Fallout - Рай под пеплом

Часть 1. Потерянный рай

Глава 1. Кровавый обет

Лейтмотив: Johnny Cash – Hurt 2296 год, Убежище 33

1.

      Большой зал Убежища 33 никогда не носил в себе функцию красоты - металлические стены, лишённые украшений, тусклый свет ламп дневного света, ряды скамей, отполированных поколениями жителей до матового блеска. Воздух пах озоном от старых фильтров, пылью архивных голозаписей и безжалостным формализмом. Ведь при строительстве в первую очередь учитывали функциональность и порядок при проведении важных мероприятий, но как показывала практика, зал вполне справлялся с этими функциями.       Перед рядами стульев располагались напротив друг друга два стола. За тем, который длиннее, сидели пятеро людей разного возраста в комбинезонах жителей убежища 33 ярко-синего и желтых цветов из прочного, но гибкого материала. Это были Совет ветеранов убежища, которые большую или значительную часть посвятили развитию и процветанию дома. Теперь же их задача была оценить кандидатов на звание «Образцовый житель». А напротив них, за столом, который поменьше, сидела молодая девушка лет девятнадцати, одетая также и казавшаяся артефактом, попавшим сюда случайно — настолько её облик диссонировал с утилитарной строгостью зала. Перед ней на цветном матерчатом вымпеле аккуратно прикреплены несколько значков — в том числе пять маленьких, одинаковых блестящих шевронов «Образцовый житель». Они были выстроены в идеальный ряд.       Мистер Кроуфорд, крупный бородатый мужчина в центре стола, сухопарый хранитель кадровых протоколов, откашлялся. Звук эхом раскатился по тихому залу.       — Люси Маклин, идентификационный номер 718, — его голос был плоским, как голограмма устава. — Пятый… то есть, шестой год рассмотрения вашей кандидатуры на звание Образцового жителя. Для протокола: возраст и род занятий.       Люси слегка наклонила голову. Её голос, чистый и ровный, хорошо поставленный, заполнил пространство без единого эха:       — Мне девятнадцать лет. Я — учитель истории и этики для подросткового модуля. Также выполняю обязанности ассистента архивариуса.       Он поднял на нее взгляд. Она была не просто красива — её красота казалась артефактом из другого времени, чудом сохранённым в стальной утробе Убежища. Ей 19, но в её прямой осанке и спокойном, добродушном взгляде есть что-то от зрелого человека. Её волосы цвета тёмного каштана были распущены и плавно ложились на плечи. Кожа светлая, гладкая и нежная, как фарфор — результат жизни под искусственным светом, но на щеках играл лёгкий, здоровый румянец. Большие, выразительные глаза цвета какао смотрели на жюри с умной, внимательной безмятежностью.       Кроуфорд что-то отметил на своём пип-бое.       — Стабильно. Образцово, — пробормотал он, не глядя на неё. — В отчётах была указана высокая успеваемость ваших учеников, отсутствие дисциплинарных происшествий, активное участие в социальных активностях Убежища. Как всегда. Вопросов по профессиональной деятельности нет.       Пауза повисла в воздухе, густая и неловкая. Члены Совета переглядывались, так как знали этот ритуал. Советник Чен, пожилая азиатская женщина с пронзительным взглядом, который, казалось, видел не людей, а возможные риски, сложила руки перед собой.       — Мисс Маклин, ваши заслуги, несомненно, впечатляют, — начала она, и в её тоне прозвучала лёгкая, отточенная годами кислинка. — Но позвольте задать вопрос. Как вам удаётся… поддерживать такой уровень безупречности? В ваши годы многим свойственно… отвлекаться. На личное.       «Отвлекаться». Слово повисло в воздухе, обрастая невидимыми кавычками. Все в зале понимали его истинный смысл: «Не слишком ли удобно быть идеальной дочерью Смотрителя и, по сути, Лидера Убежища? Не является ли ваша безупречность результатом… семейной привилегии?»       Люси не моргнула. Её губы средней полноты, с отчерченным «луком Купидона» тронула вежливая, отрепетированная и немного смущенная улыбка — та самая, которую она отрабатывала перед зеркалом, пока отец, давал советы с порога её комнаты.       — Дисциплина и понимание долга, миссис Чен. Именно этому я и учу на своих занятиях. История наглядно демонстрирует, что сообщества выживают благодаря порядку и личной ответственности. А этика учит нас, что индивидуальные достижения должны служить общему благу. Я просто стараюсь следовать этим принципам в повседневной жизни.       Её ответ был идеален, безупречен, и непробиваем. Она цитировала базовые постулаты Устава Убежища, словно это было её ежедневное чтиво. Кроуфорд постучал импровизированным молоточком председателя по столу, стремясь поскорее завершить формальность.       — Исчерпывающе. Как и ожидалось. — Его взгляд скользнул к пустующему креслу в конце стола, предназначенному для Смотрителя. Хэнк Маклин сегодня намеренно отсутствовал, демонстрируя дистанцию. — Учитывая безупречный послужной список и… укоренённые семейные традиции служения Убежищу, Совет ветеранов Убежища 33 не видит препятствий.       Единодушное, механическое кивание. Процедура была окончена. Шестой значок был уже практически готов. Но в этот момент Люси поймала на себе взгляд самого младшего члена Совета — Клайда, парня, который всего три года назад сидел на её уроках, и который попал в Совет, потому что вовремя сумел починить электрогенератор, лишивший половину Убежища энергии. В его глазах не было восхищения или даже одобрения. Там была усталая покорность и глубокая, спрятанная зависть к этой девушке, для которой, казалось, не существовало внутренней борьбы, сомнений или провалов. Он быстро опустил глаза, уставившись в свой пип-бой.       Лицо её оставалось каменной маской идеального спокойствия. Но она ощутила физический вес этих пяти — почти шести — металлических кружочков, когда-то ранее прикрепленных к ее груди. Они давили. Это была не просто награда. Это была клетка ожиданий, бесконечной «образцовости», пожизненного долга. И построили её не только её собственная воля и труд. Её возвёл и её отец — своей тихой, всеобъемлющей поддержкой, которая для чужих глаз легко превращалась в протекцию.       — Занесено в протокол, — голос Кроуфорда вернул её в реальность. — Люси Маклин утверждена в звании Образцового жителя Убежища 33. Поздравляю. Следующий кандидат, номер 719.       Люси встала. Совершила лёгкий, безупречный кивок в сторону стола Совета. Развернулась и ровным, размеренным шагом вышла из зала. Только оставшись одна, она поднесла пальцы к груди, проведя ими по воображаемому месту для шестого шеврона. На её лице, наконец-то свободном от взглядов, дрогнули мышцы, а в уголках рта легла не улыбка, а тень усталости. В голове мелькнул немой, едва осознанный вопрос:       «А что, если я больше не хочу быть просто образцовой?»       Вопрос, повисший в безвоздушном пространстве коридора, не получив ответа. Люси глубоко вздохнула, поправила волосы и направилась к учебному модулю, где ее ожидал урок истории.              

2.

             В учебном кабинете было несколько подростков лет четырнадцати-шестнадцати, сидящих за партами и внимательно слушающих. Люси, успевшая убрать волосы в хвост, увлеченно рассказывала тему подписания Декларации Единства. Позади нее висела доска с изображением довоенных США.       — ...и именно поэтому Декларация Единства, подписанная в Убежище 76, стала не просто документом. Она стала символом того, что даже в самых разрозненных группах можно найти общий язык, если помнить о главном — о выживании не как индивидов, а как вида. Вопросы?       Внезапно руку поднял один из подростков:       — Мисс Маклин, а если этот «общий язык» противоречит твоим личным убеждениям? Если тебе говорят забыть о чём-то... важном?       Этот вопрос заставил Люси задуматься, так как очень близко стоял к сегодняшним мыслям.       — Это... сложный этический выбор. Иногда личное жертвуют ради общего блага. Но... — Она искала слова. — Но важно помнить, почему ты это делаешь. Истинная жертва — осознанная, а не слепая.       Дверь кабинета открылась и в проеме оказался мужчина лет пятидесяти, со старившими глубокими морщинами на лице. Его волосы, некогда вероятно тёмные, теперь были седыми, коротко и практично подстриженными, с жёсткой щетиной на висках и затылке. Его тело, некогда мощное и крепкое, теперь носило отпечаток жизни, проведённой в тесных туннелях и за бумагами. Дети повернулись к вошедшему и поприветствовали:       — Здравствуйте, Смотритель Маклин.       Хэнк лишь тихо сказал:       — Простите, что вторгаюсь. Продолжайте.       — Ничего страшного. Как раз заканчиваем. — по-дочернему тепло улыбнулась Люси.       Он подождал у двери, пока она отпустит класс и подростки выбегут в коридор. Когда класс опустел, он подошел к дочери и протянул ей бутылку с Ядер-Колой.       — Твоя любимая, с минимумом сахара. Слышал, сегодня было заседание Совета. Должно быть, утомительно.       Она берёт бутылку, чувствуя исходящее от неё тепло. Он всегда приносил ей Ядер-колу после важных событий в детстве: после первых экзаменов, после неудач, после побед.       — Спасибо. — ответила Люси, делая глоток и ощущая тот самый любимый вкус газировки. — Они утвердили. Шестой год подряд.       Хэнк спросил, усевшись на край парты рядом с ней:       — Я никогда не сомневался. Хотя Чен, кажется, задавала свои каверзные вопросы?       — Стандартное: «Как удаётся быть такой идеальной?». Иногда мне кажется, они ждут, что я совершу ошибку.       — Они не ждут ошибки, солнышко. — сказал папа, кладя свою грубую руку поверх её тонких пальцев для успокоения. — Они боятся её. Твоя безупречность — это зеркало, в котором им неловко смотреть на собственные компромиссы. Держись своего курса. Ты делаешь всё правильно.       Чувствуя, как напряжение спадало, Люси вдруг вспомнила:       — А ученик спросил... о жертве личным ради общего. Что, если это личное — это правда о чём-то важном? О чём-то, что от тебя скрывают?       Хэнк не ответил, но его большой палец, который гладил её руку, замирает на долю секунды. Взгляд на миг ускользнул к доске, где помимо карты ещё светилась цитата о «выживании вида». После краткой тишины он тепло ответил, но с еле заметной ноткой закрытости, за которой что-то скрывалось:       — Правда... правда бывает разной, Люси. Есть правда факта. А есть правда последствий. Иногда вторая важнее первой. Чтобы защитить кого-то, иногда нужно... спрятать правду поглубже. Даже от самого себя. Это и есть та самая осознанная жертва.       Его слова звучали, как высшая гордость и Люси решила узнать поглубже:       — Но как жить, зная, что от тебя что-то скрывают? Маму, например...       Хэнк обнял дочку за плечи:       — Я скрываю от тебя не её, Люси. Я скрываю от тебя боль. Дыру, которую она оставила. Я храню для тебя её свет — её улыбку на голограммах, её любимые книги. А тьму, что её забрала... эту тьму я ношу сам. Это мой долг. Как отца. И как Смотрителя. Понимаешь?       Он не пытался от нее скрыть, а облачал её в одежды жертвенной отеческой любви, при этом показывая, что он тоже мучается. Люси прижалась к нему, чувствуя вину за подозрения:       — Прости, папа. Я не хотела...       — Ну что ты. — Хэнк поцеловал в макушку. — Никаких извинений. Ты задаёшь правильные вопросы. Просто... доверься мне. Я всегда на твоей стороне. Буду.       Он отпустил её, его лицо снова светилось простой, отеческой гордостью. Он забрал пустую бутылку       — Ладно, моя любимая учительница. Не засиживайся. А то Чет опять будет жаловаться, что ты слишком много работаешь.       Он исчез так же бесшумно, как и появился, оставив после себя чувство защищённости, которое теперь, парадоксально, стало ещё сильнее, но при этом было пропитано горьким привкусом сомнений. Люси осталась одна. Перед её глазами была цитата на доске: "Выживание вида превыше личных интересов". В её сознании звучали слова отца: «Правда последствий важнее правды факта». Логика была безупречна, всё казалось правильным. Но почему-то сердце сжалось от холода. Любовь отца, которую она всегда воспринимала как неприступную крепость, впервые заставила её задуматься: а не является ли она, на самом деле, тюрьмой? Какие тайны скрываются за этими стенами, возведёнными из "осознанной жертвы" и "долга"?       Она коснулась пальцем холодного шеврона "Образцового жителя" на своей груди. Её собственная жизнь, как оказалось позднее, тоже была частью этого урока. Урока о том, что самая стойкая ложь – это та, что окутана любовью.              

3.

             Перед тем как пойти к себе и заняться проверкой уроков, Люси решила поговорить об итогах дня со Стеф, своей лучшей подругой, которая хоть и занимала высокую должность ближайшего советника Смотрителя, но не лишилась своей эмпатии и умения поддержать.       Когда дверь в комнату тихо отворилась, Люси застала уютную, почти домашнюю сцену. Стеф сидела за своим рабочим терминалом, но экран был погашен. Её пышные, ослепительно-белые волосы, обычно собранные в строгий пучок, сегодня были распущены по плечам, смягчая её обычно отточенные черты. На лице — усталая, но спокойная улыбка. В серых глазах читалась некая задумчивость.       Неподалеку от нее сидел Норм, младший брат Люси. Точнее, не сидел, а полулежал на единственном свободном стуле, закинув ноги на тумбочку. Его тёмные, короткие волосы были зачесаны набок, а на лице уже пробивался тот самый юношеский пушок — тонкие усики над губой и тёмная тень на подбородке, которые он частенько забывал сбривать. В его руках вертелась какая-то сломанная печатная плата.       — ...просто нужно перепаять контакты, а не менять все платы, — доносился его голос, когда Люси вошла. — Это экономия в три квитанции минимум.       — Занеси в протокол предложений, — кивнула Стеф, и в её голосе прозвучала не начальственная сухость, а тёплая, одобрительная серьёзность. — Я его подпишу у Хэнка первым.       Они обернулись на скрип двери. Увидев Люси, Норм тут же убрал ноги с тумбочки, приняв более «приличную» позу, а Стеф расплылась в широкой, искренней улыбке.       — Ну, вот и наша звёздная ученица, — сказал Норм, но без обычной братской издёвки. В его глазах читалась лёгкая, почти гордая ухмылка.       — Поздравляю, Люси, — мягко добавила Стеф. — Шестой год. Это... впечатляет.       Норм хмыкнул, не глядя на неё, а рассматривая какую-то микросхему.       — Поздравляю, сестрёнка. Теперь ты официально в шесть раз идеальнее, чем все мы, грешные. — Но в его насмешливом тоне не было злобы, только лёгкая, братская дразнилка.       — Норм, — мягко, но с упрёком сказала Стеф, и он тут же поднял руки в знак сдачи.       — Ладно, ладно. Серьёзно, Люси, это круто. Ты заслужила. Даже если эта вся система с советами и шевронами — полный бред.       — Норм! — на этот раз в голосе Стеф прозвучала уже настоящая тревога, и она бросила быстрый взгляд на дверь.       — Что? Это же правда, — пожал плечами Норм, но замолчал, поймав её взгляд.       Молчаливый обмен между Стеф и Нормом не ускользнул от Люси. Взгляд Стеф, задержавшийся на Норме, был необычайно мягким, лишенным привычной деловитости. Норм, поймав его, смущенно уткнулся в схему, но его губы выдали мимолетную, почти незаметную улыбку. Между ними витала неловкость, но не отчуждение, а скорее переизбыток невысказанных эмоций. Дополнительным штрихом к этой картине служила помятая жестяная кружка с надписью "Норм", стоявшая на столе Стеф.       — Ты как? — спросили они хором.       — Оки-доки, — на автомате ответила Люси, однако почуяв некую фальшь, решилась на искренность. — Спасибо вам обоим. Просто... сейчас это как-то не радует. Чувствую себя не героем труда, а экспонатом под стеклом.       — Это потому, что ты им и стала, — неожиданно чётко произнес Норм, отложив схему. — Они тебя за стекло и поставили. Красиво, на видном месте, и чтобы пыль не садилась. Главное — с полки не слезай.       — Норм, — на этот раз Стеф дотронулась до его плеча легким, успокаивающим движением. — Не надо так. — Она повернулась к Люси. — Он грубиян, но... он не хочет тебя обидеть. Он прав в одном — на тебя смотрят. И это давление. Но ты справишься. Ты всегда справлялась.       Её слова были поддержкой, но в них слышалось и её собственное, горькое понимание того, каково это — быть всегда на виду, всегда под прицелом ожиданий. Люси кивнула.       — Я знаю. Просто нужно время привыкнуть к.… новой роли. Опять. — Она встала. — Ладно, не буду вам мешать. Мне ещё кипу домашних работ проверять.       — А Чет не приставал? — спросил Норм, и в его голосе зазвучала привычная, братская защита.       — Пока нет.       Норм лишь облегченно вздохнул. Стеф проводила Люси до выхода, крепко обняв её на прощание.       — Помни, я всегда рядом, если понадобится помощь, — произнесла она. В её голосе и глазах Люси уловила не просто дружеское участие, но и глубокое, пережитое понимание того одиночества, которое их объединяло.       — Удачи в борьбе с подростковыми моральными дилеммами, — передразнил Норм, уже вернувшись к своей работе.       — И не засиживайся допоздна, — добавила Стеф, подражая строгому тону Хэнка. — Усталость не лучший помощник.       Люси кивнула и вышла. Не успела она отойти далеко, как до неё донеслись тихие, тёплые слова Стеф:       — Ты всё-таки возьмёшься за это...       — Уже взялся, — так же тихо ответил Норм. — Сделаю всё, что в моих силах. Обещаю.       Их разговор звучал так, будто они обсуждали не рабочие вопросы, а что-то личное, сокровенное и значимое для них обоих. Люси улыбнулась своим мыслям и направилась в свою комнату, в очередной раз осознавая, что самые ценные уроки — о доверии, негласной поддержке и зарождающихся чувствах — не найти ни в одном учебнике её идеального мира.              

4.

             Работа с архивными терминалами поглотила Люси полностью. Цифровые сводки, голографические карты забытых локаций — всё это было настолько увлекательно, что она не заметила, как дверь в комнату бесшумно приоткрылась.       В проёме возник Чет. Парень среднего роста, с аккуратно уложенными каштановыми волосами и подтянутой, но лишённой настоящей силы фигурой спортсмена-дилетанта. Он прислонился к косяку, скрестив руки на груди в нарочито небрежной позе.       — Ну что, кузина, скучала без меня? Я так и знал, что найду тебя тут одну, за компьютером.       — Я работаю, Чет. — холодно ответила Люси, не отвлекаясь. — И тебе не помешало бы заняться делом. Папа спрашивал про диагностику гидравлики в секторе G.       — О, дядя Хэнк и без меня справится. А я вот подумал... мы слишком редко видимся. Семья же должна быть вместе, правда?       Чет протянул руку, чтобы поправить ее выбившуюся из-под хвоста непослушную прядь. Люси резко дёрнулась назад, будто от касания раскалённого металла.       — Чет. Хватит. Это не смешно и никогда не будет смешно.       — Что такое? Я же просто...       Люси перебила его, четко аргументируя:       — Мы двоюродные брат и сестра. Ты — сын брата моего отца. Ты нарушаешь мои границы. Это неприемлемо.       — Неприемлемо? — с подозрением спросил Чет. — Или просто не для тебя? Это всё из-за него, да? Из-за этого запрограммированного робота в бордовой униформе? Я видел, как вы переглядывались.       Люси замерла на долю секунды, но её лицо вскоре превратилось в каменную маску. Она аккуратно закрыла терминал и сказала пустым тоном:       — Я не знаю, о ком ты говоришь. И знать не хочу. Больше не подходи ко мне так близко. Никогда. Иначе я поговорю с отцом.       В глазах Чета закипела густая, удушающая смесь злобы и уязвлённой обиды. Он лишь резко кивнул, выдавленным сквозь зубы тоном бросив:       — Как скажешь.       Развернувшись, он вышел. Даже за толстым металлом было слышно его приглушённое, хриплое бормотание и удар кулака по стене. Люси тяжело вздохнула. Упрямство — опасный дар. Оно способно возвести такую высокую стену вокруг разума, что даже голос логики не может через неё пробиться. Чет, похоже, возвёл целую крепость, в которой продолжал надеяться на невозможное, полностью игнорируя её твёрдые «нет».       Она попыталась снова сосредоточиться на терминале, но едва пальцы коснулись клавиш, как дверь снова распахнулась. Сердце Люси на мгновение упало, но тут же взмыло вверх от внезапного, яркого всплеска радости.       В проёме стоял Максимус. Парень лет двадцати, в темно-бордовом, безупречно сидящем полевом комбинезоне Братства Стали. Его гладко выбритое лицо оттенка тёмного шоколада озаряла сдержанная, но тёплая улыбка, а стриженная ежиком голова казалось, ловила и отражала каждый луч света в тусклой комнате. На поясе, в отутюженной кобуре, покоился компактный лазерный пистолет — деталь не для устрашения, а для протокола. Паладин, присланный Старейшинами в качестве постоянного наблюдателя. И сейчас, вопреки распорядку, у него выкралось несколько драгоценных минут.       — Периметр чист, — произнёс он тихим, отчеканенным голосом, сделав шаг вперёд. — У нас есть час. Может, полтора.       Отбросив прочные перчатки, он медленно приближался. Но Люси оказалась быстрее — она буквально запрыгнула в его объятия, жадно приникая губами к его губам. Макс ответил тем же, но его поцелуй был точным, контролируемым, он задавал темп и глубину. Его руки крепко обхватили её талию, не столько лаская, сколько фиксируя её в пространстве. Но это был он, кто первым отстранился, проведя большим пальцем по её щеке:       — Ты сегодня особенно красива. Как там жители? Догадываются?       Люси взглянула него:       — Нет. Пока все тихо. Подожди… а если бы догадались?       Рука его на мгновение замерла у нее на плече:       — Тогда нам пришлось бы быть ещё осторожнее. — Взгляд его был направлен куда-то в темноту, за ее спиной. — Или… временно прекратить встречи. Ради твоей же безопасности и репутации Убежища. Миссия Братства не должна быть скомпрометирована.       Он говорил это так мягко и разумно, что это звучит как забота. Но для Люси это холодный душ, словно его первый инстинкт – это отступление.       — А наша безопасность? Наше… «мы»?       Максимус наклонился, целуя её в лоб, как ребёнка:       — Ты знаешь, что ты для меня важнее всего. Но я должен думать головой, а не только сердцем. Ради нашего будущего. Когда я получу повышение, когда мой статус в Братстве упрочится, кодекс не будет для нас помехой. Я смогу запросить тебя в качестве гражданского консультанта. Но для этого сейчас всё должно быть идеально.       Облегченно выдохнув, Люси продолжила смотреть на него завороженно:       — Знаешь, я вчера на уроке говорила о древних кодексах чести. О рыцарях. Иногда мне кажется, ты — последний настоящий рыцарь в этом мире.       — Не надо меня идеализировать, Люси. Рыцари… они сражались за идеалы. А мы в Братстве боремся за выживание человечества. Это тяжелее.       — Но ты же чист перед своим кодексом. Это и есть идеал.       Макс посмотрел на свои темные руки, покрытые царапинами:       — Кодекс… кодекс — это порядок. Структура. Он говорит тебе, что хорошо, а что плохо. Без него легко заблудиться. Легко показаться… слабым.       — Ты не слабый. — пробовала поддержать его Люси. — Ты самый сильный человек, которого я знаю.       Резко повернувшись, Макс ответил:       — Сильным меня сделало Братство. Мой командир, Верховный Старейшина Квинтус. До него… я был никем. Пылью на ботинках у старых паладинов. А теперь… теперь у меня есть шанс. Шанс стать кем-то. Не просто солдатом. А лидером. Тем, о ком пишут в сводках. Тот, кто принесёт порядок в этот хаос.       — И… я буду с тобой? — смущенная его пылкостью спросила Люси. — Когда ты станешь этим лидером?       — Конечно. — обняв ее, сказал Макс. — Ты будешь там. Ты будешь моим доказательством.       Ничего не понимая, Люси неожиданно отстранилась:       — Доказательством?       Поняв, что сказал не то, Макс подошел к ней ближе:       — Доказательством того, что даже в этой пустоши можно найти нечто чистое и ценное. Что я сражаюсь не только за металлолом и голограммы. Я сражаюсь… за будущее. За наше будущее. — он поцеловал ее в макушку. — Но для этого мне нельзя ошибаться. Ни одного промаха. Ни одной слабости. Понимаешь?       Люси не нашла что ответить. Их прервал резкий, неуверенный стук по металлической двери — не ритмичный код, а скорее случайный удар. Макс в долю секунды среагировал: его лицо замерло в маске панического страха, он РЫВКОМ отшвырнул Люси в сторону, так что она чуть пала на стоявшую рядом кровать, и выхватил пистолет, направляя его на дверь, в позе загнанного зверя.       На пороге — Хэнк. Его взгляд медленно переводился с дула пистолета на испуганное лицо дочери, затем на бледное, застывшее лицо Макса.       Вскоре Макс опустил пистолет и попробовал взять себя в руки:       — Смотритель Маклин. Я… мы… тактические карты старой крепости «Минитменов». Мисс Маклин высказывала… исторические предположения о расположении постов.       — Да, папа. Это… было важно. — выпрямилась Люси.       Хэнк не сказал ни слова, лишь посмотрел на Макса усталым взглядом. Он увидел всё: испуг паладина, выдавшую его первую реакцию — оттолкнуть Люси, чтобы спасти себя. Он медленно кивнул:       — Понятно. Деловой разговор. Подготовка к операциям имеет большое значение.       — Именно — поддержал Макс. — А теперь прошу извинить, но мне нужно уже идти. Пора доложить начальству об открытии.       — Конечно, паладин Максимус.       Паладин задержался на секунду, его глаза метались между Хэнком и Люси, ища у неё поддержки, но она смотрела в пол. Он отдал короткую, чёткую честь Хэнку и почти бесшумно, но быстро ушел, не глядя на Люси.       Дверь закрылась. Люси обернулась к отцу с лицом из страха, стыда и облегчения.       — Папа, я могу объяснить…       — Не надо, Люси. — остановил её Хэнк и уселся нам стул. Его волосы стали еще более седыми. — Объяснять нечего. Я не слепой. И я не судья. Я твой отец.       — Мы… мы просто…       — Я знаю, что вы «просто». И я видел, как он на тебя смотрит. И как ты на него. Но, дочка… Любовь не живёт в вакууме. Особенно не здесь. Особенно не с ним.       — Что ты хочешь сказать?       Хэнк лишь тихо сказал:       — Половина Убежища уже перешёптывается. Норм вчера намекнул, что «некоторые» недовольны фаворитизмом. Чет… — он поморщился. — Чет уже строчит донос в виде «заботы о безопасности». А если это дойдёт не просто до сплетен, а до Старейшин Братства Стали… — он помолчал немного. — У него будут большие проблемы. Карьерные. Может, и не только. А у нас — отзыв контракта, потеря защиты, потеря самого ценного, что у нас есть: нейтралитета и иллюзии автономии. Или еще что хуже — обеззараживание убежища. Ты играешь не только со своим сердцем. Ты играешь с огнём, который может спалить всех нас.       — Он говорит, что всё изменится! — попробовала оправдаться Люси. — Что когда он получит повышение…       — А если не получит? — резко и горько перебил её Хэнк. — Или если придётся выбирать между тобой и приказом? Между чувством и долгом перед Орденом? Ты видела его глаза, когда он услышал стук? Он был готов стрелять. В кого угодно. Я видел таких. Их идея — это их броня. А под ней… под ней бывает пустота, Люси. Или страх.       Люси молчала. Она никогда не слышала, чтобы отец говорил так цинично о Братстве, с которым сотрудничал.       — Ты… ты его ненавидишь?       — Нет. Я его боюсь. Не как человека. А как силу. Как явление. И я боюсь за тебя. Потому что ты видишь в нём рыцаря. А я вижу солдата. И солдат всегда расходный материал для своих командиров.       Он встал и подойдя к ней, положил руки на плечи.       — Я не запрещаю. Я не могу. Ты взрослая. Но я прошу… будь осторожна. Не доверяй слепо. Держи глаза открытыми. И помни — ты не одна. Убежище — это тоже твоя семья. Не ставь его на кон ради тайны, которая уже ни для кого не секрет.       Люси взглянула на него, и вдруг её выражение сменилось. Страх и обида сменяются острой, почти детективной наблюдательностью, когда она увидела что-то знакомое в его лице.       — У тебя такой вид, папа.       — Какой?       — Такой же, как когда я спрашиваю тебя о маме. Когда ты уходишь от ответов. Ты сейчас так же говорил, но не договаривал. Что ты скрываешь? Это как-то связано с мамой?       Хэнк замер, и вся его тяжелая, отцовская серьезность на секунду дает трещину. Он отвел взгляд и его голос стал монотонным, словно на автомате:       — Твоя мама, Роуз, погибла в результате несчастного случая во время проверки внешних коммуникаций. Радиационная вспышка. Её уже нет.       — Но ты никогда не говоришь как. — чуть не плача наступила Люси. — Никогда не рассказываешь детали! Почему ты не показываешь мне её записи? Ты что-то знаешь!       Хэнк лишь ответил ей тихо, словно из-за непроницаемой стеной:       — Люси. Что бы я ни сказал… её уже не вернуть. Некоторые двери лучше не открывать. Некоторые правды не лечат, а калечат. Поверь мне в этом. Я сказал всё, что мог. Думай о том, что есть. О живых. И… будь осторожна.       Он поцеловал ее в макушку, развернулся и ушел тем же путём, что и Макс. Но если Макс ушёл, как испуганный солдат, то Хэнк уходил, как старый, уставший страж, несущий груз тайны, которая, как он верил, может уничтожить всё.       Люси осталась одна в полумраке. Вместо слез на лице вылилось непонимание. Её чувства висят на волоске из-за сплетен. Её герой, возможно, трус. А её отец, единственная опора, только что признался, что лжет ей о самом важном в её жизни. Все опоры рухнули. В её глазах загорается не упрямство влюблённой девушки, а первый огонёк вызова и решимости докопаться до правды. Слишком уставшая для дальнейших размышлений, она механически направилась в ванную комнату, чтобы смыть с себя привкус лжи.              

5.

             Вскоре быт в Убежище превратился в монотонную череду дней, где рутина и сознательное избегание неприятных мыслей стали нормой. Подозрения Люси никуда не делись, они просто осели на дно её сознания, подобно тяжёлому, радиоактивному осадку. Но у неё не было ни сил, ни времени, чтобы ворошить эту муть. Начальство загрузило её дополнительными отчётами по педагогике и организацией "общественных инициатив" – от помощи пожилым с пайками до уборки в гидропонных лабораториях. Эта изнурительная, кропотливая работа поглощала каждый час, не оставляя места для опасных размышлений. Желание узнать правду о матери было тщательно упаковано и отложено в дальний уголок её внутреннего мира – "на потом".       Если не считать фонового шума тревоги, всё казалось… идеальным. Слишком идеальным, чтобы быть правдой. Разногласия с Четом утихли – он лишь изредка бросал на неё долгие, задумчивые взгляды в столовой. Макс, верный своему обещанию быть осторожным, навещал её редко, но эти короткие встречи в её комнате были для неё глотком свежего воздуха, подтверждением, что её мир ещё не полностью разрушен. Он держался отстранённо, но в его прикосновениях она чувствовала ту же потребность – и это давало ей утешение.       Эта хрупкая, как стекло, идиллия разбилась вдребезги на общем собрании. Хэнк стоял на импровизированной трибуне в главном зале и его лицо было освещено холодным светом проектора. Он говорил ровно, как всегда, но в его интонациях слышалось что-то среднее между надеждой и вынужденным решением.       — Жители Убежища 33. После долгих переговоров и взаимных проверок мы достигли исторического соглашения. Убежище 27 становится нашим стратегическим партнёром. Они делятся с нами передовыми чертежами систем фильтрации и семенным фондом устойчивых культур. Мы, в ответ, предоставляем доступ к нашим архивным техническим базам данных. Это шанс укрепить нашу безопасность и благополучие на десятилетия вперёд.       По залу прокатился одобрительный гул. Люси, взглянув на Стеф, стоявшую рядом с Хэнком, почувствовала, как её подруга вся напряглась, словно под током.       — Но любое прочное партнёрство, — продолжал Хэнк, и его взгляд на секунду задержался на Стеф, — должно быть скреплено не только договорами. Оно должно быть скреплено доверием и личными узами. В знак нашего полного доверия и как символ нового союза, наша ближайшая советница, Стефани Харпер, даёт своё согласие вступить в брак с сыном смотрителя Убежища 27, Гэри Молдавером.       Тишина, которая воцарилась, была оглушительной. Затем её взорвали нестройные аплодисменты, полные изумления и наигранного восторга. Стеф стояла, выпрямившись как струна, её лицо было бледным, но абсолютно непроницаемым, а серые глаза смотрели куда-то в пустоту.       И тут Люси увидела Норма. Он стоял у колонны в дальнем углу зала. Секунду назад он был там. А теперь… его место было пусто. Инстинкт заставил Люси двинуться. Она проскользнула мимо улыбающихся жителей, не обращая внимания на вопросы, и выбежала в коридор. Она знала, куда он побежит. В свою комнату, в свое единственное убежище.       — Норм! — Она подбежала к тяжелой гермодвери его мастерской и начала стучать. — Норм, открой! Это я, Люси!       Из-за двери не доносилось ни звука. Ни лязга инструментов, ни ругани, ни привычного гула вентиляторов — только гробовая тишина.       — Пожалуйста, открой дверь. Давай поговорим. Я знаю, что ты там!       Ответом ей был глухой, металлический щелчок магнитного замка, защёлкивающегося изнутри. Окончательный отказ.       Люси прижалась лбом к ледяной двери, и внутри неё разлился холод. Это было нечто большее, чем просто обида или потрясение. Стеф, с пустыми глазами, согласилась на брак по расчёту. А её брат, Норм, обычно такой прямолинейный и неукротимый, убежал и заперся. Он никогда не прятался – от боли или гнева мог уйти в работу, но не буквально запираться.       Значит, дело не в обычной неразделённой любви или политическом союзе. Что-то было не так, и ощущалось, как фундаментальная, опасная угроза, а не просто несправедливость.       Медленно отстранившись от двери, Люси почувствовала, как её мозг, притупленный рутиной последних недель, заработал на полную мощность. Договор. Свадьба. Панический побег Норма. Застывшее лицо Стеф.       Она повернулась и медленно пошла обратно в главный зал, где аплодисменты теперь звучали для неё как тревожный набат. Все её отложенные подозрения рухнули, и первая, леденящая мысль пронзила её: "Папа… что ты на самом деле задумал?"              

6.

             Перед большим тусклым зеркалом стояла Стеф и примеряла простое, но элегантное белое платье из перешитой довоенной ткани. Сзади стояла Люси и помогала ей застегивать молнию.       — Ты такая красивая в этом платье... Оно идеально.       — Функционально и соответствует протоколу. — ответила Стеф, поправляя складки. — Он должен оценить.       После пары секунд молчания Люси наконец задала вопрос:       — Стеф... А все-таки… Зачем? Почему ты согласилась? Ты же его почти не знаешь.       — Это стратегический союз, Люси. Мы укрепляем связи с Убежищем 27. Их гидропонные культуры более устойчивы. Их медицинское оборудование на два поколения новее. Это моя обязанность как советника — обеспечивать безопасность и развитие нашего дома.       — Не надо формальностей. — Люси заглянула ей в лицо. — Скажи мне. Как лучшей подруге.       Стеф отвела взгляд. Её идеальная маска советницы дала первую трещину. Она уселась на край кровати, шелестя платьем.       — Ты права. Это не только долг. Это ещё и.. бегство.       — От чего?       — От этой вечной комнаты с терминалами. От разговоров, которые всегда только о поставках, квотах и выживании. От тишины, когда я возвращаюсь «домой». Меня разморозили в мире, где у меня не осталось никого. Я была заморожена девочкой, а проснулась... взрослой, среди чужих. Я пыталась найти свою семью здесь. Но... у меня не получилось. Ни мужа, ни детей. Только отчёты.       — Стеф... — тихо произнесла Люси, усевшись рядом с ней, в чьих глазах наконец открылась боль.       — А потом появилась ты со своим Максимусом. И я вижу, как ты светишься. Как ты прячешь улыбку, когда думаешь о нём. Как вы украдкой переглядываетесь в коридорах. И мне... мне ещё более одиноко от этого. Потому что я помню это чувство. По книгам, по старым фильмам. Но оно прошло мимо меня, как поезд, на который я опоздала на сто лет.       Люси понимающе кивнула.       — А Норм?       Стеф вздрогнула, как будто её ткнули в незажившую рану.       — Что с ним? Он прекрасный специалист. Ценный член общины.       — Стеф. Я вижу, как ты на него смотришь. — мягко настояла Люси. — Как ты всегда знаешь, голоден ли он, или засиделся за работой. Ты первая замечаешь, когда он что-то изобретает.       Стеф поднялась с кровати и подошла к зеркалу:       — Это ерунда, Люси. Он... он ещё мальчишка. Ему семнадцать. А мне тридцать четыре. Я помню прежнюю жизнь, а он не знает, каким было молоко до Великой войны. Между нами — пропасть. Не только в возрасте. А во всём.       Здесь она на мгновение замолчала, но вскоре продолжила:       — Это просто... иллюзия. Желание видеть там что-то, чего нет. Мне кажется.       Видя, что дальше Стеф не пустит, Люси сочувственно вздохнула, подошла и обняла её за плечи, глядя на их отражение в зеркале: юную девушку и женщину, застрявшую между эпохами       — Оки-доки. Если не хочешь говорить — не надо. Просто знай... какой бы выбор ты ни делала, куда бы ты ни поехала... ты всегда будешь моей лучшей подругой. Моей сестрой. И наш дом — твой дом. Всегда.       Стеф закрыла глаза, на секунду её тело обмякло в этом объятии, она позволяет себе быть слабой. Потом глубоко вдохнула и открыла глаза. В них снова решимость, но теперь менее хрупкая.       — Спасибо. А теперь помоги мне с этой проклятой заколкой. По протоколу, волосы должны быть убраны, но я хочу, чтобы хоть одна прядь выбивалась. Пусть думают, что это не по протоколу.       Люси улыбнулась и взяла заколку. Они вернулись к приготовлениям.              

7.

             Пространство походило на логово механического зверя: повсюду лежали искорёженные детали, скелеты разобранных роботов-уборщиков и смятые чертежи, испещрённые яростными пометками. В центре этого хаоса, под мерцающей лампой, сидел Норм. Тёмные, синяко-подобные круги под глазами контрастировали с бледной кожей. Он не паял — он яростно вонзал жало паяльника в обугленную плату, будто пытался выжечь из кремния собственные мысли. Ритм его движений был резким, нервным, лишённым обычной хирургической точности.       Внезапный стук в дверь заставил его вздрогнуть. Голос сестры прозвучал приглушённо:       — Норм? Можно?       — Да-да, входи, — бросил он, не отрываясь от платы. — Только обойди тот открытый распределительный щит слева. Он сегодня чуть не спалил мне брови.       Люси уселась на ящик рядом с его столом. Она заметила, как напряжены его плечи.       — Я… насчёт Стеф. Свадьбы.       Паяльник выскользнул из его пальцев и с грохотом упал на металлический стол, отскочив и покатившись к краю. Норм не стал его ловить. Он замер, уставившись в дымящуюся плату. Когда он заговорил, его голос был глухим, лишённым каких-либо интонаций, будто он зачитывал строку из технического протокола о неисправности:       — Что насчёт? Всё же решили. Договорились. Скоро будет пир на весь мир.       — А ты… как? Что думаешь об этом всём? — аккуратно спросила Люси.       Норм медленно повернулся. В его глазах, обычно острых и живых, когда он копался в механизмах, сейчас была пустота:       — Думаю, что ей виднее. Она взрослая. Умная. Знает, что делает.       — Это не ответ на мой вопрос, и ты это знаешь. Я спрашиваю, как ты.       — Я желаю ей счастья. Искренне. Чтобы всё у неё было хорошо. В новом доме. С новым… мужем. — отстраненно ответил брат, почти проглотив последнее слово.       Тяжелое молчание опустилось, словно невидимый пресс. Люси не отрывала от него глаз, отмечая каждую деталь: напряжение в его челюстях, упорное нежелание встретиться с ней взглядом, ту лихорадочную, бесцельную активность, что заполняло пространство его мастерской. Ей стало ясно, что это не просто попытка уйти от ответа. Это проявление глубокой боли. Она не кричала, не рвалась наружу, но именно эта внутренняя, загнанная боль делала её присутствие столь ощутимым.       — Норм…       — Всё, Люси. — резко, но без злобы ответил Норм. — Ладно? Всё. Она приняла решение. Я принял её решение. Все. Тема закрыта.       В подтверждение своих слов он снова взял инструмент и принялся дальше за работу. Или сделал вид, что работает.       Люси поняла, что дальше не стоит, иначе рана брата снова вскроется. Она подошла к нему и на секунду коснулась его плеча:       — Оки-доки. Просто знай… что бы ни случилось, я тут.       Вместо ответа он лишь незаметно кивнул. Люси вышла из мастерской с горьким пониманием, что она хочет помочь, но ничего поделать нельзя. Иногда самое мудрое и самое трудное — это просто принять чужую боль и быть рядом, когда она станет невыносимой.              

8.

             Непривычные вибрации старинной, но торжественной мелодии, извлеченной из довоенных архивов, наполняли главный реакторный зал Убежища 33. Воздух был густым от запахов дрожжевого самогона, сладкого желе и едва уловимой, но настойчивой надежды.       В центре зала, под самодельной аркой из переплетенной цветной изоленты, стояла Стеф. Ее простое платье из отбеленной ткани выделялось призрачным пятном света в полумраке. Улыбка играла на ее губах, но взгляд, устремленный поверх голов гостей, был пустым и остекленевшим. Люси в ярко-желтом платье, исполняя роль подружки невесты, поправила на плече Стеф фату — кусок пожелтевшей тюли, бережно хранимый десятилетиями. Поймав руку Стеф, Люси сжала ее пальцы и ободряюще улыбнулась. Стеф ответила лишь слабым кивком, едва заметным движением ресниц.       Рядом с ней стоял Гэри, «жених». Он был аккуратно выбрит, его волосы коротко подстрижены, а в глазах горел огонек показного обожания. Его прикосновение к руке Стеф было правильным, твердым, но безжизненным, словно он выполнял заученную последовательность действий. Он обернулся к гостям, и его взгляд на мгновение встретился со взглядом его «друзей» — пятерых крепких мужчин в слишком чистой, словно не ношеной, походной одежде. Они стояли чуть поодаль, образуя невидимый периметр, и кивнули почти синхронно.       Гости — жители Убежища 33 — радовались искренне и шумно. Для многих это был первый настоящий праздник за долгие годы. Женщины плакали, глядя на невесту. Подарки были скромными, но сделанными от души: банка консервированных персиков, тщательно отполированный болт с выгравированными именами, кусок мягкой ткани для будущего ребенка, несколько бутылок Ядер-Вишни и так далее.       Норм тем временем стоял у самой дальней стены, прислонившись к холодному металлу. Его руки были сложены на груди, а взгляд, прикованный к спине Стеф, был абсолютно пустым. Только Люси, мельком взглянув на него, увидела, как он сглотнул, и как мышцы на его челюсти напряглись.       Напротив, у стола со свадебным угощением, Хэнк Маклин исполнял двойную роль — смотрителя и шаффера. Он пожимал руки, улыбался, подливал самодельного алкоголя в жестяные кружки, но его усталые проницательные глаза, постоянно метались по залу, отмечая каждое движение «гостей». Он поймал взгляд одного из них — высокого, с шрамом через бровь. Тот, словно почувствовав наблюдение, медленно поднял свою кружку в тост за смотрителя. Хэнк автоматически ответил тем же жестом, но в груди сжалось холодное, знакомое предчувствие. Просто паранойя старого человека, — отмахнулся он мысленно, вспоминая ту самую встречу.              Неделю назад состоялся тот самый разговор между ним и Убежищем 27 по нестабильной, но рабочей видеосвязи. Голографический экран мерцал, показывая троих мужчин на фоне безупречно чистого, будто музейного, коридора.       — Смотритель Леон Молдавер, — представился седовласый мужчина с мудрыми глазами. — Мы из Убежища 27. Мы слышали о вашей стойкости. Мы такие же. Выживаем, но хотим большего. Хотим строить, а не просто существовать.       Он говорил убедительно, приводя цифры урожайности, демонстрируя голограммы цветущих гидропонных плантаций. Стеф, сидевшая рядом с Хэнком, задавала острые, сухие вопросы о системах безопасности, распределении ресурсов.       — Ваша осторожность похвальна, советница, — отвечал Виктор, и в его голосе звучало неподдельное уважение. — Мы предоставим вам доступ ко всем нашим журналам. Доверие — это мост, и кто-то должен сделать первый шаг.       И тогда вперед выступил Гэри. На экране он казался моложе, застенчивее.       — Я… я потерял всю свою семью. Смотритель Леон стал мне приемным отцом, — сказал он тихо, глядя прямо на Стеф. — И я понял, что самое важное — это не просто выживать в бункере. А найти того, с кем захочешь это завтра строить. Даже если оно будет под землей.       Эти слова, простые и пронзительные, попали точно в цель. Хэнк увидел, как каменная маска Стеф дрогнула. Его собственный внутренний голос, твердящий «Проверь еще раз, это слишком хорошо, чтобы быть правдой», был заглушен голосом смотрителя, мечтавшего о союзниках в этом враждебном мире.              Громкие аплодисменты вернули Хэнка в зал. Гэри только что произнес тост — гладкий, полный правильных слов о единстве, семье и новом начале. Зал ревел от восторга. Хэнк выпил залпом свою порцию самогона, пытаясь сжечь остатки сомнений.       В этот момент Гэри, смеясь, обнял Стеф за талию и поцеловал в щеку. Она едва заметно вздрогнула, но заставила себя улыбнуться. Один из «друзей» жениха, тот самый со шрамом, ловя этот момент, обменялся быстрым, деловым взглядом со своим товарищем. Взгляд был стремительным, лишенным всякой праздничности, полным холодного расчета.       К Хэнку, пробираясь сквозь толпу, подошла Люси. Она сразу уловила тень на его лице.       — Папа, ты в порядке? — спросила она тихо, касаясь его руки.       — Всё в порядке, солнышко. Просто… шумно, — отмахнулся он, но его глаза всё ещё сканировали зал, фиксируя диссонанс между ликующими жителями и слишком собранными «гостями».       Внезапно пространство перед ними расступилось. К ним подошёл Максимус. Он сменил свой комбинезон Братства на простую, но чистую армейскую рубашку цвета хаки и поношенные, но отпаренные брюки. В этом камуфляже он выглядел ещё более чужеродно — как хищник, надевший овечью шкуру. Его поза была расслабленной, но глаза, как всегда, работали сканерами.       — Смотритель Маклин, — его голос звучал нарочито почтительно, с лёгкой театральной ноткой. — Осмелюсь ли я пригласить вашу дочь на танец? Без лишнего внимания, разумеется.       Хэнк вопросительно посмотрел на дочь. Люси, чувствуя, как сердце забилось чаще, лишь едва заметно кивнула.       — Конечно, паладин Максимус, — с лёгкой, но ощутимой прохладой в голосе ответил Хэнк. — Только… берегите её. Пол скользкий от пролитых напитков.       Едва они вышли на импровизированную танцплощадку и зазвучала медленная, статичная мелодия из довоенных архивов, рука Макса обхватила талию Люси крепко, почти властно, притягивая её ближе, чем того требовал танец.       — Видишь преимущество публичных мероприятий? — прошептал он ей на ухо. — Мы на виду у всех, и это — лучшая маскировка. Никто даже не заподозрит.       Люси не ответила. Она просто растворилась в этом моменте, позволяя редкому чувству безопасности и правоты наполнять себя. Он был здесь, с ней, рискуя ради этих нескольких минут.       Макс, не прекращая плавных, выверенных движений, провёл быстрым, оценивающим взглядом по периметру зала. Его внимание выхватило пустое место у колонны, где раньше маячила угрюмая фигура.       — А где твой… кузен с примитивными поведенческими паттернами? — спросил он с лёгким, пренебрежительным акцентом на последних словах.       — Ты про Чета? — Люси нахмурилась, в её голосе прозвучала лёгкая защитная нота. — Он здесь, наверное, где-то в тени. Подобные «фестивали семейных ценностей» — не его стихия.              А Чет стоял в тени у прохода, ведущего к вентиляционным каналам, его спина прижата к холодному металлу. Он не пил, не смеялся. Он наблюдал. Его взгляд, липкий и тяжёлый, как смола, был прикован к Люси.       Она танцевала с Максимусом. Её лицо светилось смехом, которого Чет никогда не видел, обращённым к нему. Её рука лежала на коричневом плече паладина. И каждый раз, когда Макс что-то шептал ей, челюсть Чета сжималась так, что выпирали жвалы.       Затем его взгляд сместился на самого Макса. Теперь в нём не было ни тоски, ни ревности — только холодная, тщательно сдерживаемая ненависть. Он видел безупречную выправку, уверенные движения, тот самый статус, которого ему самому так не хватало. Чет чувствовал себя карликом перед этим паладином. И эта мысль разъедала его изнутри.       — Эй, Чет. Что ты стоишь тут один, как грустный вентилятор? — раздался рядом весёлый, чуть хрипловатый голос.       К нему подошла Рина, девушка из медицинского блока. У неё были веснушки, распущенные рыжие волосы и дерзкая улыбка. Она протянула ему самодельный коктейль.       — Пойдём, у Фрэнки в углу тусовка. Есть водка, которую даже Норм одобрил бы. Скучно же тут одному киснуть.       Чет даже не повернул к ней головы. Его взгляд продолжал буравить спину Макса.       — Отвали, — бросил он сквозь зубы, голос хриплый от невысказанной злобы.       — Ой, да ладно тебе! — Рина толкнула его плечом в шутку. — Чего такой букан? Невеста что, не твоя?       Это было попадание в самое больное место. Чет резко, как от удара током, оторвался от стены и повернулся к ней. Его лицо исказила на мгновение такая голая, животная злоба, что Рина невольно отшатнулась.       — Отъебись, я сказал! Мне не до твоих дурацких тусовок!       Не дав ей опомниться, он резко шагнул к столу со спиртным и схватил с края почти полную бутылку старого виски, который выставляли только по особым случаям. Чет не налил себе в стакан. Он просто зажал горлышко бутылки в кулаке, как дубину.       Он бросил последний взгляд в сторону танцующих. Не сказав больше ни слова, он развернулся и бесшумно юркнул в тёмный проход за своей спиной, тот самый, что вёл в технические коридоры. Его фигура растворилась во мраке, унося с собой бутылку виски и тлеющую в глазах тёмную, бессильную обиду. Оставшаяся Рина пожала плечами, покрутив пальцем у виска, и направилась обратно к друзьям.              

9.

             Стеф сидела на краю кровати своей жилой комнаты, всё ещё в платье, но с распущенными волосами. Она смотрела в пустоту, её лицо — маска отрешённости. «Муж» Гэри вошел, хлопая дверью и грубо сбрасывая в сторону пиджак.       — Ну что, советница? Небось, соскучилась по настоящему мужику, а не по этим своим технарям-затворникам?       Он грубо схватил её за подбородок, заставляя посмотреть на себя и прочесть в глазах собственничество. Стеф не отвела взгляда и холодно ответила:       — Давай покончим с этим.       Это его как будто завело, и он мгновенно схватил ее, прижал к стене, задрал её бедра и начал активно работать. Стеф смотрела в потолок и старалась не кричать, дыша при этом напряженно.       После пятнадцати минут напряженной работы, Гэри встал с пола, закуривая самокрутку и застегивая ширинку.       — Да, я, конечно, подозревал, что криогенные девчонки хорошо ножками двигают. Но чтоб настолько охеренно… вообще кайф!       Он сказал это шепотом, для себя, но Стеф, услышала и встрепенулась, заподозрив неладное:       — В смысле? Ты же с Убежища сам? Или…       Он посмотрел на неё, лежащую на кровати в одном нижнем белье неподвижно, и его лицо исказила злая усмешка:       — Ёбнутая чистокровная овца из холодильника. Думала, замуж вышла? Ха. Ты — наш пропускной билет. А теперь — помеха. Но мы с братвой договорились. Никаких свидетелей. Чистенько.       Он спокойно потянулся к своему сапогу, где спрятан заточенный кусок лезвия. Стеф повернула голову и в ее глазах были ужас и ледяная ярость:       — Вы рейдеры.       — Бинго, профессорша. А теперь — спи. Убежище твоё скоро будет нашим общим.       Он навис над ней, стилет блестел в тусклом свете. Стеф не кричала. Её тело реагировало инстинктами, и она ударила его коленом в пах, со всей силы. Гэри крякнул от боли, но не отпустил оружие.       Начинается тихая, отчаянная драка. Они катались по кровати, сбив тумбочку. Стеф схватила первую попавшуюся вещь — тяжёлый стеклянный графин для воды — и ударила его по голове. Тот разбил вдребезги. Гэри, обезумев от боли и ярости, совершил отчаянный рывок.       — Ах ты падла голубокровная! – и кинул в нее нож, лежащий на столе.       Остриё описало дугу. Стеф откинулась, но слишком поздно. Режущая боль, горячая и невероятно острая, пронзила левую сторону её лица. Мир на мгновение заполнился алым туманом, затем стал полумрачным. Она поняла, что не видит левым глазом, прежде чем чувствуя хлёсткий поток крови по щеке.       Она издала низкий, животный стон и, ослеплённая болью и паникой, вцепилась в его руку со стилетом и впилась зубами в его запястье, чувствуя привкус соленой, грязной крови. Гэри крикнул, выронив нож, и ударил ее по голове, она потеряла ориентацию, но не отпустила.       Дверь распахнулась и на пороге оказался Норм - бледный, с диким взглядом, его правая рука в крови по локоть — он только что, ценой собственной раны, разобрался с одним из «гостей» в коридоре, чтобы добраться сюда и предупредить.       — Стеф, это…       Он увидел сцену: Стеф, с окровавленным, искажённым лицом, вцепившуюся в руку мужика, который замахивается на неё. В её пустой глазнице — мокрая, алая тьма.       Разум Норма отключился. Остался чистый, первобытный инстинкт защиты. Его глаза упали на миксер с длинным лезвием, стоящий в углу (его принесли для «украшения» апартаментов, как символ изобилия).       Норм одним движением выдернул вилку из розетки, схватил тяжёлую стальную болванку на длинной ручке и, не раздумывая, занес ее в голову рейдера. Удар приходится в висок с глухим, костлявым звуком. Он не кричит. Он обмякает и падает на пол, как мешок.       Тишина. Прерывистое, хриплое дыхание Норма. Стеф, тяжело дыша, прижала ладонь к пустой глазнице, кровь сочится сквозь пальцы. Она смотрела на Норма одним глазом — широко открытым, в шоке. Он смотрел на бездыханное тело, затем на свой окровавленный миксер, потом на свою окровавленную руку. Его трясло.       — Я… я убил его.       — Он… вырезал мне глаз. — пробормотала Стеф. — Мой глаз…       Их взгляды встретились. В этом ужасном моменте они увидели друг друга по-настоящему, без масок. Он видел её увечье и неотвратимую жестокость, с которой она столкнулась. Она видела его ужас, его кровь, его способность на убийство ради неё. Словно это кровавая, травмирующая связь, связавшая их.       И вдруг их лица одновременно исказились новой, ещё более страшной мыслью.       — Люси! — крикнул Норм. — Он говорил… они планировали на всех! На смотрителя… на всех!       — Хэнк! Люси! Они в зале! На празднике! Боже, Норм… у них нет шансов!       Она пробовала встать. Норм, ещё дрожа, но уже собравшись, бросил миксер и помог ей подняться. Они выбежали в коридор, оставляя за собой комнату ужаса — окровавленное брачное ложе, тело рейдера и тяжёлый миксер, навсегда изменивший их обоих.              

10.

             Люси сидела на краю кровати, успев переодеться в свой комбинезон Убежища. Она выглядела уставшей, но счастливой — Стеф вышла замуж, праздник прошёл хорошо. Макс стоял у окна-иллюминатора, смотря в чёрное стекло, за которым ничего не видно. Он нервно перебирал что-то в руке.       — Сегодня… сегодня было важно. Не только для Стеф. Это доказало, что мы можем быть вместе. Видеть друг друга. Пусть и среди людей.       — Да. — улыбнулась Люси. — И ты был героем на празднике. Даже папа был доволен, когда ты помог Кроуфорда подняться, когда он поскользнулся на браге.       Внезапно Макс повернулся и в его руке блестел небольшой, тщательно отполированный металлический значок Братства Стали. Он подвешен на прочной, но тонкой цепочке из сплава.       — Я хотел подарить тебе это. Давно.       Он подошел и по-театральному опустился на колени перед. Люси замирает вместе с сердцем. Макс повесил значок ей на шею, застегивая сзади замочек, словно наручники. Его взгляд был полон повышенной гордости, будто он ставил печать на собственность. Значок лег прохладным металлом на грудь девушки.       — Это не просто украшение. Это символ. Символ нашей связи с будущим. С силой и порядком, которые мы принесём в этот хаос.       Люси восприняла этот дар как высшую романтику. Он связывал её со своей миссией, с тем великим делом, которому служит. Она увидела в этом обещание: он видит её частью этого будущего. Она трогала значок, чувствуя его вес.       — Это… — глаза ее сияли. — Это самое красивое, что у меня есть. Я буду носить его всегда. Прямо у сердца.       — Ты — моя самая большая слабость, Люси. — сказал Макс, держа ее руки. — И моя самая большая сила. Я должен быть достоин тебя… любой ценой.       Она потянулась, чтобы поцеловать его. Их поцелуй был полон страсти и надежды. Однако со стороны Макс сжимал её плечи чуть слишком крепко, будто привязывая, а не лаская. Одна рука на её спине давила, прижимая её к себе, а другая — сжимала её затылок под хвостиком, направляя поцелуй.       Внезапно за дверью раздаются не праздничные крики, а стеклянный звон, грубые рыки, один короткий, приглушённый выстрел из энергетического пистолета. Потом — тяжёлые, неуклюжие шаги по коридору.       Макс оторвался от неё молниеносно. Вся его расслабленность исчезла. Его лицо стало маской солдата, но в глазах — не гнев героя, а паника загнанного зверя. Он схватил пистолет, который снял и положил на стол.       — Не двигайся!       Дверь распахнулась и в проёме стояли три фигуры в рваной, но практичной кожаной броне, с оружием из хлама и стволами. Это не случайные мародёры. Их движения были быстры и скоординированы. Рейдеры, те самые, что притворялись гостями на свадьбе. В глазах лидера, седого мужчины (который был «Старейшиной Молдавером»), одетого в рваную косуху — холодный расчёт и отсутствие сострадания. Он держал в руках обрез в то время, как остальные держали по бите.       — О-хо! Да у вас тут гарем? Мы-то как раз со «свадебного» банкета!       — Вы нарушаете территорию, находящуюся под защитой Братства Стали! — сказал дрожащим, но командирским голосом Макс. — Немедленно сложите оружие!       Рейдеры захохотали неестественным смехом, глядя на паладина:       — Братство? Всегда мечтал навалять этим ебучим фашистам! Твой праздник окончен!       Макс нажал на курок. Раздался щелчок — осечка. Его глаза округлились от ужаса. Он швырнул бесполезный пистолет в сторону и с рёвом кинулся в атаку голыми руками. Ему удалось сбить с ног ближайшего рейдера с битой, сломав ему нос. Но в этот момент второй со всей дури врезал ему по почкам. Макс скривился, согнувшись от боли, и тут лидер ударил его прикладом обреза по виску.       — МАКС! — закричала Люси.       Он рухнул на колени, пошатнулся и упал в сторону от неё, к двери, а не защищая её. Всё его рыцарство, вся его «сила» испарились в один миг.       Люси кинулась к нему к нему, но сильная рука схватила её сзади. Она билась и кричала, но её крики заглушились ладонью. Лидер повернулся к ней. Его взгляд скользнул по её лицу, затем задержался на стальном значке у неё на груди. С презрительной усмешкой он рванул цепочку. Замок не выдержал — значок со звоном отлетел, покатился по полу и замер рядом с лицом Макса.       — А ты — красивая. Живой трофей. — после чего приказал своим. — Девчонку берем. Остальное — нецелесообразно. Пусть валяются. Наглядный урок для убежища.       — А что с этим стрелком делать? — крикнул рейдер с разбитым носом. — Он же из Братства, вдруг пошлет за ней кого…       — Не гони херню! В Братстве Стали одни девственники. Они скорее подрочат, чем пойдут спасать девчонку. Пусть валяется.       Один из рейдеров нанес Люси быстрый, точный удар рукояткой в висок. Её мир погас, а тело обмякло.       Последнее, что она видела перед тем, как сознание угасло, — это застывшее лицо Макса на холодном полу. И холодный, одинокий блеск значка Братства Стали, лежащего рядом с его щекой. Значка, который несколько минут назад был «символом их будущего», а теперь был просто бесполезным куском металла, брошенным в пыли вместе со своим хозяином.