Воспоминание

Каждое второе лето до окончания школы, я неизменно проводил каникулы вне столицы — в маленьком городке, где родилась мама и жили ее сестра с мужем. Их дочь, Хаюн, никогда особенно не радовалась моему приезду, хоть поначалу и пыталась это скрывать. Мы держались друг от друга на вежливом расстоянии: она — на бесконечных прогулках с друзьями, я — в комнате с книгами и своими мыслями. Между нами не было дружбы, только молчаливое существование рядом, чтобы не расстраивать мам. Из раза в раз приходилось заново привыкать к окружающей инаковости: к редкому гулу проезжающих машин, к звонкому лаю соседской собаки, монотонному стуку часов в гостиной. Все казалось таким медленным и отстраненным, словно жизнь вокруг шла по своим законам, не очень интересуясь моим присутствием. По вечерам я долго лежал на скрипучей кровати в гостевой спальне, уставившись в потолок, где пятнами ложился свет уличного фонаря. Слушал колыбельные сверчков и ждал, когда утро наконец вернет хоть малейшее движение в этот дом. В тот год была моя последняя поездка. Тогда я еще не знал, что больше не вернусь, но уже ощущал в этом лете что-то прощальное. Может, потому что мама не смогла поехать — не удалось выкроить отпуск, и пришлось отправиться одному. Почему-то от этого было особенно грустно. Будто я сам, того не замечая, сделал шаг в новую, более взрослую часть своей жизни, где ничего не осталось «по-прежнему». Постоянная комната, которую мне выделяли из года в год, окнами выходила в сад, граничащий с соседским задним двором, где временами я замечал ту самую шумную собаку, а иногда, на фоне бельевых веревок, и силуэты хозяев. Спальня была небольшой, но светлой — утреннее солнце долго задерживалось на подоконнике, окрашивая обои в медовый оттенок. Чуть выцветшие шторы пахли выстиранным хлопком и тихо шевелились от сквозняка. Комната казалась временной во всем: в бледно-зеленых стенах без картин, в комоде с туго выдвигающимися ящиками, где по-прежнему лежали чужие, давно забытые вещи. Воздух был немного затхлым, здесь редко кто-то находился, но со временем я начал узнавать его как свой — запах старых страниц, пыльного матраса и чего-то неуловимо домашнего, чего в родительской квартире никогда не ощущалось. Иногда, по вечерам, я сидел на облупившемся подоконнике, подтянув колени к груди, читал или смотрел, как в окнах напротив догорает свет и чувствовал себя немного легче, чем в родном доме. Где под окном гудят десятки машин, а на небе ночью не видно звезд. Тетя никогда не противилась моему желанию затворничать, но всегда старалась не упускать возможности вывести меня на улицу… — Ты не видел Хаюн? Она тихо постучала костяшками по пустой фанере и приоткрыла дверь ровно настолько, чтобы просунуть голову. Пришлось оторваться от книги, хотя я давно уже не читал, а просто уставился в строчки, больше думая, чем следя за сюжетом. Женские пальцы аккуратно легли на косяк, и я смог увидеть грязь, забившуюся под ее ровно подстриженные ногти — снова копалась в саду. Тонкие брови были чуть нахмурены, взгляд неловко направлен прямо на меня. Тетушка мне всегда нравилась. Несмотря на порывистость жестов, свойственную ей манеру громко разговаривать — все то, что в других людях часто утомляло или даже раздражало, в ней казалось естественным и гармоничным. Ее было интересно слушать. Неважно о чем, но рассказы временами увлекали лучше залюбленных книг. — Нет. С утра ее не было, — ответил я, вновь утыкаясь носом в желтоватые страницы. Меня мало волновало, где пропадала Хаюн. Мы перекидывались не больше, чем парой слов в день. Конечно, бывало, я ловил себя на завистливом интересе: у нее здесь друзья и места, куда можно сбежать. Но дать ему развиться никак не мог. Мир Хаюн был собран из клише и глупостей, как дневник на хлипком пластмассовом замке, исписанный блестящими ручками и потому мне казался дешевым. Тетя продолжила все так же стоять в проеме, не спеша уходить. Она задумалась о чем-то, остановившись на полуслове. В такие моменты я не мог не замечать ее внешнего сходства со своей мамой. Да и глупо было отрицать, что в ее присутствии я иногда ощущал замену маминому вниманию. Хоть та и была далеко, тетя невольно восполняла эту пустоту. Потом морщинка между бровей незаметно разгладилась и во взгляде мелькнуло осознание. Она чуть сместила вес с ноги на ногу, будто пыталась подобрать подходящие слова. — Слышала, сын хозяина прачечной вернулся в город на лето… — произнесла тихо, скорее себе под нос, чем мне. Подбородок ее чуть дрогнул в неуверенности, пытаясь скрыть довольную улыбку, тронувшую уголки губ, — может, Хаюн решила навестить старого друга. Жаль, что она пропустит ужин. И ушла, оставив дверь приоткрытой. Сказала будто между делом, но взгляд выдал явный намек. Такой, что обычно бросают взрослые, когда не требуют, но ждут, что ты поймешь просьбу сам. Я молча вздохнул. Перелистнул страницу, не читая, а потом снова посмотрел в окно на развивающееся легким ветром соседское белье. Прачечная находилась совсем близко. Взгляд время от времени цеплялся за нее, когда я помогал донести тетушке покупки из магазина домой, но сам никогда туда не заходил. Здание ничем не выделялось от остальных — одноэтажный бетонный прямоугольник, облупленная краска, выцветшая табличка. Разве что расставленными при входе цветочными горшками: в одном торчали хилые стебли базилика, в другом уже погибший кустик чего-то мне незнакомого, окруженный муравьями. Замутненные уличной пылью окна с еле видными разводами были награждены парой бледных рекламных листовок, криво приклеенным графиком работы и неоновой табличкой «OPEN», то мигающей, то вовсе не горящей. Я проходил мимо снова и снова, иногда слыша монотонный гул изнутри. В особенно жаркие дни входная дверь стояла распахнутой и теплый, сырой воздух с запахом порошка тянулся наружу. Как оказалось, внутреннее наполнение соответствовало внешнему и почему-то напоминало кукольный домик. Стиральные машины, выстроенные вряд казались игрушечными, отлитыми из дешевого хрупкого пластика. Того, запах которого имел яркий, горьковато-химический шлейф и выветривался месяцами. Переступив порог я сразу подавил в себе желание зажать нос. В воздухе стоял густой, колкий аромат концентрированного отбеливателя и еще каких-то средств. Людей, что странно, не оказалось. Только пара громыхающих машинок с редким металлическим лязгом барабана, когда белье ударялось о его стенки, доказывали, что это место не заброшено. Отсутвие Хаюн, почему-то, меня не разочаровало, а наоборот успокоило. Малейшая возможность не сталкиваться с ней казалась подарком. Справа от входа тянулась длинная стойка. На ней находились цветы — заметно более живые, чем те, что доживали свои часы у входа, — стопка бумаги, несколько журналов, табличка с ценами. За стойкой — пустой деревянный стул с подушкой, связанной из разноцветных лоскутков ткани. Я прошел дальше вдоль рядов, стараясь получше понять это место и отвлечься от тех четырех стен, в которые себя замуровал сам. Странное ощущение — снова быть в реальности после нескольких недель, проведенных в литературе. Читать мне всегда нравилось: книги умели заменять разговоры, города и даже людей. Но тем летом отчего-то сидеть круглыми сутками за книжками было ужасно тоскливо. Мне не приходилось никому жаловаться, да и глупая, наверное, была проблема. Единственное, помимо тетушкиного сада, в котором она время от времени уговаривала меня повозиться, от тоски меня отвлекала музыка. К огромному сожалению, в том году взять с собой любимую гитару не посчастливилось. А дом тетушки музыкальными инстументами не располагал. Оставалось довольствоваться плеером и заевшей в голове мелодией из супермаркета. Пока шел, старался наступать только на синие квадратики кафеля и так увлекся своим ребяческим занятием, что вздрогнул, когда сзади раздался звонкий смешок. Я обернулся. На меня смотрела пара глаз, блестящих откровенным весельем. — Боюсь, если идти только по синей плитке, можно заблудиться. Уши мои тут же вспыхнули жаром. — С чего бы мне заблудиться, — пробормотал я, нарочито невозмутимо. Парень не ответил сразу. Вместо этого прошел мимо, не глядя, слегка задевая плечом — без грубости, скорее невзначай. От майки его пахло солнцем и мокрой тканью. Он присел у одной из дальних машин, и только теперь я заметил разбросанные инструменты, тряпку, детали корпуса и крышку, прислоненную к стене. Похоже, до моего вторжения он разбирал — или собирал обратно — сломанную технику. — Так и знал, что ты не местный, — сказал он, все так же не поднимая взгляда. — У нас принято ходить по белым плиткам. Они безопаснее. А те, кто выбирают синие, обычно пропадают без вести. Ты не боишься? Вопрос прозвучал с такой игривостью, с какой обычно разговаривают с детьми. — Звучит интригующе, — с сомнением ответил я и склонил голову, наблюдая, как он ловко справляется с механизмом — видно, что знает, как обращаться с инструментами, — и глупо. Но интригующе. — Глупости — дело привычки. Некоторые чинят стиралки летом вместо отдыха, — он, наконец, поднял глаза, чуть прищурившись, — тебя это бы впечатлило, если бы ты был лет на семь младше. — Или если бы я был девочкой? — Или просто не притворялся, что тебя ничего не впечатляет, — с усмешкой последовало в ответ. Я фыркнул. — Ты всегда такой философ, когда крутишь гайки? Он пожал плечами. — А ты всегда такой резкий, когда вламываешься в закрытую прачечную? Хотелось сказать что-то еще, но получилось только хмуро сдвинуть брови. Он не смотрел на меня вызывающе. Ни надменности, ни поддевки. Простой, спокойный взгляд. От этого стало неловко, я привык отвечать грубостью на грубость и вдруг поймал себя на том, что не знаю, за что зацепиться. — Думал, здесь никого нет, — пришлось буркнуть в итоге. — А если бы был? — Все равно зашел бы. На двери табличка «Открыто». — А рядом — «технический перерыв». Я замолк. Подумал, что это нелогично, все равно, что зеленый свет, который уже мигает желтым — формально, перейти еще можно, а на деле ты уже сделал шаг зря; но слова крутились на языке и, предательски, даже не планировали собираться во что-то складное. Незнакомец усмехнулся снова, уже тише, и не стал продолжать этот бессмысленный диалог. Я остался стоять, раздумывая, уйти или остаться. Синий кафель под ногами вдруг стал раздражающе липким, будто я в самом деле выбрал неправильный путь. Машинки загудели громче, внутри одной из них тяжело провернулся барабан, звякнул металл, и воздух вокруг стал ощутимо плотнее. Этот ритмичный, глухой грохот мешал думать, врезался в виски и заставлял чувствовать себя неуютно. — Кстати, я Бан Чан, — он улыбнулся, поднимаясь, вытер ладонь о шорты и протянул для пожатия. Я даже не улыбнулся в ответ. Тогда, когда парень стоял ровно напротив, в полной мере можно было разглядеть его раздражающе приятную внешность. Темные глаза с мягким прищуром и легкие веснушки рассыпанные по щекам, узкую шею, загорелую кожу которой обрамляла светлая полоска от некогда висевшей там цепочки. Капля пота скатилась по этой белой линии и исчезла за растянутым воротом майки, отчего меня неожиданно передернуло от смущения. Он был немного ниже и с виду не казался старше. Подумалось, что мы могли бы быть погодками, возможно даже одноклассниками, если смотреть издалека. В ушах у него поблескивали серебряные сережки-кольца, а рядом с ними я мельком заметил еще несколько пустующих проколов. Обычно мужчины с серьгами вызывали у меня неприязнь: старшие когда-то давно вбили в голову, что проколотые уши — удел женщин, а противоположному полу не пристало обвешивать себя украшениями. Я всегда придерживался этого мнения и морщился, если случайно встречал парней с серьгами. Но ему они шли. И к моему удивлению, не вызвали ни привычного замешательства, ни отторжения. Должно быть, он заметил мою неловкость, из-за чего чуть наклонил голову, будто подталкивая ответить. Этот жест только усилил ощущение неуместности, и мне пришлось отвернуться. — Ким Сынмин, — сказал я, после короткой паузы, не глядя на него. — И я не из тех, кто заводит знакомства в грязных прачечных. На самом деле, мне особо не приходилось знакомиться где угодно. Но ему об этом знать было необязательно, как, впрочем, и о моем настоящем имени. Уже через секунду, осознав, что только что по доброй воле представился, я сильно пожалел и до боли прикусил язык. Будто проговорился и выдал государственную тайну. — Это пока, — отозвался он просто. — Вдруг еще раз зайдешь. Оглядываясь назад, я не раз ловил себя на мысли: что Чан-хен подумал обо мне в нашу первую встречу? Каким в его глазах был тот недружелюбный мальчишка с детскими привычками хмуриться и спорить? Был ли в его взгляде интерес, снисхождение или лишь вежливая отстраненность, не обещающая ничего дальше той минуты? И не решил ли он сразу, что я — один из тех людей, с которыми лучше не связываться, потому что они приносят больше бед, чем удачи? И тем не менее, тогда я был для него просто случайным, нежеланным посетителем. Мы смотрели друг на друга долгую минуту. Его протянутая рука все это время висела в воздухе, словно вызов моей подростковой наглости. Я переводил взгляд то на нее, то на лицо Чан-хена, выжидая его следующий шаг. Наконец, он вздохнул, сдаваясь, и опустил ладонь. Его улыбка померкла и пухлые губы вместо этого надулись в наигранной обиде. — Откуда ты? — Какая разница? — Редко вижу тут приезжих, — он лениво пожал плечами, — вот и интересно. Спрашивать, как он узнал, я не решился, да и ничего удивительного — в этом городке все друг друга знают в лицо, а я, даже если встречался на улице местным жителям, запоминался ненадолго. — Конечно ты никого не увидишь, если целыми днями будешь сидеть в четырех стенах, — грубо пошутил я, вспомнив, как тот сказал, что проводит лето за починкой стиралок. А внутри раздалась горькая усмешка. Так лицемерно обвинять незнакомца в том, в чем виновен сам. Парень задумался и облокотился спиной о ближайшую машинку — старую, потертую, с пятнами въевшейся грязи и расцветающей ржавчины, кое-как перекрытыми облезающей краской неправильного оттенка. Мне вдруг показалось, что ему хочется пить: он облизнул сухие губы, и кадык на его шее дернулся. Мои щеки отчего-то потеплели, я мысленно выругался и поспешил отвернуться к ближайшей заправленной стиральной машинке. Кружащаяся за стеклянной дверцей радужная ткань в мыльных пузырях действовала отрезвляюще. — В городе нет отелей, — произнес он в итоге, — получается, вы с семьей остановились у родственников? — Получается так. — Это хорошо, — неожиданно доброжелательный тон болезненно резанул по ушам, — хорошо, что вы приехали. В это время года тут чудесно. Особенно на пляже. Пришлось подавить порыв закатить глаза. Пляж был моим любимым местом в городе — тем, где я бывал с мамой, и только с ней. Мы гуляли и разговаривали обо всем подряд, будто были в разлуке десять долгих лет и теперь должны успеть наговориться, прежде чем разлука снова нас настигнет. Ходить туда без нее я не видел смысла. Меня неожиданно охватила злость, когда Чан-хен просто упомянул его. Будто никто, кроме меня и мамы, не имел права быть там, или хотя бы знать о нем. Как бы глупо это ни звучало, я приревновал любимое место к незнакомцу, к местному жителю, который бывал там куда чаще меня. — Знаю, — чуть слышно, с досадой, произнес я и, осознав, что отклонился от собственной легенды, по которой раньше в этом городе не бывал, поспешил добавить: — Мне уже рассказывали. Он удивился. Бровь недоверчиво дернулась, а руки сложились на груди в строгом, почти оценивающем жесте. На миг мне показалось, что я стою перед кем-то из старших и меня вот-вот отчитают за вранье, а не перед ровесником, который мне, по сути, никто. — Такое чувство, что ты не впервые здесь. Но это странно, я бы запомнил. Я решил не подвергать его память сомнению и тем более не оправдываться. Просто промолчал. Потом, чуть осмелев, отзеркалил его жест, также скрестив руки на груди. — Может, ты просто удачно выбрал место, — сказал я, оглядываясь, — тут не особо людно. На тот момент мне казалось, что в эту прачечную, если кто и заглядывал, то разве что совсем отчаявшиеся. Я сам ни за что не осмелился бы постирать здесь свои вещи — слишком уж явственно чувствовалось, что она стоит на грани закрытия и доживает последние месяцы. — Кстати, зачем пришел? — Чан-хен немного оживился, — не заметил у тебя корзину. Точно. Хаюн. Маленькое поручение от тети — лишь бы вытолкнуть меня на улицу хотя бы на полчаса. Нужно было ее найти. Нужно ли? Я замялся, размышляя, стоит ли рассказывать ему причину своего появления. Спросить про Хаюн? Или про сына хозяина этого захудалого места, с которым, по словам тетушки, она должна была быть? Ни один из вариантов не казался уместным. Продолжая витать в мыслях, я медленно прошел мимо него, и боковым зрением заметил, как он оценивающе следит за мной. Самолюбие неожиданно отозвалось теплым удовлетворением — мне удалось зацепить его внимание. — На самом деле я ищу кое-кого. Он не стал скрывать своего интереса — тут же сменился в лице и забавно наклонил голову. — Кого же? Неуверенность во всем складывающемся диалог все еще витала где-то в подсознании. Отвлекаясь на неожиданное желание сбежать, я решил, что Хаюн достаточно взрослая, чтобы найти дорогу домой и, если она пропустит ужин, разогреть себе остатки самостоятельно. А раз так, то делать мне тут больше нечего. Разорвав выдуманный узел обязательств, я развернулся на пятках и, не оглядываясь, направился к выходу. — Да так, неважно, — к его разочарованию небрежно бросил я. — Мне, пожалуй, пора. Не хочу пропустить ужин. На затылке перманентно ощущался внимательный взгляд Чан-хена, и мысль о том, что я сделал один из его бытовых дней чуть веселее, заставляла меня гордиться собой. Он, разумеется, скрасил мои однотипные будни в ответ, и наша встреча стала тем воспоминанием, о котором я поведал маме в конце недели, когда она позвонила спросить, как у меня дела. Я впервые за лето рассказал, что помимо книг познакомился с кем-то, и очень радовался, когда мама обрадовалась в ответ. Но, к сожалению, тщеславие никогда не делало меня внимательнее. Не успел я пройти и трех шагов, как подошвой оказался в луже чего-то темного и липкого, вытекающего из-под одной из машинок. Мне ничего не оставалось, кроме как глупо замереть и открыть рот от шока, глядя на запачканную обувь. Это были мои любимые кеды. Чан-хен рассмеялся, и мне стало стыдно. Впервые в жизни мне было стыдно за то, что я не смотрю под ноги, хотя уверен — любой другой на моем месте устроил бы скандал. Потребовал бы оплатить химчистку — разумеется, в каком-нибудь престижном месте, — и, краснея, стоял бы сам виновник в лице горе-механика. — Подожди, дам тебе тряпку, — отсмеявшись, он ушел туда, где собирал-разбирал стиральную машинку, и, быстро вернувшись, протянул серо-зеленый кусок чего-то, что с виду казалось радиоактивно опасным. Мне ничего не оставалось, кроме как, поборов приступ мизофобии, взять ее в руку. До последнего не хотелось думать, что именно ею вытирали раньше. — Ужасный сервис в вашей прачечной. Даже чистой тряпки нет. — Для твоей грязной подошвы? Конечно нет, — усмехнулся он и, слегка подпрыгнув, сел на стиральную машинку напротив, тем самым заняв самое удачное место для просмотра сцены со мной в главной роли. — Ты пришел сюда впечатления собирать? — А нельзя? — С таким лицом — нет. Выглядишь так, будто простыми впечатлениями тут уже не помочь. Ты когда радовался в последний раз? Я приподнял бровь. Машинки шумели достаточно громко, чтобы не слышать собственные мысли, и достаточно монотонно, чтобы они все равно никуда не девались. Получилось усмехнуться — хотел было сказать что-то язвительное, но почему-то в очередной раз не нашел слов. Чужая фраза неприятно задела, точно он случайно ткнул пальцем в больное место, о существовании которого я предпочитал не вспоминать. — Ты всегда так разговариваешь? — спросил я наконец. Он смотрел самодовольно, с дерзкой, почти ленивой ухмылкой, будто получал откровенное удовольствие от каждого слова и от того, как я на них реагирую. — Конечно, нет! Но, знаешь, бывают такие посетители, которые по-другому не понимают, — он прищурился. Против воли внезапно вырвался короткий смешок, который я не успел остановить. — Ты думаешь, меня этим можно задеть? — Если так, то мне повезет, — он усмехнулся. — Обычно после этого люди уходят. Это злило. — И ты этого хочешь? — Может быть. Но ты пока держишься. Странно — мне не хотелось спорить. Не потому, что он был прав, а потому что он не отступал. — Самоуверенно для простого механика. — А ты слишком внимательно меня слушаешь для человека, который «не заводит знакомств в грязных прачечных». Я отвел взгляд, снова занятый кедами, хотя с них уже давно сошло липкое пятно. — Просто жду, когда ты замолчишь. — Тогда тебе не повезло, — он усмехнулся. — Последнее слово обычно за мной. Я замолчал. И вдруг понял, что впервые за лето мне не приходится притворяться мягче, чем я есть. Меня не одергивали, не учили вежливости, не смотрели с укором. Мне отвечали — ровно тем же тоном, без скидок и поблажек. И от этого внутри странно отпускало, будто напряжение, которое я носил все лето, наконец-то нашло себе выход. Я поднял голову — и на секунду поймал себя на мысли, что мне вдруг стало любопытно, что он скажет дальше, а не как поскорее уйти. Это ощущение было новым. И, по какой-то причине, раздражающе приятным. Чан-хен уже собирался продолжить, но входная дверь прачечной внезапно распахнулась, впуская внутрь струю свежего воздуха. Мы оба одновременно повернули головы в ту сторону. — Я принесла фруктовый лед. В дверях стояла Хаюн — в коротких шортах, которых я раньше у нее не видел, и старой отцовской футболке с логотипом местного бейсбольного клуба, завязанной узлом на животе. В одной руке она держала пакет из соседнего продуктового, в другой — подтаявшее от жары мороженое. Я помню, как по-детски разозлился: она позволяла себе сладкое перед едой, а тетушка всегда строго относилась к приемам пищи и не разрешала перебивать аппетит чем попало. Хаюн медленно закрыла за собой дверь, не спеша вливаться в происходящее. Пакет в ее руке тихо шуршал, когда капля мороженого упала на пол. — Что ты здесь забыл? — она посмотрела на меня с искренним удивлением, но тут же повела себя так, будто ничего странного не происходит, подошла к стойке у входа и расслабленно выложила на нее покупки. Я вдохнул, прежде чем ответить. Жара и запах стирального порошка смешались, давя на виски. — Ты вообще знаешь, который час? — сказал я. — Тетушка тебя потеряла. Хаюн пожала плечами и уселась на ближайшую скамейку для клиентов. Закинула ногу на ногу и, судя по виду, никуда не торопилась. Постепенно это начало меня злить. Я отшвырнул тряпку куда-то в сторону, совершенно не заботясь о приличии, и сердито посмотрел на нее — хотя со стороны это, наверное, выглядело как обида. Хаюн не поднимала на меня глаз, вместо этого сосредоточенно следила за тем, как яркие капли с фруктового льда медленно стекают по деревянной палочке. — Вы знакомы? — неожиданно спросил Чан-хен. — Нет, — сказали мы одновременно в отравленном сарказмом тоне и фыркнули. Я тут же подумал, что его это вообще не касается, и уже собирался что-то добавить, но замялся. Он и так стал нежеланным свидетелем нашей с Хаюн тихой неприязни, и оправдываться или что-то отрицать было бы неуместно. Когда я все-таки посмотрел на него, мне почти почудились крутящиеся шестеренки в его голове: он переводил взгляд с меня на Хаюн и обратно, задумчиво щурясь. — Хаюн, ты не говорила, что у вас гости. Фраза показалась мне странной. — Он появляется тут раз в пару лет, — она закатила глаза. — Что, каждый раз докладывать? Между ними повисла короткая, неловкая тишина. Хаюн демонстративно укусила фруктовый лед, а я заметил за собой, что снова смотрю на парня, пытаясь понять, задело его это или нет. Он, впрочем, лишь чуть качнул головой, просто принимая информацию. — Мир тесен, — сказал он наконец и кивнул, будто этим все для себя объяснил. И именно тогда до меня дошло. Чан-хен, которого я мысленно окрестил простым механиком, и был тем самым сыном хозяина прачечной. Тем, с кем я с самого начала должен был искать Хаюн. Почему-то от этого осознания стало не по себе. Будто мы действительно разминулись где-то раньше и не один раз. Хаюн, из вежливости, все же представила нас друг другу как следует. Тогда я узнал, что они дружат с детства, что хен студент и с каждым годом все реже бывает в родном городе. Мы пожали руки, и я не мог не заметить шероховатость его кожи. В тот момент я вдруг остро почувствовал тесноту. Не из-за помещения, а из-за чужих связей, в которые влез без приглашения. Чан-хен же, казалось, не испытывал ни малейшего неудобства. Он держался так, будто все происходящее его только забавляло, а он давно привык к таким вторжениям и перестал относиться к ним всерьез. На прощание он улыбнулся и пообещал провести настоящую — что бы это не значило — прогулку по городу, если вдруг выдастся такая возможность. От этого предложения внутри что-то нервно дрогнуло. Когда мы с Хаюн уходили, я четко помню, как убеждал себя, что никогда больше туда не вернусь. Хоть наша встреча и он сам оказались самым интересным, что случилось со мной за это лето. Но к моему сожалению — я пытался себя тогда убедить в недовольстве, — второе посещение прачечной состоялось на следующий день. Из-за своей задумчивости я пролил стакан сока на тетушкину скатерть. Она не ругалась, но я видел в ее глазах небольшое раздражение, и мне не пришло ничего лучше, кроме как вызваться дойти до прачечной. Я не думал на тот момент, что смогу снова увидеть того смущающего человека, что он, возможно, снова заговорит со мной, утягивая в свои глупые рассуждения. Мне просто было стыдно. Тетя недолго думала, а потом всучила корзину с несколькими грязными наволочками и почти выгнала на улицу, попутно запихав мне в карман мелочь для оплаты. В прачечной, к моему удивлению, в этот раз было людно — если присутствие нескольких скучающих посетителей вообще можно так назвать. Едкий запах химии за день не успел выветриться. На самом деле, он там никогда не менялся, хоть я и не пытался перестать тешить себя надеждами, но из-за распахнутых настежь дверей дышалось намного легче. Стул у стойки все так же пустовал. Я мельком оглядел помещение, но не заметил уже знакомой макушки темных волос. Разбросанные вчера детали и инструменты сегодня успели исчезнуть, словно ничего и не было. Я неловко потоптался у входа какое-то время и, когда корзинка с бельем начала казаться ужасно тяжелой, все же прошел дальше. Одному ходить в прачечную мне раньше не приходилось, стиркой и уборкой в доме всегда занималась мама и просила не метаться под ногами при любой попытке ей помочь. Теперь, столкнувшись лицом к лицу с ответственностью, мне не особо было понятно, что делать дальше. Я стоял перед машинкой несколько минут, делая вид, что внимательно читаю надписи, но на самом деле просто не решался нажать хоть что-нибудь. Было ощущение, что любое неверное движение приведет к катастрофе: потопу, взрыву или, в худшем случае, необходимости звать персонал. Только я собрался нажать одну из кнопок, как тут же отдернул руку, словно ее ударило током. — Если ты сейчас убежишь, я тебя пойму, — сказал кто-то за спиной. Я крупно вздрогнул и развернулся. Чан-хен стоял у стойки, опершись локтем, и наблюдал за мной с выражением ленивого интереса. Уголки губ у него подрагивали. Тогда я раздраженно подумал, что еще этого мне не хватало — опозориться перед этим придурком. Я раздраженно нахмурился и резко отвернулся, чтобы не смотреть на него. Но злость охватила меня ненадолго, ее остудил здравый смысл: раз я не умею пользоваться стиральной машинкой, Бан Чан мог бы мне помочь, поскольку он тут работает и даже больше — является сыном владельца. Проглотив желание послать его куда подальше получилось, наконец, выдавить из себя жалкое: — Я оцениваю риски. — О, — он усмехнулся, — тогда все плохо. Глаз тут же неумолимо задергался. Как же он раздражал меня в начале нашего знакомства! — Стараюсь же аккуратно, — я посмотрел на панель и попытался придумать оправдание своему незнанию, — тут много кнопок. — Неумеха, — беззлобно сказал он и подошел ближе, попутно заглядывая внутрь машинки, будто подумал, что я настолько безнадежен, что мог закинуть вещи даже не отсортировав их. — Сейчас все сломаешь. — Я даже еще ничего не нажал! — Вот именно. Чан-хен наклонился и быстро пробежался пальцами по панели. — Тут сложно что-то сломать, если не пытаться сделать это специально, — искоса он глядел на меня. — Смотри и запоминай, потом будешь делать вид, что всегда умел. Он говорил спокойно, уверенно, будто объяснял что-то само собой разумеющееся. Его пальцы двигались быстро, и мне оставалось только следить и кивать. Когда машинка наконец заработала, я неосознанно засмотрелся на его руки. Шероховатая кожа, короткие ногти, легкие царапины — руки человека, который привык работать физически. — Вот и все. Он хлопнул в ладоши, выпрямился и весело взглянул на меня. В его взгляде было нечто простое и теплое, что заставило мою неприязнь поостыть. При всей своей колкости Чан-хен оказался удивительно добрым. И, наверное, именно это стало главной причиной в будущем влюбиться в него. — Пойдем наружу, — сказал он. Чтобы не скучать, пока происходит стирка, Чан-хен вывел меня на улицу, и я был ему за это благодарен. Я не думаю, что смог бы продержаться внутри еще хоть пять минут, вдыхая порошок и горячий воздух. Снаружи было тихо. Жара неожиданно не давила — воздух был сухим и легким, с примесью пыли, нагретого солнцем асфальта и едва уловимого, цветочного запаха. Я снова заметил горшки с растениями, выставленные вдоль стены прачечной. Земля в них растрескалась, листья выцвели и скрутились, а торчащие стебли больше не напоминали то, за чем когда-то здесь пытались заботиться. Чан-хен облокотился о стену и молча наблюдал за улицей, словно это было его привычным занятием — стоять здесь и просто смотреть, как кто-то проходит мимо, как проезжают машины, продолжается чужая тихая жизнь. — Тут всегда так? — спросил я, кивнув в сторону горшков. — Ага, — он усмехнулся. — Жалко их выбрасывать. Я кивнул. Мы помолчали. Тишина смешалась с жарой и духотой улицы, и у меня начала ныть голова. Пришлось присесть на корточки, так же опершись спиной о здание, как и он. — Скучно, наверное, целыми днями здесь торчать, — сказал я, чтобы заполнить паузу. Чан-хен пожал плечами. — К этому быстро привыкаешь. Его слова неожиданно отозвались во мне. Мое лето у тетушки было устроено точно так же — дни слипались в один, бесконечно длинный, и ничего не оставалось, кроме как привыкать сидеть на месте и никуда не выходить, ни на что не решаясь. В большинстве случаев я был доволен своим одиночеством, но все же приятно иногда выбраться наружу, даже если сначала приходится ломать собственный кокон комфорта. На улице не было ни души. Если не считать посетителей, которые продолжали сидеть в прачечной — я действительно не понимал, как им это удается, — мы были здесь одни. Солнце беспощадно пекло, и я мог думать только о том, как хорошо было бы сделать глоток холодной воды. — Тут одиноко, — осторожно произнес я. Должно быть, он тогда понял меня неправильно. — Возможно, да, — Чан-хен поджал губы и задумался на секунду. — Здесь всегда тихо. — Я не об этом. Место было словно отдалено от внешнего мира и жило в своем плавном темпе со своими нормами и правилами. — Лично мне не одиноко, — он повернулся, чтобы посмотреть в раскрытые двери прачечной и очертить посетителей теплый вглядом, будто все присутствующие приходились ему любимыми родственниками, — здесь всегда есть с кем поговорить. Да и вчера, например… Даже когда мы закрылись на десять минут, кое-кто вломился и составил мне компанию. Я закатил глаза, но решил не отвечать — именно этого он и ждал. — А как же друзья? Он улыбнулся. — Хаюн-и часто составляет мне компанию. Хоть со временем наши интересы и разошлись… — он замялся. — Мы все еще близки. Чан-хен замолчал. Его взгляд стал мягче и почему-то печальнее. В нем была ностальгия, будто он вспоминал дни, когда они были меньше и могли позволить себе быть беспечными. Я терпеливо ждал, боясь нарушить момент. — Другие же… — продолжил он наконец, — не то, чтобы кто-то хотел вернуться сюда, даже на летние каникулы, понимаешь? Все друзья после выпуска разъехались кто куда и, видимо, только меня на лето тянет вернуться домой. Было что-то тоскливое в его словах. — Даже если ты все время работаешь, — заметил я. — Даже если так. Я кивнул и снова замолчал, не зная, что еще сказать. — А ты? — спросил он вдруг. — Что на счет тебя? Насколько я понял, вы с Хаюн не особо ладите. Не одиноко тут? — Дома… — я пожал плечами. — Я не дружу ни с кем настолько сильно, чтобы потом скучать. Так что нет. Не одиноко. Да и тетушка часто составляет мне компанию. Чушь. Ежедневно окруженный минимальным вниманием, я ощущал, как медленно тону в тоске по семье. Короткие разговоры с родителями по телефону не восполняли их отсутствие — да и невозможно было уместить все, что хотелось сказать, в несколько минут по трубке. — Уверен? — тихо спросил он. Казалось, он видит меня насквозь. — Если тебе интересно, — добавил Чан-хен, — я знаю пару способов развлечься. — Каких же? — Я обещал показать тебе город. Я посмотрел на него внимательнее. — Когда? Когда прачечная закроется из-за убытков? Он обиженно рассмеялся, и я не смог не улыбнуться в ответ. — Эй! У меня хотя бы есть работа. И я не всегда тут, знаешь ли. Просто немного помогаю родителям. Я кивнул, чувствуя, как внутри что-то тихо отзывается то ли надеждой, то ли возможностью. — Посмотрим, — сказал я наконец. — Возможно, до конца лета мы и успеем подружиться. Он ничего не ответил, лишь улыбнулся. До конца стирки мы говорили о пустяках — о погоде, о людях, которые заходят сюда каждый день, о любимых вкусах фруктового льда и прочих мелочах. За время разговора я успел забыть из-за чего он прежде так меня раздражал — должно быть, меня разморило из-за жары, — диалог не имел направления ни к чему не обязывал, и, пожалуй, именно поэтому мне впервые за долгое время было спокойно. А потом встречи с Чан-хеном волшебным образом начали учащаться. Мне показалось, что я схожу с ума, когда на следующее утро увидел его в окне собственной спальни. Он стоял во дворе, под натянутыми бельевыми веревками — что странно, в тот день они почему-то пустовали, — и играл с соседской собакой, которая уже успела мне полюбиться. Она подпрыгивала, на что Чан-хен искренне смеялся и что-то говорил ей, наклоняясь почти до земли. Я проморгался, в первые секунды думая, что все еще сплю или что жара окончательно добила мой рассудок и уже был готов ударить себя по лицу, чтобы окончательно проснуться, когда он вдруг поднял голову и, столкнувшись со мной взглядом, широко улыбнулся, после чего как ни в чем не бывало, приветственно махнул ладонью. Я никогда в жизни не приседал на корточки так быстро. Сердце неприятно ухнуло куда-то вниз, будто я был пойман за чем-то постыдным, хотя на деле просто стоял у окна. Пришлось выждать пару секунд, прежде чем осторожно выглянуть снова. Он все еще был во дворе — вполне реальный и живой, с той же собакой и тем же выражением лица, будто наше столкновение не было чем-то странным. За завтраком, поборов неловкость, я все-таки решился спросить Хаюн о произошедшем. Она же в ответ посмотрела на меня так, словно я сообщил, что небо сегодня особенно синее, и пожала плечами. — Семья Бан всегда жила по соседству, — Хаюн лениво ковырялась в своем завтраке и, кажется, считала это свое занятие куда интереснее диалога со мной. — Ты только сейчас заметил? «Такое странное совпадение,» — подумал я, вспомнив, как в нашу первую встречу Чан-хен обронил, что мир тесен, и с раздражением осознал, что теперь проверяю эту истину на собственном опыте. Именно с того дня видеть его я стал пугающе часто. И что было особенно выводящим из себя — насколько я мог судить, он вовсе не старался попадаться мне на глаза. Просто каким-то образом оказывался рядом, словно раньше был невидимкой, с которым мы умудрялись не сталкиваться годами, а теперь его внезапно включили в мой ежедневный маршрут. Встречи сначала были случайными: по утрам сквозь приоткрытые шторы, он выгуливал собаку, играл с ней перед работой, иногда останавливался поговорить с кем-то из соседей. Потом на улице, когда я шел из магазина с тетей. Он считал обязательным выйти, поздороваться с ней, а затем, уже из вежливости, и со мной. Иногда мы находили друг друга вечером. Я сидел на крыльце тетушкиного дома, спасаясь от духоты, слушал музыку, и видел, как он возвращается домой своей подпрыгивающей походкой. В такие моменты мы не разговаривали — только кивали друг другу, бросая короткое «привет» и такую же короткую улыбку. Это продолжалось какое-то время. И в конце концов я сдался. Мне показалось, что если судьба с таким упорством сталкивает нас ежедневно, то пусть от этого будет хотя бы минимальная польза. Я собирался соврать что-то тете — не хотелось признаваться в том, что иду к куда-то по собственному желанию — и добежать до прачечной. Хаюн тогда снова пропадала где-то с самого утра и мне оставалось только надеяться, что она не окажется в прачечной вместе Чан-хеном. Насколько я знал, он был там ежедневно. Иногда уходил раньше, иногда задержался допоздна, и благодаря нашим постоянным встречам мне удалось примерно выстроить его расписание. С самого утра я думал над отговоркой для тетушки, не слишком странной и вызывающей вопросов, но ни один из наиболее удачно придуманных мною вариантов мне не понадобился — Чан-хен меня опередил. Клянусь, я никогда не ненавидел его так сильно, как тогда. Примерно в то время, когда закончился обед в дверь постучали. Дверь открыл господин Чон и из-за его широкой спины мне еле удалось заметил Чан-хена в привычной для него простой белой майке и старых шортах. Он выглядел воодушевленно. — Хаюн сейчас нет, — радушно произнес господин Чон и отошел чуть в сторону, чтобы пропустить гостя в дом. — Знаю, дядюшка, она заходила в прачечную перед тем, как я собирался уходить, — весело отозвался Чан-хен в ответ, но проходить внутрь не спешил. «Дядюшка»… Отец Хаюн — вечно занятой, строгий и неулыбчивый — от одного его вида хочется вытянуться по струнке, вскинуть руку к виску и на все подряд отвечать: «Так точно!» Он будто не создан для того, чтобы быть просто «дядюшкой». Только стоило ему взглянуть на жену или дочь — и в глазах вспыхивали теплые искорки. Тогда становилось ясно: он тоже человек, хоть и назвать его «дядей» язык никогда не поворачивался — слишком уж неловко. Продолжая слушать их будничный диалог, я думал, насколько же близки они с этим чужим юношей, если тот обращается к господину Чон, как к родному? — Вы не будете против, если я заберу вашего племянника ненадолго? — он посмотрел на меня и приветственно помахал ладонью. Я поморщился и сбежал в другую комнату, где столкнулся с тетушкой и получил от нее неодобрительный взгляд. — Не хмурься так, — сказала она вполголоса, — тебя же не похищают. Я хотел возразить, но вместо этого только пожал плечами. В ее голосе не было ни настороженности, ни сомнения, скорее привычное материнское доверие, которое мне сейчас отчего-то стало неловко оправдывать. — Мы недолго, — донесся из коридора голос Чан-хена. — Просто прогуляемся. Господин Чон кивнул, уже теряя к нам интерес, словно вопрос был решен заранее и не требовал дальнейших обсуждений. Меня больше всего поражало даже не то, что за мной вот так просто пришли, а спокойствие, с которым это все восприняли. Будто подобные вещи происходят постоянно. Будто я не домосед, который неделями почти не выходит из дома, а Чан-хен не был по сути незнакомцем — каким-то соседским парнем, с которым мы пересеклись всего пару раз. Никого не смутило, когда именно мы успели познакомиться, с чего вдруг решили идти гулять вместе и почему это вообще казалось уместным. Это безмятежное согласие окружающих сбивало с толку, словно я один не знал, как правильно на все это реагировать. — Гуляйте, дети, пока время есть. Только не до поздна, — добавила тетушка, и я не понял, кому именно она это сказала — мне или ему. Я все же вернулся в коридор. Чан-хен так же стоял у двери и, увидев меня, заметно оживился. — Готов? — спросил он слишком бодро. — А у меня есть выбор? — пробормотал я. — Всегда есть, — он усмехнулся. — Но я надеялся, что ты скажешь «да». Я вздохнул, натягивая кеды. Сердце билось чуть быстрее, чем следовало бы для обычной прогулки, и это раздражало. — Куда мы вообще идем? — спросил я уже у порога. — Увидишь, — ответил он, открывая дверь и делая шаг назад, пропуская меня вперед, — обещаю, скучно не будет. Снаружи все было залито солнцем. Я машинально прищурился и остановился на секунду, будто давая себе последний шанс передумать. Чан-хен терпеливо ждал, засунув руки в карманы шорт, и выглядел так, словно ему совершенно некуда спешить. — Ну? — тихо напомнил он. Я шагнул за порог. Дверь за спиной мягко закрылась, почти беззвучно, и в этот момент мне показалось, что лето, до этого тянувшееся однообразной полосой, наконец-то сдвинулось с места. По пути мы в большей степени молчали. Чан-хен шел впереди, иногда он оглядываясь, будто проверял, не исчез ли я. Я шел чуть позади, наступая на его тень, и думал о том, как странно легко он двигается. Будто у него совсем нет забот и проблем, которые его волнуют. В тот момент мне было интересно узнать, о чем он думает. Что он думает обо мне и что его сподвигло все-таки сохранить обещание — вывести меня из дома, чтобы сводить погулять. Я никак не мог понять его решений. Улицы, перегретые солнцем почти пустовали. С каждым случайно встретившимся нам прохожим мой спутник обязательно здоровался и обращался по имени. От его показушной вежливости тянуло закатить глаза. Один раз нам пришлось остановиться, чтобы он добрые десять минут беседовал с какой-то женщиной об овощах на рынке. Стоя под пеклом мне начало казаться, что я сам вот-вот завяну как овощ. Заметив мое состояние Чан-хен поспешил попрощаться со своей знакомой и забежать в ближайший магазин. Он принес воду и несколько дешевых фруктовых жвачек — ему они очень нравились. Я схватился за бутылку, как за спасительный оазис и за один раз, без зазрения совести, опустошил почти половину. Помню, как прохлада обволакивала мое горло, капли холодной воды стекали по моим подбородку и шее, и как чудесно я себя чувствовал после. Когда я оторвался от горлышка бутылки, то увидел, как счастливо смотрит на меня Чан-хен. Я тогда очень смутился и поблагодарив за воду, постарался быстрее уйти вперед. Мы свернули в узкий пререулок. Там пахло пылью и нагретым бетоном. Не знаю отчего, но шел я почти не поднимая головы — рассматривал дорогу под ногами, местами потрескавшийся асфальт, из щелей которого пробивалась сухая трава. Иногда она задевала голые лодыжки, щекотно ощущаясь на коже. Чан-хен замедлил шаг, и я тоже невольно притормозил. Он снова обернулся и на этот раз задержал взгляд чуть дольше. Скорее из вежливости, чем из беспокойства он спросил не устал ли я и, получив отрицательный ответ — я сам перед собой удивился, поскольку это было правдной, — мы пошли дальше. С каждым кварталом город становился тише. И в какой-то момент я перестал понимать, сколько времени прошло с тех пор, как мы вышли из дома. Скоро пришло осознание, что мы идем в сторону пляжа. Я понял не сразу, ноги сами подстроились под маршрут, пока память услужливо подсовывала знакомые повороты раньше, чем я успевал это осмыслить. Город окончательно отступил, дома стали реже, мы миновали старую автобусную остановку и ржавый столб с указателями, а воздух вдруг изменился, потяжелел и стал влажным. Я вдохнул глубже и почти сразу узнал этот запах — тины, теплой воды и мокрого песка. Я остановился. Ничего особенного, если быть честным. Я бывал тут и раньше. Мы с мамой часто приходили сюда вечерами. Это были одни из немногих моментов, когда она переставала спешить и уделяла время мне. У меня возникло мерзкое чувство, будто я ее предаю. Может, потому что я был здесь не один. Потому что делил важное нам на воспоминания место с кем-то чужим. Чан-хен обернулся, заметил мою паузу и, ничего не говоря, стал ждать. Вода тихо плеснула о берег. Это заставило сеня вздрогнуть и немного прийти в себя. Чувство, что лето едва заметно сдвинулось, повторилось, — уже во второй раз за день. — Почему сюда? — надеюсь, отчаяние в голосе не выдало меня. — Ты сказал тебе нравится пляж, — просто отозвался Чан-хен и подошел ближе. Я заметил, что переводные татуировки из вкладышей его любимой жвачки, которые он коллекционировал на руках, почти стерлись — рисунки бесформенно расползлись на коже. Странно, что он тратил время на такую дешевую и, по сути, бессмысленную мелочь, а теперь она так легко исчезала. В это время его лицо не выражало абсолютно ничего. Он спокойно смотрел вдаль, и в его глазах отражались солнечные блики и медленное движение воды. — Я точно не говорил, — получилось грубее, чем хотелось бы. Чан-хен развеселился. Его взгляд хитро прищурился. — Да, но ты так очевиден… И, осмелюсь заметить, я не ошибся. Тем не менее, нам нужно пройти еще немного, — сказал он и, наконец, двинулся дальше. — Кстати, ты зря обул кеды. На его же ногах красовалась пара сланцев. — Мог и предупредить, — раздосадованно сказал я и двинулся за ним. — Хотел посмотреть как ты выкрутишься. Из-за него моим кедам вечно доставалось. Пляж остался где-то позади. Дальше начиналась отмель, тянувшаяся вдоль низкого берега, вода к которому подступала почти вплотную. Темный песок вперемешку с илом хлюпал под ногами, пока граница между сушей и водой размывалась — казалось, что одно просто перетекает в другое. У самой кромки торчали редкие пучки жесткой травы и какие-то приземистые кусты, цеплявшиеся корнями за ил, а в мутной воде что-то постоянно шевелилось, оставляя на поверхности мелкие круги. Когда мы подошли, от мокрого песка по ногам, вместе с ветром, потянуло сыростью. Кожа тут же отозвалась россыпью мурашек. Я мелко вздрогнул, пытаясь стряхнуть это ощущение, но они упрямо продолжали шевелиться на лодыжках, медленно поднимаясь выше, к коленям, будто проверяя, насколько далеко им позволено зайти. Неглубокая лужа, оставшаяся после отлива, заманчиво блестела под пшеничным солнцем. Я не справился с желанием и опустил туда ногу. Вода оказалась чуть выше подошвы, и ткань обуви мгновенно промокла, заставив меня поморщиться от неприятной влаги. По поверхности тут же разошлись кольца, нарушая ее спокойствие и искажая отражение лица, в котором я с трудом узнал себя. Я вздохнул и замер, позволяя воде снова успокоиться, будто ничего и не произошло. — Сынмин, — тогда он впервые назвал меня по имени, из-за чего сердце троекратно ускорилось. Хотел было сказать что-то про неуважительное обращение, но тут же передумал — в тот момент я решил, что просто буду звать его хеном. — Ты выглядишь странным. Все хорошо? — Я думаю. Чан-хен закинул руки за голову и что-то задумчиво промычал себе под нос. Солнце скользнуло по его предплечьям, и кожа блеснула под лучами. — Опасное занятие. Особенно в такой жаре. Я хмыкнул и пнул ногой мокрый песок. — Ты часто сюда приходишь? — спросил я, глядя на воду. Хотел убедиться, что пляж дарит и другим, тем, кто бывает здесь куда чаще, свои маленькие воспоминания, а не только мне одному. — Нет, — он качнул головой. — Пару раз за лето. — А зачем меня притащил? Он задумался, не сразу отвечая. Провел ладонью по волосам, приглаживая их назад, и прищурился, глядя туда, где линия воды почти сливалась с небом. — Ты выглядел так, будто тебе нужно выйти из дома. А я… — он пожал плечами. — Хотел, чтобы тебе потом было что рассказать о каникулах. — С чего ты решил, что мне нужна помощь? — спросил я, хотя вопрос был глупым. Он не ответил сразу. В голове пронеслась пара мыслей: о том, что за половину лета я так и не загорел и выделялся из толпы своей бледностью; и еще — что Чан-хена тайно могла нанять тетушка, чтобы он присматривал за мной. — Всем нужна, — сказал он просто. — Даже такая незначительная. Я хотел возразить, но не нашел слов. — Хорошо спрятаться от мыслей в тишине, — добавил он. — Но сидя дома, ты только и делаешь, что накручиваешь себя. Он был прав. Одиночество легко перепутать с покоем, особенно когда не хочется ни с кем говорить и объясняться. Я давно привык выбирать его, как самое простое решение. В тишине не нужно притворяться, что тебе интересно, не нужно отвечать вовремя и подбирать правильные ответы. Но чем дольше в ней остаешься, тем громче становятся собственные мысли. — Потому что кажется, что ты обязан что-то делать, — сказал я. — Или быть полезным. Мы переглянулись и почти одновременно отвели глаза. Он провел большим пальцем одной из своих стирающихсяся татуировок, а я уставился на влажный песок, где медленно заполнялся водой чужой след. — У тебя странная работа, — заметил я. — Вечно с людьми. — Можно делать вид, что они все знакомые, — усмехнулся он. — Так проще. Я удивился и невольно посмотрел на него внимательнее. — Ты правда всех тут знаешь? — Не всех. Но если здороваться первым, люди редко задают лишние вопросы. — Я так не умею, — признался я. Чан-хен чуть повернул голову, словно собираясь сказать что-то серьезное, но передумал. — Ничего. У тебя другие таланты. — Например? — Например, теперь ты знаешь как включать стиральную машинку. Я фыркнул. — Это плохой талант, — жалкий, если точнее. — Зато полезный. Он сделал шаг дальше, туда, где начиналась кромка воды, и обернулся: — Пойдем. Дальше обувь все равно придется снять. Я посмотрел на свои кеды, потом на его сланцы и вздохнул, все же последовав совету. Чуть позже я заметил, что в голове стало непривычно тихо. Так спокойно, будто мысли, наконец, нашли себе место. Мы бродили без цели. Чан-хен показывал мне всякую ерунду — от камней и ракушек странной формы, до мест, где в воде обычно прячутся мелкие крабы. Иногда он останавливался так резко, что я чуть не врезался ему в спину, и, обернувшись, улыбался, будто это было частью игры. Я улыбался в ответ. Не потому что было смешно, а потому что хотелось. В какой-то момент он предложил проверить, кто дальше сможет пройти, не намочив колени. Это оказалось сложнее, чем звучало: из-за неожиданно подбиравшихся волн и песка, который то и дело уходил из-под ног. Поэтому я пару раз все-таки оступился. Вода холодно плеснула по коже, и я выругался, а он рассмеялся. От этого стало легче. Я тоже рассмеялся, впервые за долгое время не сдерживаясь и не думая, как это выглядит со стороны. Мы нашли место, где берег делал небольшой изгиб, там почти не было ветра. Я сел прямо на песок, не заботясь о том, что одежда станет грязной, и вытянул ноги. Чан-хен устроился рядом, поджав одну ногу под себя, и что-то рисовал пальцем на влажной поверхности — бессмысленные линии, которые тут же стирались водой. Он рассказывал короткие, нелепые истории. Я слушал и думал, что мне по-настоящему весело. Иногда он замолкал, и мы просто сидели, глядя на воду. В такие паузы не было неловкости. Мне не хотелось заполнять их словами, и, кажется, ему тоже. Я понял, что давно не чувствовал себя так рядом с кем-то, с кем не нужно быть интересным, полезным или правильным. С кем можно молчать и все равно чувствовать себя радостно. Когда солнце стало ниже и песок начал остывать, я вдруг ясно осознал простую вещь: Чан-хен был бы хорошим другом. Рядом с ним мой однотипный мир становился чуть проще и добрее. И этого, как оказалось, было более чем достаточно. По пути домой Чан-хен завел меня в щиктан. Он закалал для себя пиво, а для меня — газировку, сказав, что я еще не дорос, но в качестве извинений разрешил попробовать пенку. Он смеялся, вытирая мою верхнюю губу и тогда я понял, что именно это лучшее событие за вечер. Не прогулка, не разговор, в котором я даже не знал, что нуждался, не вкусный ужин, а его смех, вызванный мной, внимание и забота. Все это чувственно вспыхнуло во мне красочным фейерверком и горячо окрасило щеки в алый. Никогда раньше не приходилось испытывать подобного. Я смотрел на него, на его блестящие в ушах серьги, на раскрасневшиеся от острого соуса губы, веселые морщинки у глаз, сияющие во время увлеченного рассказа, который по своей глупости я полностью пропустил, на всю человеческую простоту и радушие, которое он излучал и боялся вздохнуть. Не помню как оказался дома в тот вечер. Помню только, что лежа в кровати не мог уснуть — смотрел в потолок и думал о его прикосновении к моей губе. Когда я заходил составить ему компанию, он всегда молча, с наигранным пренебрежением, приносил леденцы и теплую газировку из продуктового напротив. Хаюн все чаще оставалась дома — помогала маме в саду или проводила время с подругами, чем я не мог не пользоваться. Чан-хен поначалу шутил о том, как быстро я успел соскучиться, а потом ловко подхватывал отложенную мелочь со стола, прятал ее в карман и исчезал на пять минут, не утруждая себя излишней вежливостью и лишь бросив просьбу присмотреть за прачечной в его отсутствие. Каждый раз я видел в окно, как он перебегает дорогу и один-два раза оглядывается назад — будто знал, что я смотрю, и хотел поймать мой взгляд. Следить в прачечной, по правде говоря, было не за чем. Разве что за несколькими грохочущими машинками; за читающими или вяжущими старушками, любившими устраиваться на дальней скамейке под единственным работающим кондиционером. У одной из них я заметил, как с каждым разом изделие в руках все больше начинало походить на зимний свитер, и меня бросало в жар от одного только взгляда на него в душный летний день. Приходилось также присматривать за дремлющими детьми, которых отправили помогать по дому, за скучающими мужчинами средних лет с газетами и за другими тихими, безмятежными посетителями. В какой-то момент я начал придумывать им характеры и истории, и каждый постепенно стал для меня по-своему родным и любимым. Лишь однажды мне действительно пришлось вмешаться — помочь старушке, далекой от понимания того, как устроен стоящий перед ней механизм. Я нажал кнопки в том порядке, в котором Чан-хен показал мне во вторую нашу встречу. И не ошибся. Я так гордился этим маленьким достижением, что с трудом подавил в себе порыв рассказать ему об этом. В тот раз, вернувшись, Чан-хен вместо конфет оказался надо мной с парой розовых заколок в руках. На его лице читалась решительная улыбка и непонятная тогда игривость. А затем — чего и следовало ожидать — он убрал мою челку с лица этими самыми заколками. Волосы у меня сильно отросли за каникулы, а возможности сходить в парикмахерскую не было, поэтому приходилось одалживать резинки у Хаюн. Правда, ни одну из них мне так и не удалось вернуть — они все время терялись. Господин Чон как-то за завтраком, глядя на мою челку, то и дело падавшую на лицо и раз за разом бесполезно заправляемую за ухо, чтобы она не угодила в кашу, предложил подстричь меня своей машинкой. Я испуганно взглянул на ровный ежик на его макушке и поспешил вежливо отказаться. Чан-хен внимательно смотрела на меня полсекунды и я видел в его глазах новое и непонятное свечение. А потом он рассмеялся. Густо покраснев, я попытался сорвать девчачьи украшения с волос, но чужие руки меня остановили — Не надо, — сказал он, — тебе очень идет, когда волосы убраны. Тогда я на мгновение умер. Замерев мы смотрели друг на друга и молчали. Мою кожу под его пальцами неистово жгло, но все, что у меня получилось сделать — открыть и закрыть рот, не проронив ни звука. Глаза Чан-хена завораживали — густые капли черного кофе. В них я видел собственное отражение и чувствовал, как медленно увязаю, не в силах отвести взгляд. А потом в прачечную ворвалась Хаюн со своим сломанным магнитофоном и вместе с этим поломалось мое хрупкое умиротворение. Мы быстро отскочили друг от друга, будто нас поймали за чем-то ужасным — странно, что присутствие посетителей прачечной так не смущало, как смутило появление Хаюн. Она удивилась, увидев меня, но никак присутствие не прокомментировала, словно мы друг друга не знали. Только поморщилась глядя на заколки в волосах. Надеюсь, она тогда позавидовала. Я же решил ей подыгрывать: отвел взгляд в сторону, предпочитая смотреть на свою любимую посетительницу с зимним свитером. Тяжело и неловко было присутствовать в момент, когда она накручивала прядь волос на палец, закусывала губу и странно сверкала глазами, разговаривая с Чан-хеном. Хотя казалось, что ему все равно и с ним не флиртуют, а разговаривают о погоде. То, что буквально в метре от них сидел я обоих совсем не беспокоило. Я старался не слушать, не смотреть, на взаимные усмешки и улыбки, сосредотачиваясь на непривычно бурлящей где-то внутри крови. Очевидно, у Хаюн не осталось тех трепетных дружеских чувств к Чан-хену, о которых тот, в свою очередь, с нежностью вспоминал, когда речь заходила о детстве. Те чувства переросли во что-то, что могло стать причиной перерождения или краха. Но видел это только я. Мое присутствие ее раздражало. Хаюн ревновала. Девочка ревновала мальчика ко мне, такому же мальчику. И как бы мне не было мерзко признавать, знание того, что она увидела во мне соперника, вызывало удовольствие. Магнитофон Чан-хен пообещал починить. Он какое-то время молча возился с крышкой, будто пытался на ощупь понять, в чем именно кроется поломка. Я засмотрелся на его сосредоточенное лицо, на то, как он хмурит брови, как кончиками пальцев осторожно проводит по пластику. Когда он задумывался, движения становились медленными и рассеянными, и в эти секунды он выглядел особенно странно — и почему-то очень красиво. — Кстати, совсем забыла, — вдруг сказала Хаюн. Она немного покопалась в своей сумке и вытащила диск. — Я все послушала. Спасибо, что поделился. Вот тогда я заинтересовался. Музыка на моем плеере была заслушана до дыр, а диск в руках Хаюн показался чем-то диковинным, почти запретным плодом, в котором я, как оказалось, отчаянно нуждался. Он заманчиво блестел в свете, и мне на секунду захотелось выхватить его из чужих рук. — Что это? — Сборник с моей любимой музыкой, — просто сказал Чан-хен. Я был готов подпрыгнуть на месте. — Тебе нравятся Slowdive? Он спросил очень спокойно, но взгляд с головой выдал его заинтересованность и надежду, что я отвечу «да». От счастья сердце ухнуло вниз. Хоть я и не знал эту группу, подсознание подсказывало тогда, что наши вкусы предельно близки и мне только больше захотелось заполучить диск себе. — Да! — слишком громко ответил я и тут же прижал рот рукой. Мое воодушевление повеселило хена и заставило смутиться Хаюн, — очень, — добавил намного тише. Необдуманная ложь во благо. Чан-хен растянул губы в довольной улыбке. Я лихорадочно пытался придумать, как бы вежливо попросить у него диск хотя бы на время, но, пока я подбирал слова, он в очередной раз опередил меня. — Хочешь послушать вместе? У меня мгновенно покраснели уши. От неожиданного предложения стало не по себе и хотелось либо спрятаться, либо улыбаться. Краем глаза я заметил, как зло и потускневше на нас смотрит Хаюн. Видимо, ей такого предложения не делали. — Да, — сказал я тихо, — хочу. Хаюн побледнела. — Но… — неуверенно начала она, — ты говорил что не даешь музыку кому попало. — Разве Сынмин-а — кто попало? С того дня у нас появилась привычка после работы Чан-хена сидеть где-то, — чаще всего в закрытой прачечной, — и тайно слушать диск с музыкой на починенном магнитофоне Хаюн. По какой-то причине он не спешил его возвращать, а я не спешил спросить почему. Это стало нашей маленькой негласной традицией. Мы молчали, пока слушали голоса Нила Хэлстеда и Рэйчел Госвелл, тихо наслаждаясь присутствием друг друга. Иногда Чан-хен подпевал особенно любимым ему песням, а я словно завороженный, слушал его голос и пытался спрятать с лица глупую улыбку так явно выдающую мои взволнованность и счастье быть рядом с ним и разделять такие моменты. В тот день небо затянуло тучами и с самого утра безостановочно шел дождь. Мне без проблем удалось рано выбраться из дома — рабочие смены тетушки и ее мужа удачно совпали, а Хаюн в пасмурную погоду предпочитала не высовывать на улицу даже кончик носа, поэтому я точно знал, что нас с Чан-хеном никто не побеспокоит и мое исчезновение не стало бы причиной для волнения. Из-за непогоды клиентов почти не было — мы играли в карты на вкладыши из жвачки и дважды успели перечитать инструкцию к кондиционеру, найденную среди журналов для посетителей, — поэтому было принято решение уйти пораньше. Когда время стало близиться к закрытию пришлось помогал ему с уборкой, потому что, чем он быстрее закончит, тем быстрее у него освободится время на меня — наши совместные дни и время наедине ощущались абсолютно по разному. Из раза в раз Чан-хена приходилось делить с разговорчивыми старушками или различными обязанностями по типу ремонта сломанной техники, и я физически чувствовал, что мыслями ему сложно сосредоточиться на одном только мне. С первого взгляда было сложно сказать какой Чан-хен ответственный, но я с каждым днем на собственном опыте проживал все его обещания. Я никогда не осуждал его за это, хоть мое самолюбие и бесилось временами из-за недостатка внимания, и терпеливо ждал. Когда я почти закончил мыть пол и со шваброй подошел уже к самому входу в прачечную забежала пара мальчишек. Они, полностью мокрые, прошлись прямо по только что вымытой мною плитке. Я разозлился и грубо прикрикнул на них, чем только рассмешил Чан-хена — им было абсолютно плевать. Они постояли еще какое-то время, видимо надеясь, что смогут тут переждать дождь или хотя бы передохнуть, но я так разозлился что, пригрозив шваброй выгнал их на улицу. Мне казалось, они останутся под козырьком. Но те, смеясь выбежали прямо под дождь. В тот момент они выглядели так счастливо: смеялись, кричали, сияли, несмотря на погоду и, помню, как позавидовал. Я так не мог. Меня не учили радоваться такой мелочи как дождь, который приносит с собой давку в метро и повышение цен на такси. Должно быть, Чан-хен заметил мой взгляд. Он подошел сбоку и наклонился к моему уху — так близко, что меня обдало его горячим дыханием. — Хочешь тоже? — Что? — не понял я его. Он не стал повторять. Просто забрал у меня швабру и вместо нее вложил мою руку в свою ладонь. Его пальцы были теплыми и влажными. Он медленно потянул меня к выходу. Не знаю, чем я тогда думал. Если честно, в тот момент я вообще не мог думать из-за прикосновения. Мы промокли за секунду. Крупные капли воды били по коже, стекали за воротник. Футболка противно прилипла к спине, на что тело отреагировало мелкой дрожью. Холод отрезвлял. Я хотел закричать и убежать обратно под крышу, но, чувствуя теплую ладонь, скользкую от воды, не смог ничего сказать, а только, неожиданно для себя, засмеялся. Ливень и присутствие Чан-хена смыли все раздражение и злость. Он поднял лицо к небу, и вода стекала по его щекам, ресницам, по губам. Влажные волосы липли ко лбу и шее. Он выглядел превосходно в тот момент. Мы остановились посреди улицы. Чан-хен вдруг шагнул ближе и, не спрашивая, потянул в сторону. Сначала я подумал, что он просто уводит с дороги, но он не остановился. Мы сделали шаг, потом еще один — и он неловко, неуверенно, закрутил меня, будто сам удивился тому, что делает. Я сбился с дыхания и коротко засмеялся. Мир на секунду поплыл. Его влажная ладонь крепче сжала мою ровно настолько, чтобы я не упал. Мы кружились медленно, пока ноги скользили по асфальту. Голова разболелась, кожа горела от холода, а внутри было пусто и светло, будто все лишнее смыло водой. Чан-хен смотрел на меня сквозь дождь, и я чувствовал исходящую от него теплоту. Я был счастлив. Неожиданно мне понравилось это ребячество. Настолько, что хотелось продолжать, но после очередного оборота ноги меня подвели и я, поддерживаемый хеном опустился на землю. Он кое-как дотащил меня до здания и в один простой рывок усадил на стиральную машинку. Все произошло слишком быстро — его руки уверенно легли на мою талию, а я не успел возразить. Воздух резко вышел из груди, будто меня на мгновение оторвали от земли — что, по сути, и произошло. Меня накрыло палящее смущение. Я вдруг остро осознал, какой я легкий. Как просто оказалось меня поднять. Он был близко в этот момент — настолько, что я почувствовал тепло его ладоней сквозь мокрую ткань и невольно сжался. Чан-хен тоже, кажется, понял, что сделал. Его руки задержались на долю секунды дольше, чем нужно, а потом он поспешно отступил на шаг, отвел взгляд, провел ладонью по мокрым волосам. Щеки у него покраснели — то ли от игры, то ли от дождя, то ли от внезапного осознания собственной смелости. Я сидел на холодном металле, чувствуя, как по ногам стекает вода, и не знал, куда деть руки. Сердце колотилось слишком громко. Хотелось что-то сказать — шутку, благодарность, что угодно — но слова застряли в горле. Рядом с ним мне слишком часто не удавалось высказать свои мысли. — Нужно снять все мокрое и высушить быстрее, иначе простынем, — произнося это он поднял руки и стянул с себя футболку. Я засмотрелся. Влажная кожа блестела в тусклом свете, по ключицам стекали тонкие дорожки воды, волосы липли к вискам. Я почувствовал, как жар поднимается к лицу, как сердце снова ускоряется. Новое ощущение внутри было странным и не имело названия. — Ты тоже промок до нитки, — начал он, бросив на меня быстрый взгляд. Возможно, он заметил мое странное поведение и поэтому, подойдя ближе, убрал мешающиеся пряди с лица и коснулся лба. Его прикосновение оставило на коже ожог. Он спросил что-то невнятно, а я, побоявшись переспросить, молча кивнул. И он вдруг замолчал. Мы оба неожиданно оказались в такой тишине, какую только можно выжать из пустой прачечной, и, глядя друга на друга бесконечную минуту, не проронили ни слова. Чан смотрел так удивленно, будто я сказал, что на самом деле не люблю Slowdive. Но в его глазах не читались ни разочарование, ни злость, — если честно, мне эгоистично кажется, он не смог бы на меня рассердиться, — было нечто, чего на тот момент я еще не успел познать. Такое трепетное, почти невесомое и при этом очень значимое. Напряжение ощущалось физически — оно яро било по щекам, отчего на них расплывались розовые пятна. Когда жар стал опасно подступать к ушам, единственная работяющая машинка внезапно запищала и мы одновременно вдрогнули. Сердце от испуга сделало кульбит, а Чан рассмеялся. Его веселье тут же заразило и меня. Потом долго еще я думал над тем, что все же спросил тогда Чан. Но сказанное навсегда осталось тайной, к которой тянуло размышлять перед сном. Наверное, я не могу сказать, что совсем не предвидел того, что случилось дальше. Он подошел ближе и оказался почти вплотную — между моих колен. Я затаил дыхание, и он, кажется, тоже. Наши лица были так ужасно близко друг к другу, что мне удалось разглядеть подрагивающие ресницы, разглядеть веснушки, сильнее проявившиеся благодаря летнему солнцу и обрамляющие его лицо подобно нежным поцелуям. Когда ресницы трепенулись в очередной раз, его взгляд опустился на мои губы, и я тут же неосознанно приоткрыл рот. Тогда взгляд на мгновение метнулся к моим глазам, словно убеждаясь, что я не против, а затем обратно — и тогда неожиданно удалось почувствовать, как губ, на пробу, коснулся кончик его языка. Он тут же отсранился. Биение моего сердца участилось и я, пребывая в легкой панике, наконец сделал несколько глубоких глотков воздуха. Они больно обожгли легкие, будто я не дышал до этого никогда. Из-за моей странной реакции, Чан-хен нервно рассмеялся. Я тогда подумал, что умру от неловкости, в которую окунулся с головой. Чан-хен молча ждал, пока мое дыхание успокоится, попутно поглаживая по голому бедру свободной рукой. Все то время, что я справлялся с приступом паники он пристально глядел на мои губы. А затем, не сдержавшись, повторил свой дурманящий жест и стал ловить вздохи своим ртом. Я слепо поддавался вперед, завороженный новым чувством. Когда дыхание чуть нормализовалось, он прикрыл глаза и, помедлив, с невозможной аккуратностью, нежно коснулся моих губ своими. Я в очередной раз замер. Его горячая рука все еще прижимала мою ладонь к холодному материалу стиральной машины. И я помню, как тогда почувствовал необходимость взять его за руку. Впервые за то время, пока он меня сдерживал, пришлось дернуться, и Чан-хен, быстро понимая мое намерение, переплел наши пальцы. Как только я расслабился и блаженно прикрыл глаза от ощущения легкости и полного удовлетворения, он разорвал поцелуй. Будто прилипший я потянулся за ним, и успел сделать пару обжигающих поцелуев. Думаю, ему понравился мой внезапный энтузиазм — последний раз я явно целовал улыбку. Чан-хен вздохнул, и мы одновременно посмотрели друг на друга. Я смотрел на его заплывшие опьянением от удовольствия глаза и хотел в них утонуть. Он действительно улыбался и я не мог не подарить ему улыбку в ответ — она вышла довольно неловкой, но самой искренней и заставила остаться его довольным. Собравшись вновь притянуть Чан-хена к себе — я не знал что был таким жадным до поцелуев, но явственно чувствовал, что нуждаюсь в повторении, — как он снова полоснул меня по рту своим языком. Я только хихикнул, больше не пугаясь. И он прикусил мою нижнюю губу. А затем горячо обхватил ее своими губами. Я пытался повторить за ним и не заметил как — наш поцелуй углубился. Было горячо и мокро. Я чувствовал его на вкус — фруктовая жвачка и дождь. Мы увлеклись, качали головами в такт движениями наших языков, и совершенно не беспокоились ни о чем больше. Вторая моя рука нашла себе место на его затылке, в волосах, пока его ладонь бессовестно водила по моей голой спине под приподнятой футболкой, заставляя кожу гореть. Мы целовались, отрывались на секунду, чтобы перевести дух, и снова погружались в этот омут — медленно, пытаясь запомнить каждый момент. Внезапно свет над нашими головами потух и Чан-хен испуганно отскачил в сторону — нам тогда так и не удалось понять из-за чего электричество во всем помещении пропало. Он в панике огляделся по сторонам, жадно ловя воздух ртом. И успокоился только когда нашел меня взглядом. Это стало началом конца. Мы никогда не обговаривали, что произошло тогда между нами, но я отчетливо помню каждый поцелуй, который подарил мне Чан-хен после. И я был уверен, что этими негласными отношениями мы оба оставались довольны. Он подарил мне много хороших воспоминаний, когда мы проводили время вместе. Хен часто уводил нас подальше от чужих глаз, будто интуитивно искал места, где можно было побыть наедине. Со временем у нас появились свои укромные уголки, но самым любимым для меня стал сад за домом его родителей. И там он подарил мне воспоминание, к которому я до сих пор с трепетом возвращаюсь чаще, чем к другим. В тот период у него внезапно стало больше выходных. И все свободное время он, не задумываясь, отдавал мне. Не хочется хвастаться, но он сам сказал мне об этом. В один из таких дней мы привычно оказались на его заднем дворе. Том самом, который я ежедневно видел в свое окно и даже не думал, что когда-то смогу там оказаться. Он накинул несколько простыней поверх бельевых веревок — так, чтобы один край прятал нас сбоку, а второй образовывал подобие крыши. Мы оказались в пространстве, огражденном от внешнего мира только двумя «стенами» и полупрозрачным потолком, то и дело пропускающим сквозь тонкую ткань солнечные блики. Это было похоже на шалаш — глупый и детский, почти как замок из подушек, — но одновременно впечатливший меня своей гениальностью. На траву Чан-хен постелил пляжное полотенце небесного цвета, на которое мы вдвоем еле как уместились. Он дремал, пожевывая сорванную травинку, а я смотрел на него. Берри — его собака — бегала вокруг нас, охраняя от птиц, охотящихся на садовые плоды. Мне было хорошо. В тот момент, тая от тепла тела Чана под боком, слушая стрекотание цикад и шелест яблоневых крон, я думал, что мне никогда в жизни больше не будет так хорошо. Так и оказалось. Чан-хен поднялся на локтях, насмешливо возвышаясь надо мной. В его глазах было столько счастья и обожания, что я ненароком стал завидовать — почему я не могу смотреть на него так же. Хотелось подарить ему всю любовь, что он, не зная, зародил во мне. Всю привязанность, на которую я был способен. Рядом с ним было проще существовать. Не нужно было ничего решать — он будто брал это на себя. Я любил наблюдать, как он делает самые обычные вещи, например, завязывает шнурки или лениво перелистывает журнал. В такие моменты мне казалось, что я знаю его по-настоящему. Что между нами нет тайн. Я был влюблен. Любил его голос, любил, как он называл меня по имени, растягивая последний слог. Любил думать, что мне досталось что-то особенное, не предназначенное для других. Когда он уводил нас подальше от чужих глаз и говорил, что так спокойнее, я верил — и даже был благодарен за это чувство уединенности, за иллюзию, будто весь мир сужается до нас двоих. Мне нравилась эта его необычная забота. Но временами он вел себя странно. Тогда, затуманенный влюбленностью, я либо не замечал этого, либо предпочитал не замечать. Мне казалось естественным, что он не любил прикосновений на людях — я ясно осознавал почему. Но я не понимал другого — из-за чего он позволял себе то, что запрещал мне. Почему мог первым взять за руку, а через минуту — мягко, но настойчиво убрать мою. Почему его близость всегда имела условия. Помню, как впервые взял его за руку. Мы шли по знакомому пути поздно вечером, после закрытия прачечной, солнце уже село, на улице почти никого не было. Я почувствовал себя смелым — может, потому что воздух стал прохладнее, или потому что он улыбнулся мне так, будто я был единственным человеком на свете, — поэтому просто протянул руку и коснулся его пальцев. Он сжал мою ладонь в ответ. Я почувствовал, как внутри что-то перевернулось от счастья, но это чувство продержалось так недолго — через минуту он отпустил. Сначала, мне показалось, что ему стало неудобно. Я попытался взять его снова и он мягко, но настойчиво убрал руку, засунув ее в карман шорт. — Так спокойнее, — сказал он, не глядя на меня. Я кивнул, не сумев спросил, почему. Решил, что это из-за улицы. Очевидно, это было из-за улицы — из-за того, что кто-то мог увидеть. Но мы шли по пустому переулку, где не было ни души. Он любил целовать меня в затылок, когда никто не видел. От этих маленьких неожиданных жестов-подарков у меня бежали мурашки по позвоночнику. Но если я пытался ответить тем же — коснуться губами его щеки, провести пальцами по его волосам — он напрягался. Я чувствовал, как под моей рукой становятся твердыми его плечи. Он не отталкивал меня, но его тело не скрывало дискомфорта. Я спросил один единственный раз: — Тебе не нравится? — Нравится, — ответил он, как-то странно натягивая уголки губ в полуулыбке. Честно, я старался ему поверить, но так и не вышло. Приходилось ждать, когда он сам ко мне потянется. Иногда я заходил к нему в прачечную во время работы. Мы буднично разговаривали и, если людей не было, на прощание далири друг другу поцелуи. Так было и в нашу последнюю встречу. Мы повернулись одновременно. Хаюн смотрела на нас своими большими кукольными глазками, а потом развернулась и убежала. Я, испугавшись, шагнул за ней. Но Чан-хен остановил меня, крепко сжав запястье. Мне показалось, я чувствовал легкую дрожь в его руках. Тогда в первый и последний раз в его глазах мне удалось увидеть что-то похожее на отчаяние. Казалось, что он боится скандала. Теперь я думаю — он уже понимал, чем все закончится. — Не стоит, — сказал он тихо, словно убеждал не меня, а самого себя. — Она никому не расскажет. Но Хаюн рассказала. Я не знаю, как именно, кому первому. Не знаю, какие слова она подобрала, чтобы сделать эту историю достаточно грязной, чтобы взрослые поверили. Может, она плакала, притворяясь, что ей страшно за меня. Хотя, скорее всего, именно я и стал злодеем — соврала, что испортил Чан-хена. Заставил его? Уже не узнать правды. Вернувшись домой тем же вечером меня встретила гнетущая тишина. Дядя и без того не питал ко мне особой любви или интереса, поэтому его тактичное игнорирование не показалось чем-то новым. Он просто делал вид, что меня нет. А вот от тетушки исходило странное, дискомфортное напряжение. Она была вежлива и слишком аккуратна в словах. Хаюн же старалась больше не оставаться со мной в одной комнате. Меня окутала ясная тревога. Все тело сковал перманентный стыд за раскрытый секрет. Спрятавшись в углу своей комнаты я надеялся, что все забудут о моем существовании. Когда меня за остаток вечера никто не потревожил даже тихими шагами за дверью, показалось, что так оно и случилось. На следующий день, испытывая под ребрами неприятный осадок от случившегося, я вернулся в прачечную. Но его там не нашел. Чан-хен пропал. Он не появился ни в тот день, ни в следующий. Вместо него я из раза в раз встречал то недовольную старушку, то опечаленную чем-то женщину средних лет. С ней я боялся заговорить — что-то подсказывало, что лучше этого не делать. А старушка, когда я появлялся на пороге прачечной, грустно вздыхала и, заранее зная мой вопрос, произносила: «Сегодня его тоже не будет.» И я все равно приходил почти каждый день, просто чтобы убедиться, что сегодня его тоже нет. Я был у его дома, стучался в дверь, но мне редко открывали. Когда хозяев все же удавалось застать — ту самую опечаленную женщину из прачечной или хмурого мужчину, — они, не стараясь меня выслушать, быстро говорили, что Чана нет дома, и закрывали дверь. Вместе с пропажей Чан-хена исчезла и Берри. Я больше не слышал веселый собачий лай из соседского сада и не видел, как она бегала в траве. Вместо этого мне приходилось наблюдать за грачами, воровавшими поспевающие яблоки. Я стал пропускать завтраки и ужины, ссылаясь на плохое самочувствие или любую другую очевидную ложь, и спускался есть только тогда, когда все уже расходились. Когда тетушка заметила это, на столе к моему приходу из раза в раз стала ждать одинокая горячая порция. Фальшивая материнская забота теперь была невыносимой. Находиться в доме становилось тяжело. Я знаю, что это все из-за Хаюн. Я знаю, что все это из-за ревности которую сам в ней и породил. И я ненавижу ее за это. Я не хотел с ней разговаривать больше никогда. Если честно, я возненавидел тогда и Чан-хена немного. Убеждал себя в этом. Ненавидел за то, что так резко исчез, украв мой шанс на счастливую первую любовь. Это было проще, чем признать, как сильно я ждал, что он просто вернется — успеет вернуться до моего отъезда, — извинится и все объяснит. Не знаю, где так согрешил, что был вынужднен вытерпеть это. Сейчас я понимаю, что тогда не умел различать свои чувства. Обида, стыд и вина переплетались так тесно, что становились одной большой, невыносимой ношей, которой даже не получалось подобрать название. Я не знал, перед кем должен извиниться, чтобы все снова стало как прежде. Что должен исправить? Себя? Впервые в жизни я ощутил себя совсем маленьким и до смешного беспомощным. Меня будто оставили одного среди взрослых, которые знают, что я виноват, но никто не собирался объяснить — в чем именно. Было страшно. Хотелось позвонить маме, попросить, чтобы она меня забрала. В ту же минуту. Чтобы она открыла дверь, обняла меня и сказала, что все обязательно пройдет, даже если сама не знала бы как. Я не хотел дожидать последнюю неделю в гостях у тети, а мечтал оказаться в своей комнате, уткнуться носом в подушку рыдать навзрыд, не бояться что это может кого-то смутит. Хотелось кричать, ругаться ломать все, что попадется под руку. Хотелось попросить утешения. Сейчас я часто думаю о том лете и ловлю себя на невозможной мысли: если бы мама была рядом, если бы мне не пришлось переживать все это в одиночку, если бы мне было с кем сходить на этот чертов пляж... Может быть, то все закончилось бы совсем по-другому? Чан-хен сказал, что хочет, чтобы мне было что рассказать о проведенном лете. Так или иначе, его желание сбылось. Я долго думал, что расскажу о первой любви, но рассказывать пришлось только о том, как она закончилась.