Fallout - Рай под пеплом

      

Глава 4. Слабые места

             Лейтмотив: The Heavy - Short Change Hero              

1.

      Путь лежал через высохшее русло реки — раскалённый, потрескавшийся шрам на теле земли. Воздух над ним колыхался от зноя, растворяя очертания дальних скал. Гуль двигался впереди, и его выгоревшая куртка и запылённые сапоги сливались с песком и камнем, делая его неотъемлемой, опасной частью этой пустоши.       За ним, спотыкаясь о каждый невидимый камень и волоча по щебню нелепо огромный рюкзак, брела Люси. В её неловко сжатых руках была её главная обуза и гордость — древняя охотничья винтовка из дикого Запада, чья ложа была стянута изолентой, словно её пытались склеить после катастрофы.       — Эй, Убеженка, — его голос, сиплый и сухой, как этот песок, ударил её. — Швырнешь стволом в пыль — будешь чистить зубочисткой. И своим розовым язычком. Будешь лизать, пока не заблестит.       — Меня зовут Люси, — поправила она, пытаясь вложить в слова хотя бы тень достоинства.       — Ладно. Принцесса Люси из замка Хрустальных Небес. Теперь сделай одолжение всему живому — заткни хлебало и смотри под ноги. Здесь всё кусается.       Он резко развернулся и одним движением вырвал у неё винтовку, будто отнимал игрушку у ребёнка. В его руках она внезапно превратилась в угрожающую, функциональную вещь.       — Заряжай, — скомандовал он. — И быстро. Первое правило?       Люси заморгала, мозг лихорадочно перебирал смутные воспоминания из книг:       — Убедиться, что... оружие не заряжено?       — Не-а, — его губы растянулись в саркастической ухмылке. — Первое правило — не хватай то, в чём не шаришь. Ты его уже блистательно провалила. Второе: палец ляжет на спуск только когда цель в прицеле, и ты готова её превратить в воспоминание. Третье: каждый патрон здесь дороже твоих больших прекрасных глаз. Потратишь впустую — следующий будешь ловить зубами. Уловили суть, Ваше Высочество?       — Уловила, — прошипела она, чувствуя, как ярость и унижение разогревают её щёки сильнее самого солнца.       Он показал ей всё: как вжимать приклад в плечо, чтобы не получить отдачей в челюсть, как задерживать дыхание в момент выстрела, чтобы мир замер. Его объяснения были жёсткими, безликими, как техпаспорт на механизм для убийства. Он стоял сзади, поправляя её неверную стойку резкими, почти грубыми толчками локтем, но при этом тщательно, нарочито избегая любого другого контакта. Казалось, не только её неопытность раздражала его, но и сама её человеческая теплота, этот биологический факт жизни, был ему физически неприятен в этом рухнувшем мире.       Тишину разорвал крик — отчаянный, короткий, человеческий вопль, мгновенно придавленный гулким ударом выстрела и низким, похожим на скрежет камней, рычанием. Звуки, рождённые за ближайшим холмом, прокатились по щебню, заставив Люси вздрогнуть всем телом.       — Кто-то в беде! – она сбросила рюкзак, достала из него 10-мм пистолет и уже рванула. Но рука Гуля, быстрая и цепкая, как удав, схватила её за локоть, останавливая первый импульсивный шаг.       — Нет уж! Это кто-то уже стал проблемой. Идиот, который забыл, что в Пустоши нужно молчать. Идём.       Он потянул её за собой, но Люси вырвалась, сила её порыва удивила даже её саму.       — Мы можем помочь! Мы обязаны помочь!       Его глаза, узкие щели на загорелом лице, мельком метнули на неё взгляд, полный чистого, неразбавленного презрения.       — Стой! В нашей сделке про «спасение кого попало» ни слова не было. Только доставка. Блять.       Она уже не слушала, её ноги, забыв про усталость, несли её вверх по каменистому склону, под аккомпанемент его сдавленной ругани у неё за спиной. За холмом открылась картина, вырванная из самого кошмарного сна. На крошечной, выжженной поляне лежало обезображенное тело в лохмотьях караванщика. Над ним, запрокинув морду к небу, стоял яо-гай. Медведь-мутант был размером с небольшой грузовик, его шкура бугрилась гноящимися, сине-багровыми нарывами, а запах гнили и крови висел в воздухе плотной пеленой. Рядом, отчаянно и безумно лая, металась немецкая овчарка, пытаясь вцепиться в могучую, покрытую струпьями лапу. Зверь, не глядя, с размаху ударил её, и собака с визгом отлетела в колючие кусты.       Разум Люси отключился, а вместо него подключился только жгучий, праведный порыв. Она вскинула тот самый пистолет, неуклюжий и тяжелый в её руке, и, зажмурившись, нажала на спуск. Грохот оглушил её. Пуля чиркнула по толстой шкуре на плече монстра, высекла сноп искр и с воем улетела в скалы. Эффект был лишь один — огромная голова медленно развернулась. Крошечные, затуманенные безумием глазки нашли её в пространстве. Рёв, от которого задрожала земля и сжались внутренности, вырвался из его пасти. И чудовищная туша, ломая кусты и поднимая тучи пыли, рванула на неё.       Люси застыла. Ноги стали ватными, мир сузился до приближающейся стены гнилого мяса и когтей. В висках стучало, в ушах звенело. И тогда он появился. Будто тень, оторвавшаяся от земли, Гуль вырос сбоку. Он сделал три резких, почти танцевальных шага в сторону, ловя угол зрения чудовища.       — Эй, туша из говна! — крикнул он негромко, но ясно.       Яо-гай, завидев новую цель, с рычанием качнулся в его сторону. В этот миг Гуль рванул вперёд, для короткого, смертельного броска. В его руке блеснуло лезвие длинного охотничьего ножа. Он не стал бить в корпус — он метнулся к основанию черепа, к одному из особенно крупных, сочащихся желтизной нарывов. Лезвие вошло глубоко и беззвучно. Медведь-мутант замер, потом странно всхлипнув, закачался и рухнул набок, едва не придавив Люси.       Гуль взглянул на неё, стремительно подошёл и схватил за грудки комбинезона. Его лицо было перекошено яростью.       — Отныне тебе даже дышать запрещено без моего разрешения!       Он оттолкнул её так, что она едва устояла на ногах — хорошо ещё, что рюкзак валялся в стороне и не тянул назад.       Наступила тишина, оглушительная после недавнего ада. Её нарушало только тяжёлое, ровное дыхание Гуля и её собственные судорожные всхлипы. Он стоял над тушей, вытирая нож о шкуру зверя.       — Дура! Идиотка! Тупая изнеженная самоубийца! — начал он. В тихом голосе клокотала такая ледяная, сконцентрированная ярость, что стало страшнее. — Ты видела этого баклана? Ты подумала, что твоя детская пукалка его хоть как-то озадачит? Ты не помогла. Ты подала ему, в его последние секунды жизни, горячую, глупую закуску. Своей персоной. Твой мёртвый караванщик, — он кивнул на тело, — тебе за это спасибо не скажет.       — Я… я не могла просто стоять! — выпалила она, содрогаясь от адреналина и обиды. — Людям надо помогать, иначе мы не лучше этих тварей!       — Ты про эту хуйню, которая называется «Золотое правило»? Забудь. Его здесь стёрли в пыль. Здесь есть только одно правило — ищи слабое место, — он говорил строго, как учитель. — У каждой твари, у каждой ловушки, у каждой ситуации. У яо-гая — гниющие дыры в шкуре и тонкая кость у основания черепа. У рейдера — жадность и тупость. У тебя, — он ткнул пальцем в её сторону, не подходя ближе, — твоё розовое, пушистое, готовое разорваться от сострадания сердце. Научись искать слабые места в других и прятать своё. Или твоим слабым местом станет горлышко. А теперь, — он бросил к её ногам окровавленный, но чистый нож, — практика. Мясо ещё держит тепло. Это теперь наш ужин. Начинай!       С отвращением, подступающим к горлу, но и с упрямым, огненным желанием доказать что-то ему, а может, и самой себе, Люси опустилась на колени. Это была ее первая разделка. Она пробовала впервые работать ножом в диких условиях, превозмогая свои собственные чувства тошноты и едкие комментарии Гуля, наподобие «Ты кожу режешь или массаж делаешь?», «Внутренности не выкидывай, если голодать захочешь — будешь знать, где искать деликатесы» и так далее.       Когда спустя долгий час всё было закончено, они уже собирались уходить, смертельно уставшие и пропахшие смертью, из кустов, пошатываясь, вышла собака. Она прихрамывала, один бок был в ссадинах, но она подошла прямо к Люси и, нерешительно, ткнулась холодным носом в её окровавленную ладонь, издав тихий, жалостливый звук.       Сердце Люси ёкнуло.       — Смотри… Она жива.       — Пиздато. Теперь у нас есть живой, хромой и, судя по всему, сентиментальный свидетель нашего сегодняшнего идиотизма. Просто охуенная находка.       — Она может быть полезной! Может чуять опасность, предупреждать…       — А также выть по ночам, привлекать всякую падаль и сожрать последние наши галеты. Бремя, а не помощь.       Люси опустилась перед собакой на одно колено, осторожно погладила её за ухом. Пёс прикрыл глаза, доверчиво наклонив голову.       — Она остаётся с нами. Она теперь часть команды. Ей нужно имя.       Гуль, наблюдавший за этой сценой с выражением человека, наблюдающего за особенно глупым спектаклем, только фыркнул:       — Имя? Давай, прояви свою креативность. «Спасатель». «Жертва». «Добыча». Или просто — Псина. Идём уже, солнце садится, а я не хочу ночевать рядом с этой скотобойней.       

2.

      Они шли молча, но тишина между ними уже не была натянутой, как тетива. Она стала густой, усталой — как воздух перед грозой, тяжёлый от невысказанного и вынужденного союзничества. Вечер затянул Пустошь в лилово-сизый полог, и Гуль, найдя полуразрушенный навес у скалы, кивком указал на место для привала.       Костер разгорался неохотно, пожирая сухие корни, которые наковыряла Псина. Огонь отбрасывал нервные тени на их лица. Люси, осторожно поворачивая на импровизированном вертеле полоски мяса яо-гая, не выдержала:       — А где вы всему этому научились? Вот этому... — она сделала неловкий жест, включавший в себя и убийство мутанта, и холодную ярость, и умение читать пейзаж, как открытую книгу.       Гуль раскладывал перед собой патроны, сортируя их по типу, возрасту и состоянию — как коллекционер разбирает марки. Буркнул, не отвлекаясь:       — Проходил курсы. Школа называлась «Война». Потом был продвинутый уровень — «Ад». Дипломов не выдавали. Выживание — вот и весь сертификат.       — А до этого? — не унималась Люси, чувствуя, как тепло огня размягчает её осторожность. — Кем вы были? Инженером? Солдатом? Учителем?       Его пальцы, перебирающие латунные гильзы, замерли на долю секунды. Казалось, даже тень на его лице остановилась.       — До этого я был никем, кого имеет смысл вспоминать. Призраком с просроченными мечтами. Следом, стёртым бомбами.       Люси отломила кусок уже готового мяса и принялась жевать. Оно было жёстким, волокнистым, с глубоким дымным привкусом и ноткой чего-то горького — то ли радиации, то ли самой отчаянной жизни этого существа. Она поморщилась.       — О, да, — тут же отозвался Гуль, не глядя на неё. — Гастрономический шок? Это тебе не розовые зефирки из твоего стерильного аквариума. Не парься: желудок или смирится, или вышвырнет всё обратно. Естественный отбор на микроуровне.       — У нас были не только зефирки! — вспыхнула Люси, снова почувствовав себя той глупой девочкой. — Были синтетические протеиновые пасты, витаминизированные батончики, гидропонные овощи... даже праздничный торт из желе раз в год!       — Звучит восхитительно. Настоящий пир во время блядской чумы. Точнее, под чумой, в бетонной скорлупе. Поздравляю. Вы ели будущее, пока снаружи настоящее гнило.       Она сжала губы, отломила ещё один, меньший кусок и, пригнувшись, протянула его Псине. Та жадно, но осторожно взяла мясо с ладони, виляя обрубком хвоста.       Гуль это увидел. Его бровь поползла вверх.       — Серьёзно? Ты отдаёшь наш ужин, который я, рискуя получить лапищей по черепушке, добыл, существу, что и жука с крысой найдёт? Ради чего? Чтобы она тебя чуть сильнее любила?       — Она ранена и голодна! — Люси обернулась к нему, и в её глазах вспыхнул тот самый непотопляемый огонёк. — И это просто... правильно. Помогать тем, кто слабее. Золотое правило.       Гуль громко, с преувеличенной театральностью фыркнул. Он отложил патроны, достал из рюкзака помятую банку со стёршейся этикеткой — «Свинина с бобами, армейский запас» — и вскрыл её перочинным ножом.       — Золотое правило. Класс. Напиши его на листочке и приклей на лоб следующему рейдеру. Посмотрим, оценит ли он твою щедрость так же, как Псина. А я, — он отправил в рот полную ложку тушёнки, — предпочту свинину. Она, по крайней мере, не смотрит на меня преданными глазами в ожидании подачки.       Они доели в тишине, нарушаемой только потрескиванием огня и чавканьем Псины. Гуль методично засыпал костёр песком, убивая последние угли.       — Вставай. Ночевать здесь — глупо, слишком ровная и открытая местность. По картам, неподалёку должны быть развалины деревни. С крышей, вероятно. Или с тем, что от неё осталось.       

3.

      Они двинулись в ночь. Лунный свет, холодный и обманчивый, заливал Пустошь, превращая её в море серебряных теней и чёрных провалов. Чтобы заглушить настораживающий вой вдалеке и скрип неизвестно чего под ногами, Люси заговорила, на этот раз тише, будто боялась спугнуть хрупкое перемирие.       Она рассказывала об Убежище. О бесконечных циклах искусственного света, о библиотеке с книгами, о системе очистки воздуха и воды. О детстве в безопасных, окрашенных в мягкие тона коридорах, о друзьях, и о папе.       Гуль шёл впереди, его собранная фигура маячила в полумраке, словно призрак. Он почти не перебивал.       — Общественные собрания для обсуждения морального климата? Очаровательно. А когда у кого-то заканчивались заслуги на лишний душ, тоже голосовали? Или просто отключали воду?       — У нас была система поощрений за социально полезный труд...       — Ага. То есть тот, кто мыл сортиры, получал меньше «поощрений», чем тот, кто сидел за терминалом и переписывал устав? Прелести блядского капитализма, сука.       Тишина сгустилась настолько, что Люси услышала стук собственного сердца. Чтобы заглушить его, она затараторила о системе вентиляции.       — Воздух там пах… ничем, — споткнувшись о невидимый камень, выдавила она. Псина тут же ткнулась носом в её ладонь, будто поддерживая. — Абсолютной стерильностью. Его обеззараживали, ионизировали, ароматизировали лёгким запахом… ну, «свежести». Как чистый лист бумаги. Ни пыли, ни запаха земли, ни… ни этой горечи, что сейчас в воздухе.       — Завидую, — пробурчал Гуль, не оборачиваясь. — Мои лёгкие всю жизнь дышат богатым букетом: пыль, порох, гниль, радиационная пыльца. Твои же так и остались девственными. Жалко их.       Люси сделала вид, что не расслышала.       — У нас были огромные вертикальные фермы. Мы выращивали листовой салат, который на вкус был как… как хрустящая вода. И дрожжевые бифштексы. Их текстуру программировали. Можно было выбрать «нежную, с прожилками» или «плотную, как у говядины XII века».       — Фантастика, — его голос донёсся из темноты, плоский и безжизненный. — Цивилизация, которая пала, но успела изобрести искусственную котлету. Надеюсь, заслужили благодарность потомков.       — А ещё у нас были общественные праздники, — продолжала Люси, уже больше для себя. — День Очищения Водных Систем. Мы, дети, рисовали плакаты с каплями воды. Победителю давали дополнительный час в виртуальной зоне отдыха. У Чета… у моего кузена, всегда были самые яркие плакаты. Он умел смешивать синтетические краски.       Она замолчала, поймав себя на этом имени, выскользнувшем так легко. Гуль не прокомментировал. Он просто шёл, и его молчание вдруг показалось опаснее любых насмешек.       — Мы с Четом выросли вместе, — начала она снова, тише. — Наши каюты были на одном уровне. Мы вместе ходили на уроки «Социальной адаптации», вместе играли в голо-лабиринтах. Он знал все тайные технические тоннели за панелями. Мы забирались туда, выключали свет и… просто слушали гул генераторов. Это было наше место. Единственное, где можно было быть не на виду у камер.       Гуль громко вздохнул, но ничего не сказал.       — Потом… это просто случилось. В четырнадцать. Как будто все в Убежище только этого и ждали. «Ах, Люси и Чет, какая милая пара, ваши генетические профили совместимы на 87%, это же так логично». Нас словно поставили на рельсы и толкнули вперёд. И мы… поехали. Держались за руки на общественных просмотрах довоенных фильмов. Обменивались сообщениями через служебные терминалы. Целовались в том самом техническом тоннеле, где пахло озоном и пластиком.       Она замялась, чувствуя, как горят щёки.       — Это было… как будто играешь роль «идеального обитателя». У тебя есть предсказуемый друг, предсказуемое будущее. Даже чувства казались… утверждёнными кем-то свыше. Потом я нашла старую книгу в архиве, на распечатке. Про любовь. Там были слова: «безумие», «буря», «костёр». А у нас было… «стабильное взаимопонимание». Как успешный рабочий протокол.       Гуль остановился так резко, что Люси едва не врезалась в него. Он медленно обернулся. В лунном свете его лицо было маской изумлённого, почти клинического отвращения.       — А ну повтори, — сказал он тихо. — У тебя был... роман с кузеном?       — Ну, да... — Люси почувствовала, как полыхает всё лицо. — Мы росли вместе, все друг друга знали... я поняла, что это ошибка, и всё прекратила.       Гуль замер, переваривая информацию. Потом раздался его короткий, сухой, лишённый всякой теплоты смех.       — «Прекратила». А причина? Он плохо целовался? Или ты высмотрела кого-то с более выгодным доступом к дефицитным пайкам? Карьерный рост через супружескую койку, так сказать? Классика жанра.       — Это не так! — выкрикнула она, но в голосе было больше стыда, чем гнева. — Это было глупо, неестественно! Мы были просто детьми в банке, где все друг на друга похожи!       — Пиздец, — растянул он слово, кивая с преувеличенным вниманием. — Жизнь под землёй, дышать переработанными пердёжами соседа и считать синтетический шпинат деликатесом — это не жизнь в убежище, а «Игра престолов» какая-то. Интриги, родственные связи, борьба за влияние в замкнутом мирке. Только без мечей, драконов и с гораздо более унылыми декорациями.       Люси удивлённо моргнула.       — «Игра престолов»? Что это?       Вопрос повис в воздухе. Гуль застыл, будто его ударили между лопаток чем-то тяжёлым и холодным. Он очень медленно повернулся к ней. Лунный свет упал ему в глаза, и в этих ореховых, обычно насмешливых глазах Люси увидела вспышку чистой, немой ярости, а под ней — щемящую, окаменевшую тоску.       — Забудь, — выдохнул он хрипло. — Старый, гнилой довоенный сериал. Про королей, которые резали друг друга за клочок земли, про семьи, что предавали из-за власти, про тупую, бессмысленную смерть в красивых костюмах. Я его ненавидел. Потому что все эти дураки на экране думали, что играют в какую-то великую игру. А на деле просто копошились в грязи, прикрываясь гербами и благородными речами.       Он сделал шаг к ней, и его тень накрыла её целиком.       — А знаешь, что самое смешное? Они хотя бы верили в свою ложь. Верили в честь, в долг, в железный трон. А сейчас? Сейчас даже этой веры нет. Никто не дерется за трон. Дерутся за банку вот этой дряни. — Он швырнул в темноту пустую банку из-под тушёнки. — Или за ящик патронов. Или просто за тень, где можно спрятаться от солнца. Режут не мечами из дамасской стали, а обломками арматуры или вот этим. — Он похлопал по рукояти ножа у пояса. — И никакой «зимы», которая всех якобы сплотит, не предвидится. Только одна ёбнутая, нескончаемая осень из радиации, пепла и воспоминаний, которые жгут изнутри сильнее любой лихорадки.       Он отвернулся резко, будто не в силах больше смотреть ни на что.       — Ладно. Концерт окончен. Вон, руины. Если повезёт, крыша не обвалится. И если у тебя ещё есть силы болтать — помолчи. Хоть минуту.       Его шаги удалялись. Люси осталась стоять, словно парализованная. «Игра престолов». Он вырвал из небытия призрак другого мира, чтобы обрисовать её собственную, такую стройную и чистую прошлую жизнь. И это сравнение било в самую точку. В памяти всплыли шёпот в столовой, резкие взлёты и падения статусов, холодные взгляды, зависть к тем, кто обитал ближе к жизненно важным системам. Это и вправду была игра. Просто вместо привычных досок — отполированные полы, а вместо фигур — люди, подчиняющиеся тихому гулу вентиляции.       Она вглядывалась в его тёмный силуэт. Этот мутант, израненный, полный ярости и язвительности, видел оба мира — тот, где правили экраны и сериалы, и этот, где властвовали когти и радиация. И в каждом распознавал одну и ту же игру на выживание, лишь с разной степенью откровенности правил. От этой мысли в её груди, согретой наивным оптимизмом, зародился крошечный, но цепкий холодок. А Гуль, казалось, нёс в себе целую ледяную пустыню, которая никогда не оттаивала.       

4.

      Заброшенный коттедж стоял в стороне от тропы, как кость, выброшенная временем на поверхность. Его каркас, вывернутый взрывной волной или просто десятилетиями запустения, был скорее намёком на жилище, чем самим жилищем. Крыша провалилась внутрь, словно размозженный череп, но две стены упрямо держались, образуя мрачный, частичный навес. Воздух вокруг был мёртвым, неподвижным, а из тёмного проёма двери тянуло холодком тления, смешанным с запахом старой древесной гнили и чем-то кислым, животным. Этой смесью в Пустоши часто пахла смерть, уже не свежая, а давно усвоенная миром.       Псина, войдя первой, замерла на пороге и издала низкое, предупреждающее рычание, уставившись вглубь черноты. Но, не уловив движения или свежего следа, лишь фыркнула и, прижав уши, уступила дорогу.       Гуль вошёл следом, и его присутствие мгновенно заполнило пространство. Он двигался не как гость, а как оккупант, с методичной, почти жестокой эффективностью. Его фонарь в левой руке вырывал из мрака клочья былой жизни: опрокинутый стул со сломанной ножкой, остов кухонного гарнитура, груду тлеющих в вечной сырости тряпок. Он всё это отшвырнул ногой, ища не сокровища, а угрозы, укрытия или, на худой конец, относительно сухой угол.       Люси, следуя за ним, пыталась смотреть иначе. Её взгляд, ещё не огрубевший до пустошного цинизма, выискивал следы человечности. Она заглянула в нишу, которая когда-то была спальней. Под грузом обвалившейся штукатурки и балок угадывались очертания кровати. Сгнившая обивка свисала клочьями. Надеясь найти хоть банку консервов, патрон, кусок чистой ткани, она опустилась на колени и полезла рукой в пыльную пасть пространства под панцирем матраса.       Её пальцы скользнули по чему-то мягкому, неестественно податливому под слоем вековой пыли. Она потянула и вытащила… плюшевого мишку. Он был серо-коричневого, землистого цвета от грязи. Одна чёрная пуговица-глаз отсутствовала. Из шва на боку вылезала жёлтая, спекшаяся вата. Игрушка безвольно обвисла в её руке, последний свидетель исчезнувшего детства.       — Смотрите, — сказала Люси почти машинально, поворачиваясь и протягивая находку Гулю, как будто показывая редкий артефакт.       Он обернулся на её голос. Луч фонаря скользнул с дробовика на предмет в её руках.       И его словно выбило. Вся его броня — сарказм, холодная расчётливость, привычная ярость — разлетелась в пыль за один ударенный молчанием миг.       Он не просто замер. Он окаменел. Скелет лица, обычно напряжённый и резкий, обвис. Глаза расширились до нездорового блеска, в них мелькнула вспышка такой первобытной, невыносимой боли, что Люси инстинктивно отпрянула. А потом свет в них просто… погас. Они уставились сквозь неё, сквозь стены, в какую-то другую реальность. Его дыхание остановилось.              Другой дом. Солнечный свет, тёплый и плотный, льётся через чистое окно, рисуя на полу пляшущего зайчика. Запах. Нетление. Сладковатый запах домашнего печенья, только что из духовки. Разбросанные на полу кубики.       «Пап, смотри! Мишка-Конг нападает на город! Р-р-р-р!»       Высокий, звонкий смех. Маленькие, липкие от варенья светло-коричневые руки подбрасывают в воздух плюшевую фигурку. Она летит, кувыркаясь, и падает прямо в луч солнца, и её коричневый мех на мгновение становится золотым…              — Гуль? — её голос прозвучал как щелчок в вакууме. Он не отреагировал. Будто его душа выскользнула из тела, оставив лишь пустую, дрожащую оболочку. — Эй! Всё в порядке?       Его сознание вернулось с физическим щелчком, с резким, судорожным вздохом, как у человека, вынырнувшего из ледяной глубины. Он резко моргнул, отвернулся, но она уже успела увидеть, как его горло сжалось в мучительном спазме, как он сглотнул, пытаясь протолкнуть обратно поднявшийся ком.       Он сделал шаг назад, будто отшатываясь от игрушки как от гремучей змеи. Потом, всё ещё не глядя ей в глаза, быстрым, почти выхватывающим движением взял мишку у неё из рук. Его пальцы, такие жёсткие и точные в обращении с оружием, на мгновение сомкнулись вокруг плюшевой лапы с неожиданной, почти отеческой осторожностью. Он повертел его, и в этом жесте было что-то от прощания. А потом сунул его обратно ей в руки, мягко, но неумолимо.       — На. Тебе виднее, что с этим делать. Может, подушкой будет. Для сладких грёз, Принцесса.       И он ушёл. Быстро, почти побежал в соседнюю комнату, оставив после себя лишь висящее в воздухе смятение и тяжёлое молчание, нарушаемое лишь её собственным стуком сердца. Люси стояла и понимала с леденящей ясностью: она только что заглянула в глубокую, кровавую трещину в его скале. И увидела там не зверя. А руины, и они были куда страшнее любого оскала.       Ночлег они устроили в наименее заваленной комнате, бывшей, судя по остаткам камина, гостиной. Люси устроилась на каркасе дивана, чьи пружины, как рёбра древнего животного, упирались ей в бок. Она укрылась найденным в доме не чистым, но теплым пледом, а плюшевого мишку, не зная зачем, прижала к груди. От него пахло пылью и тоской, но в этом был странный уют. Псина, свернувшись у ног мебели, тихо посапывала.       Гуль не лёг. Он устроился в глубоком кресле у разбитого окна, откуда контролировал и вход, и подступы к дому. Он снял шляпу и положил ее рядом, обнажая абсолютно лысую голову, на которой когда-то были волосы. Плащ он снимать не стал и даже не расстегнул верхнюю пуговицу у рубашки. Винтовка лежала у него на коленях, его ладонь покоилась на прикладе — не в готовности к стрельбе, а в необходимости тактильного контакта с единственной постоянной в его жизни.       Люси не могла уснуть. Ее взгляд был прикован к потолку, где пляшущие тени от догорающих углей в камине создавали жуткое зрелище. В голове роились вопросы: кто он на самом деле? Не просто выживший. Возможно, солдат, видевший слишком много? Или ученый, наблюдающий за провалом эксперимента?       Отец?       Это слово отозвалось в ней особенно сильно после сегодняшнего. Откуда эта всепоглощающая, саморазрушительная ярость? И эта боль, которую он носил в себе? Он был опасен, как мина, и она это чувствовала. Но после сегодняшнего, увидев призрак в его глазах, ее страх перед ним изменился. В нем появилась нотка жалости, которая, как она смутно осознавала, была для него, вероятно, самым унизительным.       А Гуль, глядя в черное, как смоль, окно, видел не ночную Пустошь с ее скрытыми опасностями. Перед его мысленным взором предстал солнечный зайчик на полированном паркете. Он слышал смех, давно унесенный радиоактивным ветром. Чувствовал на ладони тепло маленькой руки, вложившей в его пальцы плюшевую игрушку. И он с ледяной ясностью понимал: эта назойливая, нелепая, до наивности простая Убеженка, с ее открытым сердцем и глупыми вопросами, каким-то чудовищным образом начала вскрывать самые глубокие, самые тщательно скрытые раны. Она не старалась, она даже не осознавала этого. Она просто была, и этого оказалось достаточно, чтобы его внутренние стены дали трещину. Эта тихая, невольная осада была куда опаснее любой внешней угрозы и любого яо-гая.