Fallout - Рай под пеплом

Глава 3. Договор с дьяволом

Лейтмотив: Creedence Clearwater Revival - Bad Moon Rising       

1.

      Серенити-Таун не оправдывал названия. Это был не город, а некое стойбище на руинах, обнесённое стеной из спрессованного хлама и ржавого железа. Воздух пах пылью, гарью и сладковатой вонью гниющих кактусов. Вывеска на въезде, изображавшая улыбающееся солнце, была пробита в нескольких местах. Тишина здесь была не мирной, а выжидающей — как у зверя, притворившегося мёртвым.       Но у Гуля не было времени высматривать колорит местной жизни. Его уставшие глаза выискивали знакомую вывеску — ту, что хранила то, что помогало ему сохранять рассудок. И вот он двинулся к полуразрушенному трейлеру, вваренному в стену соседних построек. Возле него на цепях висела табличка с угасшим неоном: «Последний причал».       Внутри пахло перегоревшим спиртом и плесенью. За стойкой, сбитой из шины грузовика, стояла крепкая девушка, коротко подстриженная, с лицом без возраста, испещрённым тонкими шрамами, словно картой забытых маршрутов. В её глазах читалась усталая бдительность осьминога в аквариуме.       Гуль тяжело опустился на табурет, не снимая шляпы. Его голос прозвучал как скрип ржавой двери:       — Виски. Что есть.       — У нас есть «Звездопад». Вызывает галлюцинации, — ответила бармен.       — Само то, Тильда. Налей.       Она налила мутную жидкость. Гуль одним движением опрокинул стакан, даже не поморщившись.       — Мне нужен человек. Дон Педро.       Тильда медленно вытерла стойку тряпкой.       — Все его хотят. Никто его не находит. Говорят, он сам находит тех, кто ему нужен. Легенда, призрак, удобная сказка для тех, кто перешёл ему дорогу.       Гуль хрипло рассмеялся — звук, похожий на лай больной собаки.       — Очень мило. А научный центр? Лаборатория, бункер, дыра в земле с умным названием. Что-нибудь неподалёку.       Тильда наклонила голову, изучая его.       — Есть «Оазис Генезис». В пятидесяти километрах к северо-востоку. Прекрасное место, если тебе нравятся супермутанты, которые используют своих псов для атаки, а людей — на корм.       — Живописно. Меня не волнует сраный декор. Что внутри?       — По слухам? Заброшенные лаборатории, брошенное оборудование. И криокапсулы, которые ещё не открылись.       Гуль достал из-под плаща мешок с крышками и швырнул его на стойку.       — Патроны. 5.56 мм. .45 калибра. .44. Картечь для дробовика. И… жёлтое.       — Жёлтое, — Тильда повторила без тени удивления. Она достала из-под стойки коробку со всеми необходимыми патронами и маленький стальной футляр. Открыла его. В чёрном бархате лежало десять ампул, заполненных густой жидкостью цвета лимона. — Диазицин. Поэтичное название для препарата, который замедляет превращение в твоих диких сородичей.       — Я не за лекцией по физиологии пришёл. Сколько с меня?       — Всё.       — В смысле, «всё»?       — Все твои крышки. Или винтовку. — Она кивнула на его оружие. — Ампула не лечит. Она медленно убивает ту часть тебя, что уже сошла с ума. Это дорогое самоубийство, растянутое на месяцы.       Гуль молча смотрел на ампулы. В их жёлтом свечении отражалась его собственная гибнущая надежда.       — Ну ты и падла, — проскрипел он и вытряхнул последние крышки.       — Мудрый выбор. Умереть самим собой — нынче роскошь, — с лёгким сарказмом заметила Тильда, забирая плату. Её пальцы на мгновение коснулись его — мутировавшая кожа была прохладной и шершавой, как наждачная бумага.       Он взял всё купленное, сложил в походный рюкзак и уже собрался уйти.       — Эй, Гуль, — окликнула его Тильда.       Он обернулся.       — Если вдруг выйдешь оттуда живым… не возвращайся сюда. У легенд счастливого конца не бывает. Они просто уходят в тираж.       Гуль лишь хмыкнул, толкнув дверь плечом.       — Не планировал.       Дверь захлопнулась. Тильда вздохнула и убрала пустой стакан. Отсвет неона в её глазах погас, растворившись в привычной, выцветшей усталости. Ещё один обречённый купил себе отсрочку. Бизнес, как обычно, шёл без сюрпризов.       

2.

      Воздух Серенити-Тауна ударил в лёгкие Люси плотным, почти осязаемым бульоном запахов. Едкая сладость гниющего металла, пыль высохшей земли, запах обугленного на жаровне — мяса или грибов, не понять. И поверх всего — химически-яркий, чужеродный аромат мутировавших цветов.       Она замерла на пороге, впитывая этот хаос. В Убежище 33 всё пахло стерильностью: фильтры, антисептик, чистый кислород, не знавший дождя. Учебные голограммы не говорили, что небо — это не потолок, а бескрайняя давящая пустота. Что ветер может быть колючим, несущим песок и память о радиационных бурях.       И люди. Их взгляды — не вежливое равнодушие соседей. Это была хищная оценка: сканирование с ног до головы, калькуляция ценности ботинок, ткани, боеспособности. Взгляд, который спрашивал не «кто ты?», а «что с тебя можно взять?».       «Выживание требует адаптации и разумного использования ресурсов», — эхом отозвался голос отца. Люси окинула взглядом улочку с покосившимися навесами, торговцев хламом, бродяг в самодельной броне. Главный ресурс здесь — не вода и не патроны. А сама возможность сделать следующий вдох. Проснуться завтра. И сохранить в этом хаосе крупицу того, что ты когда-то называл собой.       Она набрела на него случайно, у подножия горы из ржавых бочек, от которых пахло окисленной сталью и чем-то едким, вытекшим в почву десятилетия назад. Это был сгусток времени, обмотанный тряпьём. Слепой нищий. Его жестяная кружка, выщербленная и помятая, была пуста. Лицо, изборождённое картой страданий и ожогов, было обращено внутрь себя, а пустые глазницы, казалось, видели что-то, недоступное зрячим.       — Шаги… лёгкие. Призрачные. Ступаешь не по земле, а по памяти о полу. Из того, другого мира.       Люси вздрогнула, застигнутая этим голосом из темноты.       — Ты красавица. Всегда… в конце пути… красавица ищет чудовище. — Он, кряхтя, поправился, и тряпье зашуршало. — Ибо только чудовище знает цену красоте в этом аду. Знает, как её… упаковать. И сохранить.       Последние слова прозвучали не как пророчество, а как констатация простого, ужасного факта. Люси сглотнула комок, который вдруг стал колючим, как стекловата.       — Я… я ищу дорогу. В Убежище 33. Вы не слышали?       Слепой лишь закачался, начав бормотать что-то бессвязное о «запечатанных дверях» и «поющих под землёй призраках». Его разум давно ушёл в иные, ещё более мрачные пустоши.       Люси спрашивала у других, но ответы были как струи ледяной воды: короткие, отрывистые, полные подозрения. Либо просто пожимали плечами — на поверхности у каждого своя забота, и чужая Убежище к ним не относится.       И тогда к ней подошёл он.       Мужчина с лицом, которое пыталось быть приветливым, но получалось лишь оскалом. Глаза, мелкие и быстрые, как тараканы, бегали по её новенькому, слишком синему комбинезону Убежища, по чистым рукам, по лицу, не тронутому ветром.       — Убежище 33? — свистнул он. — Да я мимо его лазейки на озеро Радиационных Карпов хожу! Рядом. Но сам путь, конфетка… — Он сделал драматическую паузу, понизив голос до конспиративного шёпота. — Там и дикие звери, и ловушки рейдеров. Без проводника — верная смерть. Я как раз помогаю… страждущим. За скромную плату, разумеется.       Его взгляд, скользнув по её явно пустым карманам, не потух. Улыбка растянулась ещё шире, обнажив жёлтые зубы.       — …Или, вижу, ты не при деньгах. Что ж, за добрую компанию в пути я тоже проведу. Со скидкой.       В её голове, отформатированной логикой Убежища, сработало простое уравнение: «Говорит чётко, знает номер. Значит, говорит правду». Голый инстинкт, шипящий где-то в подкорке, был задавлен грузом коктейля из оптимизма, наивности и нужды. Люси кивнула.       Он привёл её к полуразрушенному домику на окраине, где пустоши уже начинали поглощать остатки цивилизации. Запах внутри ударил по ноздрям — густой, сладковатый, как разлагающееся мясо, приправленное плесенью и мочой. Ловушка.       — Ну что, ангелочек из холодного рая, — его голос сбросил личину, став густым, влажным, липким, как машинное масло. Тело, вдруг ставшее монолитно-тяжёлым, заблокировало единственный выход. Дверь с тихим скрипом захлопнулась. — Ты такая… чистая. Не воняешь страхом. Не пахнешь потом и гнилью. Это редкостный товар. Я подумал — не зря же судьба кидает такой подарок в мои объятия. А дары судьбы нужно… принимать.       Ледяной штырь страха пронзил Люси насквозь. Она отпрянула, столкнувшись со скрипучим столом, заваленным хламом.       — Нет… подождите, я… пожалуйста…       — «Пожалуйста»? — он фыркнул, сделав шаг вперёд. В его руке блеснул тусклый металл импровизированного ножа. — О, это моё самое любимое слово. Оно такое… многообещающее.       И тогда проснулся древний, вбитый в геном инстинкт зверя, загнанного в угол. Она рванула не к нему и не к двери. Она бросилась к окну, задвинутому на засов. С паническим криком дёрнула щеколду. Рама распахнулась, и она ринулась в проём, чувствуя, как ткань комбинезона рвётся, зацепившись за гвоздь. Боли не было — только леденящий ветер свободы.       Её ноги ударились о щебень, и она побежала. Не оглядываясь. В спину ей бился его вопль:       — Стой, сука! Я тебя найду!       Она вылетела на пыльную улицу, спотыкаясь о собственную панику. Сердце колотилось о рёбра, как пленник о дверь камеры. И врезалась во что-то твёрдое, неподатливое, словно в стену из старой кожи и кованого металла. Запах ударил в нос сильнее удара: едкая гарь пороха, вековая пыль Пустошей и странная химическая горечь, будто от формалина со ржавчиной.       Она отшатнулась. Перед ней стоял тот самый Гуль. Кожа, похожая на выветренный пергамент, была стянута в вечную гримасу, но сейчас в ней читалось нечто большее, чем равнодушие. Взгляд, полный раздражения и усталой ярости, скользнул по её перекошенному страхом лицу, по порванному комбезу, а затем — поверх её головы, туда, откуда, ругаясь, вывалился её «проводник».       — Эй, чмо засохшее! — проревел тот, судорожно выдёргивая из-за пояса кривую железку, с грехом пополам напоминающую пистолет. — Это моя девчонка! Ищи себе другую и съёбывай, пока я тебя к твоим богам не отправил!       Гуль не пошевелился. Он стоял, как облупленная статуя. И когда заговорил, голос прозвучал сухо, мёртво и чётко, как скрип ножа о точильный камень:       — Девчонка твоя, а почему-то драпает от тебя. Хреновый из тебя охотник. Или с потенцией проблемы. Лучше окажи услугу: скажи, где Дон Педро.       «Проводник» вытаращил глаза, его лицо выражало такую искреннюю, обезьянью недоумевающую злость, что это было почти комично.       — Ты издеваешься?! — взвыл он, тряся самопалом. — Я же сказал, пиздуй отсюда! Девчонка моя!       Он взвёл курок с громким, угрожающим щелчком. Звук замер в пыльном воздухе.       В этот момент с крыши соседнего, покосившегося трейлера раздался единственный, идеально чёткий выстрел.       На лбу у «проводника» расцвела маленькая, аккуратная алая роза. Выражение сменилось с ярости на глубочайшее, почти детское удивление. Он потрогал пальцем дырочку, как бы проверяя, его ли это лоб. Затем, беззвучно, рухнул лицом в пыль.       Люси, застывшая в ужасе, метнула взгляд по сторонам. Гуль оглянулся и увидел в проёме окна второго этажа знакомое андрогинное лицо с холодными, оценивающими глазами. Тильда. Лёгкий дымок от ствола, почти невидимый в сухом воздухе. Потом ставня с глухим стуком захлопнулась, будто ничего и не было. Работа сделана. Гуль вспомнил, как на прошлой их встрече она говорила, что мечтает найти того, кто изнасиловал её подругу, и всадить ему пулю в череп. Как же вовремя и удобно, чёрт возьми.       Выстрел и труп, как и положено в Серенити-Тауне, вызвали проблему. Сбежавшиеся жители смотрели не с испугом, а с нахмуренным раздражением. Ещё одна глупая смерть. Ещё один повод для конфликта. Ещё одна головная боль.       — Это они! — просипел мужчина в испачканном маслом фартуке, тыча грязным пальцем в Гуля и Люси. — Чужаки! Принесли смерть на наш порог! Опять!       Люси, дрожа от страха и непонимания, попыталась найти слова.       — Он… он хотел… изнасиловать меня, убить! — выдохнула она, и голос предательски сорвался. — Я убегала!       На неё уставилась женщина с высушенным, перекошенным лицом. Она скрестила руки, и в её глазах не было ни капли сострадания.       — И что? — спросила она плоским тоном. — Теперь у нас труп. И его кореша из рейдерской банды «Щипцов» скоро будут здесь, с вопросами и пушками. Знаешь, что такое война кланов в посёлке, девочка? Убирайтесь. Оба. Пока ваши кишки не стали украшением этой улицы.       Гуль издал низкое, продолжительное шипение, словно звук выходящего из баллона газа. Рука в перчатке сжала рукоять огромного ножа у пояса. Но его глаза, блестящие в тёмных глазницах, быстро оценили толпу — десяток пар злобных, вооружённых глаз. Даже он не был самоубийцей.       Он резко, почти с яростью, развернулся. Рука вонзилась в предплечье Люси, сжав его как тиски. Боль заставила её вскрикнуть.       — Ай! Отпустите!       — Заткнись и иди, если хочешь, чтобы твои следующие слова не были предсмертным хрипом, — прошипел он. В голосе не было угрозы, только констатация факта.       И он потащил её за собой, прочь от хижин, прочь от злобных взглядов и проклятий, в открывающиеся перед ними безжалостные, бескрайние просторы Пустошей, которые, как выяснилось, были полны не только монстров, но и тех, кто был гораздо, гораздо хуже.       

3.

      Укрытием им послужил остов старого школьного автобуса, вывернутый наизнанку каким-то забытым катаклизмом. Здесь, за воротами Серенити-тауна, пахло только пылью, смертью и свободой, которая оказалась страшнее любой тюрьмы.       Гуль резко отпустил её руку. Люси, потирая онемевшее предплечье с проступающими синяками, отступила на шаг. Он повернулся к ней, и в его позе читалось такое сдержанное, концентрированное бешенство, что казалось — воздух вокруг трещит от статики.       — Ты шла по моим следам? — В его голосе не было крика — только лезвие, которое точили каждым словом. — Розовый кусок мяса выпал из банки и попёр прямиком в мясорубку. И втянул меня в эту мелодраму. Теперь каждый на этой помойке запомнил мою рожу — и продаст её за банку тушёнки.       — Мне было страшно! — выпалила Люси, и предательские слёзы, жгучие и солёные, прорвали плотину. — Я одна! Простите… Но… проведите меня. До Убежища 33. Пожалуйста. Я больше… я никого не знаю.       — О, да, конечно! Пожалуйста! С огромным, блядь, удовольствием! — Он изобразил театральный, язвительный поклон, прозвучавший как насмешка. — Нет уж. Свою повинность нянькой для неадаптированных я уже отбыл. Ты влезла в дерьмо по уши — захлебнись в нём с достоинством. Или высохни на солнце. Мне, в широком спектре вселенского безразличия, совершенно похуй.       — Оки-доки. Я сама дойду! — крикнула она в ответ, и внезапный всплеск обиды и юношеского упрямства на миг пересилил страх. — Мой отец найдёт меня! Он найдёт в любом случае, ты не понимаешь!       Гуль замер. Не двигался. Потом из его горла вырвался звук, похожий на короткий, сухой треск ломающихся на морозе костей.       — Твой… папа? — Он повторил слово, словно пробуя на вкус странный, несъедобный мутафрукт. — И что он сделает? Разошлёт дипломатических синтов с ультиматумами? Устроит выставку твоих рисунков, чтобы похититель растрогался? Ты не умеешь зажечь костёр, не отравившись дымом. Твой «папа» для законов этой земли — нулевая величина.       — Он сделает ВСЁ! — пылко, с отчаянием последней веры выкрикнула Люси, цепляясь за этот призрачный якорь. — Иначе он не был бы Смотрителем Убежища!       Слово повисло в воздухе тяжёлой, ощутимой гирей. Вся показная ярость будто схлынула с Гуля. Его лицо стало непроницаемой маской, а глаза, сузившись, уставились на неё с пристальным, почти физическим вниманием хищника, учуявшего не кровь, а возможность.       — Смотритель… — произнёс он нараспев, выжимая из слова каждый скрытый смысл. — Значит, у него есть доступ. К терминалу. К чертежам. К архивам. Он знает, что было в других банках? Протоколы «Vault-Tec»? Координаты научных центров? Места, где могли сохраниться… криокапсулы?       Люси, опомнившись, отступила ещё на шаг. Она почувствовала, что совершила ошибку куда страшнее, чем побег из логова проводника. Но было поздно.       — Он… у него есть каналы. Если что-то очень нужно, он может узнать.       Гуль медленно запрокинул голову, взгляд утонул в багровеющих, ядовитых прожилках заката. В его мозгу, выжженном радиацией и временем, шестерёнки завертелись с холодной, безэмоциональной скоростью. Путь до «Оазиса Генезис» лежал как раз через сектор, где по старым, полустёршимся картам должно было быть Убежище 33. Прямо по пути.       Он снова посмотрел на неё. Теперь взгляд был иным. Не на обузу. На актив. Хрупкий, раздражающий, сентиментальный актив.       — Ладно, — отрезал он резко, без предисловий. — Слушай условия. Второго предложения не будет. Я — твой живой щит и компас до порога родного аквариума. Я веду, прикрываю, делюсь водой, которая дороже твоей жизни, и, что важнее, учу не вестись на первую улыбку, полную гнилых зубов. Ты — мой вьючный брамин. Несёшь мой хабар, чистишь стволы, стоишь на часах, пока я сплю, и не засыпаешь, ибо иначе проснёшься в желудке ночного охотника. А когда мы придём, твой папочка-Смотритель открывает для меня все, абсолютно все шлюзы данных. Всё, что он знает про другие Убежища, секретные объекты и склады с довоенным технохламом. Всё. Ты — живая расписка. Согласна?       Люси смотрела на него — на это живое воплощение эгоизма и цинизма Пустоши, который минуту назад готов был бросить её на съедение псам. Она обернулась, взглянула на уродливые силуэты Серенити-Тауна, на дорогу, теряющуюся в сгущающихся сумерках, полных незнакомых звуков. Выбора, в её новой системе координат, не существовало. Только он. Только это чудовище.       Она сделала глубокий, дрожащий вдох, выпрямила спину, смахнула последнюю слезу тыльной стороной ладони и кивнула.       — Оки-доки.       — Вот и умница, — произнёс он без малейшего намёка на одобрение, констатируя факт. — Первый урок выживания начинается сейчас: никогда не доверяй слепым, которые видят тебя насквозь. А теперь подбери свою жалкую, изнеженную розовую задницу. Нам нужно исчезнуть до наступления настоящей темноты, когда выходят на прогулку твари, перед которыми рейдеры — болонки. И да… — Он с силой швырнул ей свой потрёпанный рюкзак. Тот ударил ей в живот, выбив воздух, и придавил её к земле, к реальности, к этому миру, где она теперь не гостья, а житель. Когда она с трудом взяла рюкзак, он на секунду задержал взгляд на том, как она сгибается под тяжестью. И отвел глаза. Быстро. Почти незаметно.       — Неси. Это и есть твой пропуск в реальный мир, принцесса. Добро пожаловать в Paradise City.