стены. Фриск сидела впереди, через два ряда. Её русый хвост слегка растрепался, и она машинально поправляла прядь, заправляя за ухо. Санс заметил это движение — и возненавидел себя за то, что заметил. — Санс! — голос отца врезался в мысли. — Ты опять спишь с открытыми глазницами? Или делаешь вид, что думаешь? — Думаю, сэр. — О чём же? Поведай классу. — О природе гравитации. Гастер прищурился. Трещина на его лице казалась глубже обычного. — Интересно. И к какому выводу ты пришёл? — Что она отстой. Без неё было бы проще. Класс заржал. Гастер не улыбнулся, но уголок его рта дрогнул. — Остроумно. А теперь к доске. Решишь задачу — поставлю тебе плюс. Не решишь — останешься после уроков. Санс подошёл к доске, взял мел. Краем глаза он видел Фриск. Она смотрела в тетрадь, что-то писала. И не поднимала головы. А он стоял и не мог сосредоточиться на формуле, потому что внутри всё ещё звучал голос Мэй: «Ты смотришь как на ту, которую боишься потерять». Он ошибся в расчётах три раза, прежде чем Гастер сжалился и отправил его на место. После физики он вышел в коридор и сразу наткнулся на Джастина. Тот стоял у окна и смотрел на дождь. Шерсть на его плечах была влажной, рога тускло поблёскивали в свете ламп. — Ты как? — спросил Санс, вставая рядом. — Хреново. — Что случилось? Джастин помолчал. Он вообще был молчаливым — не как Санс, который молчал, потому что лень было говорить, а по-другому. Он молчал, потому что взвешивал слова. Потому что не хотел сказать лишнего. — Вульфганг, — сказал он наконец. — Я пытаюсь его тормозить, но он меня не слушает. Он сказал, что я «предатель Стаи». Джастин повернулся к Сансу. В его глазах была усталость — такая глубокая, что её можно было потрогать. — Санс, — сказал он тихо, — я иногда думаю: если бы я родился не волком, а кем-то другим... я бы, наверное, был на стороне людей. — Ты бы не выжил, — сказал Санс. — Знаю. Они стояли молча. Каждый думал о своём. А потом прозвенел звонок. — Джастин, — сказал Санс, когда тот уже повернулся уходить. — Ты не предатель. Ты единственный, кто вообще пытается что-то делать. Не дай ему сломать тебя. Джастин обернулся. На его морде мелькнуло что-то похожее на улыбку. — Спасибо, — сказал он. — Хотя это странно слышать от тебя. — Я вообще странный, — пожал плечами Санс. — Ага. Я заметил. Они разошлись. В столовой было шумно. Санс взял поднос, кивнул Маффет — она протянула ему лишний пончик, просто так, без слов — и направился к их столу в углу. Фриск уже сидела там. Рядом с Мэй, Андайн и Альфис. Гриллби что-то рисовал в блокноте. При виде Санса Фриск подняла голову, и их взгляды встретились. На секунду. Меньше чем на секунду. Но Сансу хватило. В её глазах не было ни страха, ни обиды. Только спокойное, внимательное ожидание. Как в тот день, в сентябре. Как будто она знала что-то, чего не знал он. Он сел напротив. — Привет, человек, — сказал он. — Привет, скелет. — Как дела? — Нормально. У тебя? — Тоже. Андайн подавилась супом и уставилась на них. — Вы чё, заболели? — спросила она. — Вы сейчас нормально поговорили? Без оскорблений? Без «человеческий мусор»? — Я всегда вежливый, — сказал Санс. — Ага, а я — русалка. — Андайн, ты рыба. — Я не рыба! Я — боевая единица с плавниками! — Которая мечет икру? — Я тебе щас такую икру замечу, что ты свои кости по всей столовой собирать будешь! Санс усмехнулся. Обычная перепалка была... успокаивающей. Как старый плейлист, который включаешь фоном. Фриск тоже улыбалась — уголками губ, тихо, почти незаметно. Но он заметил. Он видел всё. И это пугало больше, чем её спокойные глаза. После обеда Санс вышел на крыльцо — подышать. Дождь наконец прекратился, но небо оставалось серым и тяжёлым. Он достал сигарету (выпросил у Криса перед физикой) и закурил. — Эй. Он обернулся. Крис стоял в дверях. Волосы влажные, зачёсаны назад, открывая лицо. Впервые Санс увидел их глаза без чёлки — тёмные, глубокие, с той же янтарной искрой, что и у Фриск. — Дай закурить, — сказали они, подходя. Санс молча протянул пачку. Крис вытащили сигарету, прикурили от своей зажигалки и встали рядом. Они стояли на крыльце, глядя на мокрый асфальт, и молчали. — Ты знаешь про четверг? — спросили Крис. — Знаю. — Фриск знает. И всё равно пойдёт. — Потому что она Фриск, — сказал Санс, и сам не понял, что это прозвучало почти... нежно. Крис покосились на него. Их взгляд был тяжёлым, изучающим. — Ты её предупредил, — сказали они. — Я слышал. — И что? — Просто... странно. Ты её ненавидишь. И предупреждаешь. Как это совмещается? Санс посмотрел на сигарету в своих пальцах. Пепел осыпался на мокрый асфальт. Он думал о Фриск. О её спокойных глазах. О том, как она отдала ему котлету. О том, как сказала «если боишься — не ешь». О том, как её пальцы дрожали, когда она поправляла прядь у виска. Он думал о том, что завтра она пойдёт в восточное крыло, и он не знает, что там произойдёт. И он понял, что больше не может врать самому себе. — Я не знаю, как это совмещается, — сказал он честно. — Правда не знаю. Но знаю другое. Крис молчали, ожидая. — Она не должна страдать, — сказал Санс. — Я не знаю почему. Но она не должна. Блять, я идиот... Крис кивнули — медленно, будто что-то для себя решая. — Если с ней что-то случится, — сказали они тихо, — я тебя найду. — Я знаю. — Хорошо. Они докурили в тишине. Потом Крис развернулись и ушли, оставив Санса одного на крыльце. Он стоял и смотрел на затянутое тучами небо. Где-то вдалеке снова собирался дождь. Ветер шевелил его костяные пальцы, и они казались ему холодными. Чужими. Он вернулся в класс на последний урок. Не помнил, что было. Всё расплывалось, как акварель под дождём. Вечером, дома, Санс сидел на кровати и смотрел в стену. Гитара стояла в углу, но он к ней не притронулся. Папирус что-то готовил на кухне — пахло чем-то сырным и томатным. Гастер работал в кабинете — доносился звук его голоса, он разговаривал по телефону с кем-то из мэрии. Санс думал о Фриск. О том, как её глаза смотрели на него — спокойно, без страха. О том, как она улыбалась уголками губ. Он не знал, когда это случилось. Может, месяц назад. Может, в тот день, когда она впервые пришла в их класс и ответила на вопрос Гастера. Или в тот день, когда она посмотрела на него без страха. Он не знал. Но знал одно. Завтра он будет там. В восточном крыле. Не потому, что должен. Не потому, что кто-то просил. Не потому, что это правильно. А потому что не сможет не прийти. Потому что если она пострадает — он не простит себе. Даже если никто не узнает. Даже если она сама не узнает. Он сжал пальцы в кулак и посмотрел на трещину на фаланге — старую, зажившую, но всё ещё заметную. За дверью послышались шаги Папируса. — САНС! УЖИН ГОТОВ! — Иду, — отозвался он, вставая.