Непоправимое

      О непоправимом говорили постоянно.       На совещаниях, в машинах, в прокуренных кабинетах. Слово переходило из доклада в доклад, обрастало цифрами, сроками, фамилиями. Непоправимые последствия. Непоправимый ущерб. Непоправимые ошибки.       Борис слушал и каждый раз думал, что эти люди понятия не имеют, о чём говорят.              Авария уже произошла. Реактор разрушен. Город пуст. Всё, что можно было спасти, спасали ценой, которую никто не имел права назначать.       Борис понимал: некоторые последствия проявятся позже – через месяцы, через годы. Они будут медленно разрушать то, что пока ещё кажется целым.              Но главное непоправимое уже случилось.       Это – не измеряется рентгенами. Его нельзя нанести на карту, обнести колючей проволокой, засыпать песком и бором. Нельзя назначить ответственных и потребовать к утру отчёт.       Оно просто однажды происходит.       Сначала что-то пошло не так. Потом стало поздно. А потом ты живёшь дальше, хотя никакого «дальше» уже нет.              Они никогда об этом не говорят.       Валера говорит о графите, о распаде изотопов, о температуре под реактором. Борис говорит о машинах, людях, сроках и о том, кого ещё нужно заставить сделать свою работу. Иногда они спорят. Иногда Борис кричит. Валера тогда снимает очки и смотрит на него устало, почти беззащитно, и это злит Бориса ещё сильнее.       Он вообще много злится.       На станцию, на Москву, на идиотов, которые лгали, потому что боялись за свои должности. На Валеру.       Особенно на Валеру.              Сначала Борис думал, что злится на него за упрямство. За привычку говорить правду тогда, когда она никому не была нужна, за то, что тот смотрел на высоких начальников так же, как на неудачный расчёт: с усталостью и разочарованием.       Потом Борис понял, что злится не поэтому.       Он злится на то, что стал замечать.       Кашель, который Валера пытается скрывать в кулаке. Дрожь в пальцах. Привычку забывать о еде, если рядом лежали бумаги, или если Борис еще не вернулся.              Однажды Борис вошёл в вагончик в десятом часу вечера и увидел на столе две тарелки. Валера сидел над бумагами, не поднимая головы.       – Почему не ели?       – Не успел.       – Врёте.       Валера посмотрел на него поверх очков.       – Тогда зачем спрашиваете?       Борис ничего не ответил. Сел напротив и придвинул к нему тарелку.       Это был весь их разговор.       Он иногда спрашивал себя, злится ли Валера тоже. На его приказы, на грубость, на то, как Борис повышал голос, когда боялся. На то, что страх всегда превращался у него в ярость.       Но Борис не спрашивал. Валера не объяснял.       Они вообще были людьми, которые слишком хорошо понимали цену сказанного вслух. Некоторые вещи становятся опаснее, если дать им имя. Слова превращали предположение в факт. Факт требовал решения. Решения у них не было.              Однажды поздно вечером Валера заснул прямо за столом, подложив под голову согнутую руку, и Борис полчаса просидел напротив, не перелистывая страницу, чтобы его не разбудить.       Борис злится на Валеру за его спокойствие, которое часто оказывается усталостью. За голос, который становится тише, когда Валера уверен в своей правоте. Чем страшнее то, что он говорит, тем тише говорит.       За то, что он никогда не просит. Не просит рабочий стол в свой номер, не просит передышку, дополнительную защиту. Не просит отвезти его домой.       Только однажды, уже глубокой ночью, когда они оба засиделись в вагончике, говорит:       – Не уходите пока.       Три слова.       Валера произносит их, не глядя на Бориса. Смотрит в бумаги.       Борис останавливается у двери. Несколько секунд он не может пошевелиться. Потом возвращается к столу, снимает куртку и бросает ее на спинку стула.       – Я и не собирался.       Ложь выходит грубой.       Валера кивает. Больше ничего. Они сидят до утра – Валера пишет, Борис читает одну и ту же страницу, не переворачивая.       Снаружи ничего не изменилось.       Внутри разрушение началось.       Иногда Борис смотрел на Валеру и думал, можно ли было этого избежать. Он злится на случившееся с той же силой, с какой злится на аварию.       Это кажется ему несправедливым сравнением, почти кощунственным.       Там мёртвые люди, обожжённые тела под бетоном, пустой город, в котором бельё всё ещё висит на балконах. Там реактор, вскрытый, как рана.       А здесь всего лишь Валера.       Его узкие запястья, тусклые волосы, быстро устающие за толстыми линзами глаза и надоедливая привычка прочищать горло.       Здесь всего лишь то, как Борис узнаёт его шаги в коридоре. Как поднимает голову ещё до того, как открывается дверь. Как сразу понимает по лицу Валеры, что произошло что-то плохое.       Однажды в машине Валера засыпает, едва они выезжают на дорогу. Его голова тяжело падает к окну. На ухабе он ударяется виском о стекло и не просыпается.       Борис снимает шарф, сворачивает его в несколько раз и осторожно подкладывает между стеклом и головой Валеры.       Водитель смотрит в зеркало.       Борис встречается с ним глазами.       Водитель больше не смотрит.       На следующий день шарф лежит на спинке кресла в комнате Бориса, аккуратно сложенный. Борис берёт его только вечером. Ткань ещё пахнет Валерой.              У Валеры была особая манера молчать. Не покорная. Не обиженная. Он словно отходил на шаг внутрь себя и закрывал дверь. Продолжал отвечать на вопросы, передавал документы, делал расчёты.       Но его уже не было рядом.       В такие дни Борис становился невыносим.       Цедил слова сквозь зубы, придирался к формулировкам, швырял бумаги, требовал повторить то, что прекрасно расслышал.       Он хотел реакции. Любой.       Пусть Валера посмотрит на него с презрением. Пусть повысит голос. Пусть скажет, что Борис не имеет права.       Но Валера только спрашивал:       – Что-нибудь ещё?       И Борис отвечал:       – Нет.       Наверное, Борис хотел, чтобы Валера злился тоже. Злость была бы понятнее. Злость означала бы, что Валера ещё отделяет себя от него. Что между ними существует граница. Что Борис может её нарушить, а Валера – защитить.       Но он не знал, что чувствует Валера, и это мучило сильнее всего.       Учёный объяснял ему вещи, которых Борис не понимал: нейтроны, коэффициенты, цепные реакции, распад вещества, продолжающийся после того, как человеку кажется, что всё уже закончилось.       Но о себе Валера не объяснял ничего.       О себе он лгал: «Я не устал», «Ничего не болит», «Это неважно».       Последнюю фразу Борис ненавидел особенно. Однажды Валера произнёс её, когда из носа у него пошла кровь. Просто промокнул её платком и продолжил говорить.       Борис смотрел на красное пятно, быстро расползающееся по белой ткани.       – Вон.       Валера замолчал.       – Что?       – Вон отсюда. К врачу.       – Борис Евдокимович, это неважно.       Борис ударил ладонью по столу.       Чернильница подпрыгнула.       – Вы не имеете права решать, что здесь важно. Я тут главный!       Валера побледнел ещё сильнее. Несколько секунд они смотрели друг на друга, потом Валера ушёл. Борис остался. Его ладонь горела от удара.       В тот момент он понял страшную, простую вещь.       Если Валера умрёт, мир продолжится. Будут совещания, телефонные звонки, доклады, машины будут ездить по дорогам, в кабинетах будут включать свет. Всё останется на месте.       Только Борис в этом мире больше не поместится.       Он сел, закрыл лицо руками.       Через десять минут Валера вернулся.       – Врач сказал, ничего серьёзного.       Борис не поднял головы.       – Убирайтесь.       Валера подошёл ближе.       – Борис Евдокимович.       – Я сказал, убирайтесь.       Валера постоял немного и тихо ушёл. На столе остался лежать забытый Валерин платок.       Борис просидел один до темноты.       Платок он забрал.       Понимающие называли Чернобыль непоправимым. Нельзя вернуть мёртвых, нельзя заселить пустые дома, будто ничего не случилось, нельзя собрать реактор обратно.       Нельзя сделать так, чтобы Валера никогда не вошёл в тот зал.              Но иногда, поздно вечером в своем номере Борис всё равно смотрит на дверь. Ждёт.       Дверь открывается.       Валера входит, кладёт на стол папку и говорит:       – Борис Евдокимович, нам нужно поговорить.       Борис отвечает:       – Только не об этом.       Валера замирает.       На одно мгновение.       Такое короткое, что его можно принять за растерянность.       Потом садится напротив.       – Нет, – говорит он. – Конечно, не об этом.       И начинает рассказывать о ксеноне, а Борис слушает.       Борис не был уверен, что они говорили об одном и том же.       Борис начал замечать Валеру не сразу.       Сначала тот был просто ещё одним человеком из комиссии. Худым, серым, каким-то помятым, неприятно отстраненным.       Потом Борис стал замечать его отсутствие. Он входил в палатку и сразу видел, что Валеры там нет.       Столы стояли на месте, люди говорили, телефон звонил, кто-то курил, кто-то перелистывал карты.       Всё было правильно.       Только палатка была пустой.              Из-за этого Борис злится уже на себя. Это хуже – на себя он злится без остатка, без жалости, с привычной основательностью.              Он должен был заметить раньше.       Нет.       Он не должен был замечать вообще.              Он должен был видеть учёного, консультанта, которого прислали объяснить, почему горит то, что гореть не может. Он должен был видеть ресурс, полезность, компетентность, риск.       Вместо этого он видит, что у Валеры опять развязался шнурок.       Это и есть катастрофа.       Катастрофа – это однажды понять, что среди десятка людей в помещении существует только один.       Однажды Валера опоздал на совещание на семь минут.       Семь.       Борис посмотрел на часы одиннадцать раз.       Борис злится. Злится так, будто кто-то сознательно устроил всё это ему назло. Показал, каким может стать другой человек, если допустить его слишком близко, а потом начал медленно отнимать.       У Валеры иногда пропадает голос.       Не сразу. Сначала появлялась хрипота. Потом он начинал говорить тише. Потом отдельные слова становились почти беззвучными.       Он пытался продолжать доклад перед военными и инженерами станции, словно ничего не происходило.       Борис остановил его:       – Достаточно.       Валера покачал головой, жестами пытаясь объяснить, что сейчас пройдет – просто нужна минутка.       – Я сказал, достаточно.       Валера перевернул страницу, написал что-то на полях и подвинул лист Борису.       «Это важно».       Борис взял карандаш и под словом «важно» зло провёл две жирные линии и написал ниже:       «Вы тоже».       Он понял, что сделал, только когда уже отдал лист.       Валера прочёл. Долго смотрел на эти два слова, затем аккуратно сложил страницу дважды пополам и убрал во внутренний карман пиджака.       Галстук Бориса вдруг ощутился удавкой.       Он поднялся так резко, что стул ударился о стену.       – Совещание окончено.       В комнате находились ещё восемь человек. Никто не спросил почему.       После этого они два дня разговаривали только при свидетелях.              На третий Валера вошёл в номер Бориса вечером. Положил на стол папку.       – Здесь новые данные.       Голос уже вернулся.       Борис не открыл папку.       – Вы сохранили тот лист.       Это не было вопросом.       Валера снял очки, потер переносицу.       – Там были расчёты.       – Ложь.       – Да.       Борис ждал.       Валера тоже.       Между ними был стол, несколько папок, настольная лампа. Государство. Возраст. Страх.       Реактор.       Достаточное расстояние, чтобы остаться в живых, но…       – Почему? – спросил Борис.       Валера надел очки.       – Борис Евдокимович, вы прекрасно знаете почему.       Фраза вошла между рёбер.       Это было ближе всего.       Ближе они не подходили.       После Валера открыл папку и начал объяснять новые данные, Борис слушал. Через десять минут они уже спорили. Через двадцать Борис кричал. Через полчаса Валера назвал его предложение абсурдным. Мир снова встал на место. И всё же сложенный лист оставался у Валеры во внутреннем кармане. Борис старался об этом не думать.       Поэтому думал постоянно.              Они научились заботиться друг о друге так, чтобы это можно было принять за раздражение.       Валера молча передвигал карту, над которой они склонились, если лампа светила Борису в глаза.       Борис сокращал совещания, когда замечал, что Валера начинает сдерживать кашель.       Валера оставлял на полях пометки более разборчивым почерком, потому что Борис однажды, ругаясь, признался, что не может разобрать половину написанного.       Борис велел заменить стул в вагончике за рабочим столом Валеры. Сказал, что старый скрипит.       Старый не скрипел.       Просто после нескольких часов работы Валера вставал с него подозрительно осторожно и медленно, придерживаясь за край стола.       Новый стул с подлокотниками появился на следующий день.       Валера сел, провёл ладонью по подлокотнику и посмотрел на Бориса.       – Он не скрипит, – сказал Борис.       – Конечно.       – Старый мешал работать.       – Разумеется.       – Не начинайте.       – Я ничего не сказал.              Именно. Валера ничего не говорил.       Но иногда в его взгляде было столько, что Борис чувствовал себя раздетым. Не телом – хуже. Будто с него сняли всё, чем он привык прикрываться: должность, резкость, компетентность, самообладание.       И оставили человека.       Борис не любил этого человека. Тот был слабее, чем следовало. Тот боялся.       Особенно по ночам.       Ночью становилось трудно врать – усталость размывала границы. Слова могли сорваться с языка, руки – сделать ненужное движение.       Поэтому ночью Борис держался от Валеры дальше. Садился на другой конец стола, не касался его даже случайно.       Борис так и не понял, почему это всякий раз превращалось в ярость. Казалось бы, должно было стать чем-то другим. Теплом? Но стоило Валере оказаться рядом, как внутри Бориса начинало искрить.       Валера наклонялся над картой, и рукав его пиджака случайно задевал руку Бориса.       Разряд.       Короткий, точный, от пальцев к плечу, дальше под рёбра – в самое неподходящее место. Борис отдёргивал руку так резко, будто прикосновение обжигало.       Валерий замечал. Конечно, замечал. Он замечал всё, но теперь больше не извинялся. Только на мгновение замирал, словно тот же ток проходил и через него. Чуть сбивалось дыхание, застывали пальцы над бумагой.       Потом он продолжал говорить.       – Подкоп нужно начинать отсюда, хоть мы и потеряем двое суток. Другие варианты исключены.       Спокойный голос, ровный почерк, тонкая синяя линия на карте. Будто ничего не произошло.       Борис смотрел на него и чувствовал, как поднимается ярость. Ему хотелось приказать Валере отойти. Потом – остаться. Потом – вообще никогда больше не двигаться, чтобы не разрушить это случайное расстояние между их плечами.       Желания противоречили друг другу.       Поэтому Борис выбирал единственное, что умел.       – Вы опять не проверили цифры.       Валерий медленно поднял глаза.       – Проверил.       – Плохо проверили.       – Дважды.       – Значит, проверите в третий раз.       В палатке находились люди. Все слышали.       Валера мог возразить. Мог открыть папку и доказать, что расчёты безупречны.       Вместо этого он закрыл её.       – Хорошо.       Это «хорошо» ударило Бориса сильнее любого спора. Потому что Валера понял. Знал, что дело не в цифрах. Знал и позволил ему спрятаться.       Валерий, кажется, смирился. Не с Борисом. С тем, что возникло между ними и теперь сопровождало каждое движение.       Как фон. Как постоянное излучение. Его нельзя было увидеть, но прибор внутри обоих давно зашкаливал.       Валерий больше не пытался понять, что с этим делать, он перестал искать правильное решение. Для учёного это было почти противоестественно. Любую задачу следовало разобрать: найти причину, установить закономерность, рассмотреть возможные последствия.       Но здесь закономерностей не было.       Борис мог утром коснуться его плеча так осторожно, словно трогал что-то бесконечно ценное, а через час сорваться из-за неверно поставленной папки.       Мог заставить его поесть, а потом не разговаривать весь вечер.       Мог ждать возвращения со станции, вслушиваясь в каждый звук за дверью, а когда Валерий наконец входил, поднять голову и бросить:       – Вы опоздали.       Валерий сперва пытался спорить, потом перестал. Теперь он просто отвечал:       – Да.       Однажды они сидели в номере Бориса вдвоём за его рабочим столом. Было поздно и душно, за окном разлаялись собаки, в настольной лампе что-то едва слышно гудело.       Валера чертил что-то на карте станции, иногда сверяясь со справочником, Борис перечитывал отчет, который утром озвучит Горбачеву. На самом деле он уже несколько минут смотрел на одну и ту же строчку.       Валера перелистнул страницу, его нога под столом коснулась ноги Бориса. Случайно.       Оба замерли.       Никто не отодвинулся.       Разряд был сильнее обычного. Медленный. Борис почувствовал его в челюсти и в сжатых пальцах. Так чувствуют приближение грозы ещё до первого грома.       Валера продолжал смотреть в текст. Только читать перестал.       – Уберите ногу, – сказал Борис.       – Уберите свою.       Тишина стала плотной. Нога Валеры всё ещё касалась его, совсем немного, через ткань брюк.       Ничего.       Меньше, чем ничего.       Но Борису вдруг стало трудно дышать.       – Вы делаете это специально?       Валера поднял глаза.       – Что именно?       Этот спокойный тон, будто не понимал, будто не чувствовал.       Но лицо у него было бледным, а на шее слишком быстро бился пульс.       Чувствовал. Не мог не чувствовать.       Те же разряды.       Тот же сбой всякий раз, когда их руки встречались над документом. Когда Борис проходил за его креслом слишком близко. Когда говорил: «Валерий» и имя оставалось в воздухе дольше, чем следовало.       Они никогда об этом не говорят, но они могли бы отдать друг за друга жизнь.       Борис знал это с той же ясностью, с какой Валера знал устройство реактора.       Знал и ненавидел это знание.       Потому что Валера отдал бы свою жизнь спокойно, почти рассеянно. Сказал бы, что так нужно, что другого выхода нет. Возможно, улыбнулся бы той своей короткой, виноватой улыбкой.       А Борис отдал бы свою яростно, с руганью, с угрозами, сперва сломав бы кому-нибудь челюсть. До последней секунды убеждая всех, что ничего подобного не произойдёт.       Но отдал бы.       Умереть было просто. Одно решение. Один шаг. Несколько секунд, после которых уже ничего не требуется.       Страшнее было жить.       Замечать новые морщины. Седину. Усталость. Слышать кашель за стеной и не иметь права открыть дверь без причины.       Смотреть, как человек медленно приближается к своему пределу, и ничем не суметь помочь.       Они никогда об этом не говорят. И иногда Борису хочется встряхнуть Валеру, схватить за плечи, потребовать, чтобы он немедленно перестал быть таким необходимым.       Но Валера и без того слишком хрупко держится на ногах.       Поэтому Борис просто кричит:       – Вы будете есть.       – Я не голоден.       – Это не вопрос.       За последние дни лицо Валеры стало ещё более осунувшимся, под глазами лежали тени, на щеке почему-то слишком долго не проходил след от подушки или сложенного рукава – снова спал за столом.       – Ну нет, Борис Евдокимович, хватит. Вы всё решаете: куда мне ехать, во сколько вернуться, сколько работать, когда есть, когда молчать.       – Потому что вы не умеете себя беречь.       – А вы умеете?       Борис застыл.       – Что?       Валера усмехнулся. Впервые зло.       – Вы думаете, я не вижу?       – Чего именно?       – Как вы выходите после телефонных разговоров с рукой у сердца.       Борис молчал.       – Как вы сидите в машине, закрыв глаза. Как глотаете таблетки без воды, чтобы никто не заметил.       – Следите за мной?       – Да.       Слово прозвучало резко.       Почти яростно.       – Да, Борис. Слежу. Я вижу, когда вы устали, когда вам больно, когда вы врёте. Когда вы возвращаетесь только потому, что обещали мне вернуться.       Борис почувствовал, как внутри что-то оборвалось.       – Не надо, – угрожающе тихо говорит Борис.       – Почему? Потому что это уже не похоже на работу?       Борис схватил Валеру за лацканы пиджака. Папка упала на пол. Листы рассыпались. Ни один из них не посмотрел вниз.       Валера не сопротивлялся.       – Вы не понимаете, о чём говорите, – цедит Борис.       – Понимаю.       – Нет.       – Понимаю лучше вас. Вы боитесь.       – Замолчите.       – Вы боитесь, что я умру. Вы смотрите на меня так, будто заранее хороните.       Борис не ожидал.       Это было видно.       Валера продолжил:       – Вы каждую мою слабость превращаете в доказательство. Каждый кашель, каждую бессонную ночь. Вы уже решили, что меня стало меньше, а скоро не станет совсем.       Борис толкнул его к стене. Не сильно, но затылок Валеры всё равно ударился о штукатурку.       Они оба услышали этот звук.       Борис сразу разжал руки, отступил. Посмотрел на Валеру так, словно только что увидел чужую кровь на собственных пальцах.       – Простите, – слово далось ему тяжело.       Валера коснулся затылка. Он молчал.       – Не говорите так. Никогда больше не говорите мне такого, – голос Бориса сорвался. Он отвернулся, подошёл к окну.       За стеклом дождь делал мир бесформенным, здания расплывались, будто их уже стирали.       – Вы правы, я боюсь, – сказал Борис помедлив. Слова падали тяжело, каждое отдельно. – А еще я злюсь на вас.       Валера сделал шаг у него за спиной. Теперь их разделяло одно движение.       – Знаю.       – Нет. Не знаете.       – Тогда скажите.       Борис усмехнулся. Горько: вот и всё.       – Я злюсь, потому что вы стали важнее всего, что должно быть важным, –тихо, почти сквозь зубы. – Я вхожу в комнату и ищу вас. Я слушаю доклад полковника и слышу ваш сдерживаемый кашель. Я подписываю решения и думаю, не отправят ли они вас туда, откуда вы не вернётесь. Я ненавижу каждый ваш шаг в сторону от меня. И я ненавижу вас за то, что вы это со мной сделали. А я ничего не умею делать наполовину.       – Я заметил, – в тихом голосе Борис не глядя слышит кривоватую измученную Валерину улыбку.       Повисшее молчание делало воздух в комнате каким-то жидким, грозовым. Мысли пытались уместиться в головах со скрежетом.       – Ну что, довольны? – обернулся наконец Борис.       – Нет.       – А чего вы хотели?       – Не этого.       – Другого у меня нет.       Валера смотрел на него долго. В его взгляде не было ни испуга, ни удивления, ни презрения, ни злости. Только что-то болезненное и почти нежное.       Борис взял его за руку, перевернул ладонью вверх. Это было так на него непохоже, что пальцы Валеры задрожали, но руку он не отнял.       Борис провёл по его ладони большим пальцем – медленно.       – Я не могу обещать вам ничего, – сказал Борис. – Не могу сказать, что всё будет хорошо. Не могу перестать бояться.       Борис поднял его руку к губам. Не поцеловал. Просто задержал у рта и закрыл глаза.       Валера второй рукой коснулся его волос.       Борис вздрогнул и прошептал:       – И я злюсь потому, что этого не должно было произойти.       – Но произошло, – Валерий сказал это без горечи. Как факт: реактор разрушен, город эвакуирован, доза получена. Произошло.       – И вы с этим просто смирились?       – Нет, – Валера поднял глаза.       – Тогда что?       – Я смирился с тем, что не могу это прекратить.       Между ними оставалось меньше шага.       – И не хочу.       Последние слова были почти беззвучными.              Разряд.              Борис понял это слишком поздно. Валерий не требовал назвать происходящее, не просил обещаний, не спрашивал, что будет завтра.       Он принял единственное, что им дали: электричество между пальцами, прогулку под наблюдением, совместный вечер за расчётами, имя без отчества, произнесённое слишком тихо.       И Бориса.       Целиком.       Вместе с яростью.       То, что Борис называл непоправимым, не превращалось в ярость. Ярость была только оболочкой. Грубой изоляцией вокруг провода под напряжением.       Чтобы не убило.       Чтобы никто не увидел, какой ток идёт внутри.