В тени его славы

Закрытый бар в центре города, арендованный для вечеринки, гудел от голосов и смеха. Повод был серьезный: сингл Майкла взорвал чарты, клип занял первое место в топ-чарте музыкальных клипов MTV за первые сутки, и вся команда — от продюсеров до осветителей — собралась, чтобы отпраздновать успех. Шампанское лилось рекой, музыка пульсировала где-то на грани слышимости, и в воздухе витал тот самый пьянящий, искристый дух триумфа. Мира не планировала напиваться. Но после второго бокала протоколы, работа и холодная броня профессионала показались ей чем-то далеким и неважным. Она стояла у барной стойки, в красивом изумрудном платье, и смеялась над какой-то шуткой ассистента оператора. Её глаза блестели, щеки раскраснелись, и впервые за долгое время она чувствовала себя просто молодой женщиной на вечеринке, а не хореографом с вечным напряжением в плечах. Майкл заметил её через весь зал. Он тоже выпил — ровно столько, чтобы галстук стал казаться слишком тугим, а улыбка перестала быть дежурной. Его команда что-то обсуждала рядом, но он уже не слушал. Он смотрел на неё. Их взгляды встретились. Она подняла бокал в безмолвном тосте. Он чуть заметно кивнул. А потом диджей поставил что-то медленное, ритмичное, с глубокими басами, и гости потянулись на танцпол. Майкл сам не понял, как оказался рядом с ней. Она стояла, чуть покачиваясь в такт музыке, и когда он подошёл, не отстранилась. — Потанцуем? — спросил он, и в его голосе не было ни холода, ни вызова. Просто вопрос. — Потанцуем. Они не касались друг друга. Просто двигались в одном ритме — так, как умели только они. Их танец был не для зрителей, не для камер. Просто потому, что музыка просила. Несколько минут спустя, когда трек сменился, они оказались на диване в углу зала, в тени от пальмы в горшке, с бокалами в руках и странным, непривычным чувством покоя. — А помнишь, как ты боялся опоздать на наш школьный конкурс и бежал через весь город с магнитофоном в руках? — вдруг спросила Мира, и её глаза загорелись. Майкл усмехнулся, глядя в свой бокал. — Я не боялся опоздать. Я боялся, что ты меня убьёшь за это. — Я бы убила, — согласилась она. — Я репетировала с тобой тот танец три месяца. — Ты репетировала его, а я боялся, что ты увидишь, как у меня дрожат руки. Она повернулась к нему и внимательно посмотрела. В полумраке его черты казались мягче, моложе. На мгновение перед ней был не Michael Divine, а тот самый мальчик из подвала. — А помнишь, как ты пробралась ко мне в подвал через окно, потому что я забыл ключи? — вдруг спросил он, отпивая из бокала. — Ты застряла ногой в раме и висела вниз головой, пока я тебя не снял. Мира расхохоталась так громко, что на них обернулись ближайшие гости. — Я не застряла! Я просто... зацепилась! Это было одно и то же окно, между прочим, всё время! А ты стоял и орал на меня, чтобы я не разбила твой драгоценный магнитофон. — Потому что он стоил дороже моей жизни! — Майкл смеялся, и его глаза, обычно такие сосредоточенные и глубокие, сейчас лучились беззаботным, мальчишеским весельем. — И ты была совершенно неуправляема! — Я была твоим единственным другом, который умел открывать окна! — Ты была моим единственным другом, который чуть не сломал мне этот чёртов магнитофон, — поправил он. Мира пихнула его локтём в бок, всё ещё смеясь. Он даже не отодвинулся. Наоборот, чуть наклонился ближе, и его плечо коснулось её плеча. — А помнишь, как ты подговорил меня украсть из кабинета биологии чучело совы для нашего номера на Хэллоуин? — продолжила она, всё ещё улыбаясь. — И нас чуть не исключили, потому что оно оказалось музейным экспонатом. Ты сказал, что это просто реквизит! — Я думал, что это реквизит! — возмутился он, но тут же снова рассмеялся. — Откуда я знал, что этой сове сто лет?! Они оба зашлись в новом приступе хохота, настолько громком, что Леонор, стоявшая у бара, бросила в их сторону быстрый, острый взгляд. Но ни Майкл, ни Мира её не заметили. Им было слишком хорошо вдвоём. И тут заиграла она. Первые аккорды разрезали гул голосов, и Мира замерла. Её бокал застыл в воздухе, а глаза расширились. Она узнала бы эту мелодию из тысячи — старый поп-хит, под который они репетировали свой самый первый совместный танец в том самом подвале. Песня, которая крутилась на всех дискотеках их юности. — О боже! — она резко повернулась к Майклу и схватила его за рукав. — Это же она! Та самая песня! Майкл, ты слышишь?! Он уже услышал. И улыбался — той самой, забытой, мальчишеской улыбкой, от которой у неё внутри всё переворачивалось ещё в школе. — Слышу, — сказал он. Мира вскочила с дивана. Её изумрудное платье взметнулось, шампанское чуть не выплеснулось из бокала. Она была пьяна — не вином, а этим моментом, этой музыкой, этим воспоминанием. — And I think it's gonna be a long, long time! — заорала она, перекрикивая музыку, и начала подпевать, громко и совершенно немилосердно фальшивя. Майкл запрокинул голову и расхохотался. Он встал следом за ней, поймал её за руку и начал подпевать сам — в полный голос, уже не смущаясь никого вокруг. — I’m a rocket man! Они закружились на месте, держась за руки, как два подростка на школьной дискотеке. Она спотыкалась, он её ловил. Они смеялись так, что слёзы брызнули из глаз. Вокруг них танцевали другие люди, но они их не видели. Для них существовала только эта песня, только этот миг, только это дурацкое, пьяное, абсолютное счастье. Песня длилась четыре минуты сорок одна секунда. И когда затих последний аккорд, они оба, запыхавшись, упали на диван, всё ещё держась за руки. — Это было... — начала она, тяжело дыша. — Да, — сказал он просто, как и тогда, после их первой совместной репетиции. И в этом коротком «да» снова было больше правды, чем в любых других словах. Но в этот раз их не оставили в покое. — Майкл? — раздался вкрадчивый голос, и Мира почувствовала, как его пальцы чуть напряглись в её руке. — Потанцуешь со мной? Леонор. Она стояла перед ними в облегающем красном платье, с идеальной укладкой и фальшивой улыбкой на лице. Её глаза скользнули по их сцепленным пальцам и тут же вернулись к Майклу. Мира медленно высвободила свою руку. Момент был разрушен. Искра, только что горевшая так ярко, погасла. Майкл на мгновение замер. Его взгляд метнулся к Мире, и она увидела в нём сожаление. Но он взял себя в руки, кивнул Леонор и поднялся. — Конечно, — сказал он ровно. — Пойдём. Леонор взяла его под руку — собственническим, отработанным жестом — и увела в центр танцпола. А Мира осталась сидеть на диване, глядя им вслед. Её бокал был пуст. — Эй, — один из коллег-осветителей плюхнулся на соседнее кресло, протягивая ей новую порцию шампанского. — Ты чего такая потерянная? Давай, выпьем за наш клип! Он получился охренительным! Она взяла бокал. — Да, — сказала она, заставляя себя улыбнуться. — Давай. И выпила. --- Майкл двигался в танце машинально. Но мысли были далеко. Леонор прижималась к нему слишком близко, и от запаха её духов у него начинала болеть голова. Он смотрел поверх её плеча на диван, где Мира только что сидела с ним рядом. Теперь там расположились осветители, а её самой видно не было. — Майкл? — голос Леонор вернул его к реальности. — Ты совсем не слушаешь меня. Он перевёл на неё взгляд. В полумраке её лицо казалось старше. Или, может быть, он просто никогда не смотрел на неё так пристально, как сейчас. — Леонор, — сказал он, и музыка вдруг показалась ему слишком громкой. — Мне нужно спросить тебя кое о чём. Она напряглась. Чуть заметно, но он почувствовал это по тому, как её пальцы сжались на его плече. — Конечно, — ответила она. — Спрашивай. Он не стал ходить вокруг да около. Устал. Слишком много лет он носил это в себе. — Тот случай в школе. Когда ты сказала мне, что Мира смеялась над моими мечтами. Что она называла их нелепыми детскими фантазиями. Я хочу знать правду. Что тогда было на самом деле? Леонор замерла. Её рука, лежавшая на его плече, дрогнула. Музыка грохотала вокруг, люди смеялись и танцевали, но в их маленьком пространстве повисла мёртвая, звенящая тишина. Она подняла на него глаза, и он увидел в них страх. Самый настоящий, животный, обнажённый страх. — Майкл… — прошептала она, и это было не объяснение. Это была мольба. Он понял. Просто по одному этому звуку, по тому, как она побледнела, как не попыталась оправдаться или возмутиться. Понял. — Так ты тогда солгала? — его голос прозвучал тихо, почти шепотом. — Леонор… я же тебе доверял. Как никому другому. Все эти годы я безусловно верил только тебе.. Он не кричал. В его голосе не было ярости. Только глубокая, почти невыносимая грусть и бесконечное разочарование. — Прости, — выдохнула она, и слёзы потекли по её щекам, размазывая тушь. — Прости, Майкл, мне очень жаль. Я не могла поступить по-другому тогда. Если бы я этого не сделала… на моём месте сейчас была бы она. А не я. Я бы этого не выдержала… Он смотрел на неё и видел перед собой не успешную, безупречную женщину, какой она всегда казалась. Он видел отчаявшуюся девчонку, которая когда-то совершила ошибку и жила с этой ложью все эти годы. И часть его понимала её. Понимала, что такое ревность, что такое страх потерять человека, который тебе дорог. Но другая часть — та, что десять лет верила в предательство Миры, — сейчас молчала, ошеломлённая. Они говорили ещё какое-то время. Вернее, она говорила — сбивчиво, торопливо, пытаясь объяснить то, что невозможно было оправдать. А он слушал. А потом музыка закончилась, и он мягко убрал её руку со своего плеча. — Я не держу на тебя зла, — сказал он тихо. — Ты была со мной все эти годы, и я этого не забуду. Но между нами больше не будет так, как раньше. Она всхлипнула. Он отпустил её и отвернулся, оставляя одну посреди танцпола. А сам пошёл туда, где в толпе людей, весёлая и пьяная, стояла Мира. На мгновение он остановился, глядя на неё. Она смеялась чему-то, что говорил один из танцоров, и её глаза всё ещё блестели от шампанского. «Всё могло сложиться иначе, — подумал он с грустью. — Ещё много лет назад. Если бы не одна ложь». Он подошёл. Люди вокруг что-то говорили, но он не слышал. Он просто протянул руку и аккуратно взял её за пальцы. Тепло. Живое. Настоящее. Мира удивлённо обернулась. Её глаза встретились с его, и он увидел, как в них мелькнуло непонимание, смешанное со смущением. — Можно тебя? — спросил он. Она не стала спрашивать, зачем. Не стала спорить или отшучиваться. Просто молча кивнула. И он повёл её через весь зал — мимо опешившей Леонор, мимо удивлённых коллег, мимо танцпола и барной стойки. Прямо к выходу. — Я хочу показать тебе одно место, — сказал он, когда они вышли в прохладный ночной воздух. И тут их ослепили вспышки. Толпа журналистов и папарацци, дежуривших у входа, ожила. Они кричали, толкались, выкрикивали вопросы. «Майкл, кто эта девушка?» «Это ваша новая пассия?» «Вы вместе?!». Мира инстинктивно сжалась, попыталась отдёрнуть руку, но он держал крепко. — Не отпускай меня, — сказал он одними губами. И уверенно повёл её к чёрному автомобилю, который уже ждал у тротуара. Он улыбался папарацци, даже помахал кому-то рукой, но его пальцы ни на секунду не разжались. Дверца открылась. Они сели внутрь, и шум толпы мгновенно стих, отрезанный звуконепроницаемым стеклом. В салоне было тихо и пахло кожей. Водитель вопросительно посмотрел на Майкла в зеркало заднего вида. — Куда едем, мистер Divine? Майкл посмотрел на Миру. Она всё ещё тяжело дышала после столкновения с толпой. Её волосы растрепались, а в глазах застыл вопрос. Он чуть заметно улыбнулся и назвал адрес. — Туда, где всё началось. --- Машина остановилась у неприметного здания в тихом районе, далеко от центра. Никаких вывесок, никаких указателей. Только охрана у входа, которая тут же узнала его и пропустила без лишних вопросов. Мира вышла из машины, всё ещё немного пьяная и растерянная. Прохладный ночной воздух приятно отрезвлял. Майкл провёл её через холл, затем по узкому коридору к двери с кодовым замком. Та пискнула и открылась. — Это моё место, — сказал он просто, пропуская её внутрь. Студия была небольшой, но очень уютной. Приглушённый свет, деревянные панели на стенах, дорогой микшерный пульт и целая стена с инструментами. На полках стояли награды, но не на показ — просто сложенные, как старые книги. У окна — потертое кресло, на спинке которого висел старый, выцветший шарф. Мира сразу узнала его — тот самый, что был на нём в школьном подвале. — Ты сохранил его, — тихо сказала она, кивнув на шарф. Майкл не ответил. Он прошёл к пульту, щёлкнул какими-то тумблерами, и студия наполнилась мягким светом. — Я хочу тебе кое-что показать, — сказал он, не глядя на неё. — Песню. Я написал её... давно. Но никогда никому не показывал. Не был готов. Мира медленно подошла ближе. Он нажал несколько клавиш на пульте, и из колонок полилась музыка. Медленная, нежная, обволакивающая. А затем — его голос. Записанный, но такой живой и уязвимый, что у неё перехватило дыхание. Она слушала и не могла оторвать взгляда от него. Он стоял у пульта, глядя в пол, и его пальцы слегка подрагивали на ручке громкости. В этой песне было всё — их подвал, их танец, его боль, его любовь. Строки, которые он никогда не решился бы сказать в лицо, звучали сейчас из динамиков, заполняя комнату. Когда музыка стихла, повисла долгая, наполненная смыслом тишина. Майкл не двигался. Мира чувствовала, как в горле стоит ком. Она не знала, что сказать. — Почему ты никогда её не выпускал? — спросила она наконец. Он медленно поднял на неё глаза. — Потому что она слишком личная, — сказал он тихо. — И потому что она о тебе. В студии снова стало тихо. Только слышно было, как где-то за окном шуршит ветер. Майкл глубоко вздохнул и сделал шаг к ней. — Я поговорил с Леонор. На вечеринке, — его голос звучал ровно, но она слышала, как за этим спокойствием скрывается напряжение. — Она призналась. Что соврала мне тогда, десять лет назад. Мира медленно перевела на него взгляд. Её лицо на мгновение застыло, а в глазах промелькнула целая гамма чувств: удивление, боль, облегчение. — Вот как, — произнесла она почти шёпотом. — И зачем же она это сделала? Почему молчала столько лет? Она замолчала, глядя куда-то в стену, словно переваривая услышанное. А потом её осенило, и она резко вскинула голову: — Неужто она в тебя влюблена, Майкл? Майкл устало потёр переносицу. Он не знал, что на это сказать. Да и что тут скажешь? Все слова были глупыми и ненужными. Леонор была с ним все эти годы. Она помогла ему построить карьеру, защищала его от скандалов, была рядом, когда он срывал голос и плакал от усталости. И да, она солгала. Разрушила самое дорогое, что у него было. Но он не мог просто взять и вычеркнуть её из жизни. Мира вдруг начала смеяться. Сначала тихо, а потом всё громче и громче. Её плечи затряслись, и она прижала ладонь ко рту, пытаясь остановиться. — Боже, — выдохнула она сквозь смех. — На что влюблённая обречённая женщина только не способна! Десять лет! Десять лет она жила с этой ложью и смотрела тебе в глаза. Это же... это же драма, Майкл! Шекспир отдыхает! Он удивлённо поднял на неё глаза. — Почему тебе смешно? Разве это смешно? Мира перестала смеяться так же внезапно, как и начала. Её лицо стало серьёзным. Она посмотрела на него долгим, тяжёлым взглядом, и он увидел в её глазах не веселье, а старую, застарелую боль. — На самом деле нет, — сказала она тихо. — Ничего смешного тут нет. Потому что из-за неё ты меня бросил и уехал, ничего не сказав. Оборвал все связи. И я десять лет думала, что ты меня просто... вычеркнул. Как ненужную вещь. — Мира... — он сделал шаг к ней. — Мне жаль. Я тоже страдал. Я думал, ты меня предала и высмеяла. Как и все остальные тогда. Мне тоже было очень больно. Он замолчал, отвёл взгляд. А потом добавил — тихо, почти извиняясь: — Но я не могу её уволить. Она слишком много для меня сделала. И тогда она была юна. Глупая, ревнивая девчонка. Я не могу просто... — Да ты святой человек, Майкл! — фыркнула Мира. Она покачала головой, всё ещё глядя на него с каким-то странным выражением — не злым, не обиженным. Скорее, с изумлением. — Знаешь, — сказала она после паузы, — я всегда поражалась твоей доброте. С самого детства. Ты мог бы обозлиться на весь мир. У тебя было на это полное право. Но ты не стал. Ты всё равно остался... таким. — Каким? — он поднял бровь. — Светлым, — просто ответила она. — Ты самый светлый человек, которого я знаю, Майкл. И, наверное, именно поэтому я всегда... Она осеклась, не закончив фразу. Но ему и не нужно было окончание. Он и так понял. Она глубоко вздохнула, словно принимая какое-то важное решение, и посмотрела ему прямо в глаза. — Я устала, Майкл. Устала злиться. Устала помнить только плохое. Десять лет — это слишком долго. Давай попробуем начать заново? Он замер. Его сердце пропустило удар. — Что ты имеешь в виду? — Нашу дружбу, — она мягко улыбнулась. — Помнишь, мы когда-то были друзьями? Настоящими. Я скучала по этому. По тому мальчику, который танцевал для меня в подвале. По тому, кто никогда не умел завязывать галстук. По тому, кто улыбался только мне. Он смотрел на неё, не в силах вымолвить ни слова. Потому что всё это время он тоже скучал. По ней. По ним. — Я согласен, — сказал он наконец, и его голос чуть дрогнул. — Давай начнём заново. Она кивнула, и что-то в её глазах изменилось. Что-то тёплое, давно забытое, как первый солнечный луч после долгой, холодной зимы. А потом она вдруг снова стала серьёзной и деловой — той самой Мирой, которую он знал. — И ещё кое-что, Майкл. Ты должен выпустить эту песню. Он нахмурился. — Я же сказал, она слишком личная. — Именно поэтому ты должен её выпустить, — твёрдо сказала она. — Потому что она настоящая. Ты сам говорил, что хочешь писать свою музыку. Свои песни. Не чужую ложь. Так вот она — твоя правда. Спрятать её в стол — всё равно что спрятать самого себя. Он молчал. А она вдруг улыбнулась — той самой мальчишеской улыбкой, которую он так любил. — Я могу даже хореографию для неё придумать. — Хореографию? — он усмехнулся. — Ну, если ты меня попросишь. Он посмотрел на неё долгим взглядом. На её растрёпанные волосы, на блеск в глазах, на эту дерзкую, вызывающую улыбку. И впервые за долгое, очень долгое время ему показалось, что всё наконец-то правильно. — Хорошо, — сказал он. — Я подумаю.