uncanny valley

Ночь хочется потянуть за край и стянуть с неба ненужную и пугающую темноту. Серёжа зябко ёжится, дышит на замерзшие руки бесполезным негреющим паровым облачком. Вылез, называется, проветриться перед сном, только больше жути на себя нагнал. Казалось бы, после всех их с Даней приключений, его уже ничего пугать не должно. Не то чтоб инопланетные корабли успели стать обыденностью, но умудрились как-то вписаться в осознаваемую реальность. Всё, что ты успел потрогать и ощутить материальным, через себя, если хотите, пропустить, становится знакомым. Знакомое не пугает. Пугает неизвестность, которую Серёжа единожды углядел в чужих непривычно, неправильно — нечеловечески — вытянутых зрачках, что поймал за стеклами темных очков. Бояться — нормально, до тех пор, пока ты умеешь смотреть страху в лицо. Серёжа привык думать, что он это умеет. Что под его кулаком любая страшная рожа, если надо, превратится в смехотворный кисель, жуткий теперь только для его обладателя. С Кириллом было по-другому. Он не был странным — если сравнивать с тем же Даней. Раздражающий, это да. Интонации эти его, издевательские и гипнотически тягучие, болотисто вязкие, подколки дебильные. Зализон бесячий на башке, телефон мажорский. Хотя последнее больше про зависть… Но в любом случае, это всё так, цветочки на фоне того эпизода с глазами. Серёжа никак не может признаться себе, что когтями впившийся в загривок ледяной ужас его так и не отпустил. Ему начал сниться космос. Не тот Гагарински-праздничный, нуждающийся в покорении, с открыток на День космонавтики, а настоящий. Серёжа не знает, откуда ему стал известен настоящий космос — он просто чувствует, что он такой. Бесконечно холодный, бесконечно недружелюбный, бесконечно глубокий, бесконечно безмолвный. Всякую ночь он сначала поднимается вверх, на тот уровень, где Земля, сжавшись до размеров мячика-попрыгунчика из торгового автомата, теряется в чернильной пустоте, оставляя его с ней наедине. После — летит, не разбирая направления, куда-то вглубь темного межзвездного безвоздушья. Единственное человеческое существо, одиноко выплюнутое в центр вселенной. Космос таращится на него мириадами звездных глаз. Он даже не песчинка, он ещё мельче и незначительнее. Всепоглощающая тишина вливается в уши и давит на перепонки. А потом кто-то включает звук и полет превращает в падение. Миллиарды световых лет вниз по жуткой кишке космического мусоропровода под аккомпанемент такого же миллиарда шепотков. Серёжа не различает голоса, но не слышит среди них ни одного человеческого. Ни в одном не чует чего-то хоть слабо знакомого. Паникует, беззвучно крича в глухом к мольбам вакууме, и проваливается ниже и ниже, пока шепот не оглушает, а сам он не ударяется о свою же кровать, резко распахивая глаза. Сон. Просто кошмар. Почти одинаковый каждую ночь — но просто сон. Серёжа укладывает руку на грудь, пытаясь всунуть обратно между ребер едва не выпрыгнувшее в приступе паники сердце. Моргает, и всякий раз в этот момент его добивает — за веками двадцать пятым кадром мелькают насмешливые зеленые глаза с нечеловеческим зрачком. Кирилл снится ему тоже. Реже и очень эпизодически. Он проявляется всякий раз в тот момент, когда Серёжа чувствует взгляды космоса на себе. Звезды вдруг начинают зеленовато отблескивать оттенком, какого нельзя найти на земле. Мурашатся, сжимаются, а затем растягиваются в тонкую линию рептильного зрачка. Моргают. И он снова падает вниз. Жуть. Амурград по ночам — место не самое веселое и жизнеутверждающее, но если Серёжа может отсрочить момент своей еженощной казни, он это сделает. Навернет пару кругов по знакомым кварталам, заземлится и уверит себя в том, что благословенная гравитация не позволит ему снова утащиться куда-то в космическую глушь. Хочется вылить по тюбику суперклея на каждую подошву, лишь бы этой ночью остаться здесь. Дома. Знакомая фигура выруливает из-за угла. Руки в карманах олимпийки, словно гвоздями к ним приколочены, насмешливо вздернутый уголок рта — эта улыбочка точно у него на лице, нереалистично красивом, выгравирована, не меньше. Солнечные очки в полночь. Как можно видеть что-то с ними в такое время, когда в Амурграде каждый третий фонарь — перегоревший? И всё же Серёжа почти признателен, что Кирилл в них. Нет ни малейшего желания снова заглянуть ему в глаза. Необъяснимый липкий ужас, как всегда при виде него, снова крадется от загривка вдоль позвоночника, впрыскивается мертвецким холодом в кровеносные сосуды. — Ты откуда тут взялся?! Лучшая защита — нападение. Даже если врагу для победы достаточно снять очки. — С Юггота, — отвечает Кирилл как что-то само собой разумеющееся. Привычно усмехается, глядя на нахмурившегося Серёжу. — Чего? Это твой родной ПГТ в Европейской части? Вот туда бы и валил! — выпаливает, неожиданно делая несколько шагов навстречу. Кирилл смеётся, и смех его царапает ёкнувшее сердце. Самые опасные существа — всегда самые манящие. — Я имею в виду, щас ты тут че делаешь? Дома не сидится? — напирает с агрессией, кажущейся совершенно беспричинной. Но Кириллу не приходится каждую ночь бороздить космический лед, не приходится раз за разом накидывать вселенское одиночество себе на плечи. Не приходится — но он в этом точно как-то замешан. И поплатиться должен. — Гуляю, как и ты. Не знал, что ты настолько широкий, что тебе в целом городе тесно стало, — усмехается, расстояние сокращая до шага. Серёжа зло вглядывается в уже изученные, но все равно чужие черты. Чужие на каком-то… другом уровне. Инородные. Неправильные. Мотыльки на огонь летят самовольно. В отражении темных стекол Серёжа видит, к счастью, только себя самого. — Хоккейный капитан у нас так нос задрал, что ему скоро не только Амурграда, всей Земли станет мало… — Кирилл знакомо паясничает, вздыхает, фамильярно похлопывая Серёжу по плечу, — Что тогда, космос будешь осваивать? Страх стекает по спине заброшенным за шиворот кубиком льда. — Это ты всё! — Не понимаю, о чем ты, — отвечает Кирилл тоном, на какой способен только тот, кто прекрасно понимает, о чем ему говорят. Ладонь исчезает с плеча. — Марс сегодня очень яркий. Этой ночью, рассекая своим падением горсти космической пыли, Серёжа слышит в многоголосом полчище шепотков знакомые интонации. «Спасибо, что зашел в гости».