По следу

Стук толстых квадратных каблуков съедал потёртый линолеум, который не меняли вот уже лет пять. Стены приятного оттенка топлёного молока выгодно подчёркивали виднеющиеся кое-где по полу чёрные полосы, оставшиеся неизвестно от кого. Едва ли сюда заглядывали школьники. Хотя, месяца три назад приводили экскурсию старшеклассников. Или нет? В любом случае, никто из них не решился бы сыграть в догонялки конкретно в этом здании. Рука сама потянулась к юбке, одёргивая слегка собравшуюся гармошкой ткань. Ровно три сантиметра выше колена — Яновская лично измеряла в магазине, стоя с линейкой, будто ей больше нечем было заняться. Какому идиоту вообще пришло в голову регламентировать внешний вид сотрудников прокуратуры? Ну, правда, никто бы в здравом уме не заявился сюда в бикини. С другой стороны, никто в здравом уме не стал бы работать в прокуратуре вовсе. — О! — вышедший из-за угла Мельников округлил глаза, встретившись взглядами с Яновской. — А ты чего тут? — На тебя охочусь, — Женя рассмеялась и с гордостью кивнула на папку, зажатую подмышкой друга. — Можно поздравить? — Ага, — кивнул Слава, улыбнувшись. — Приказ пришёл, всё подписано! — Следователь по особо важным делам, — будто пробуя эти слова на вкус, перекатывая их по языку, тягуче произнесла девушка. — Старший следователь! — рассмеявшись, он картинно свёл брови. — Будешь завтра? — Обязательно! — Яновская подалась ближе и едва коснулась губами щеки друга так, чтобы ни в коем случае не оставить отпечаток помады. В их обители счастья и любви слухи разносились быстрее, чем вирус по ясельной группе детского сада. Ей-богу, в приёмной кто-нибудь закашляется от сигаретного дыма — за углом в столовой уже все начнут скидываться на лечение от туберкулёза. Не особенно охотно, конечно, но с миру по нитке соберут. Трудящиеся в этом здании куда легче сбрасывались на покупку ликёра по случаю очередного праздника местного масштаба. — Ты к шефу? — мотнув головой себе за плечо, Слава быстро стёр еле оставшийся след коричневой помады со щеки и осмотрелся по сторонам, проверяя, не притаилось ли поблизости пары любопытных глаз. — Да, — Женя хмыкнула, перехватив удобнее кожаную папку. — Ладно, до вечера! — Давай, — триумфатор сегодняшнего дня отступил в сторону, пропуска коллегу к кабинету, куда без особенной надобности никто старался не заглядывать. На самом деле, Николай Михайлович, которого за глаза все подчинённые называли просто шефом, был поразительным человеком. Слишком добрым по мнению всех, кто работал в прокуратуре достаточно давно, и при этом чересчур требовательным, о чём регулярно стонали новоприбывшие сотрудники. Но самое главное его качество — он умел слушать. По-настоящему вникать в вопросы, а не изображать интерес. Действительно редкое умение для прокурора. — Ой, Женька, ты уже слышала? Мельникову важняка дали! — с ходу, как только открылась дверь в приёмную, радостно заявила Настя — секретарь Николая Михайловича. Её щедро накрашенные бордовой помадой губы растянулись, приподнимая пухлые щёки выше. — И ты туда же, — Яновская на мгновение закатила глаза. — Змея, — рассмеялась Настёна. — А у него, между прочим, лучшие показатели! — Ещё бы, — фыркнув, Женя поправила дурацкую юбку. Нет, она была рада за Славу, не испытывала ничего, даже слабо напоминающее зависть, просто… Чёрт, просто все знали, что его карьерную лестницу вымостили несколько удачных совпадений, не более того. Даже сам Мельников об этом говорил, будучи парнем вполне адекватным. Два хорошо сложившихся дела — и вуаля! Всего два! — Можно? — спросила Яновская, приоткрыв дверь и заглянув в кабинет Шефа. — Да-да, входите, Евгения Александровна, — Николай Михайлович пригласительно махнул ей рукой. — Присаживайтесь. — Спасибо, — кивнув, Женя вошла в кабинет, тут же заняв первый свободный стул. — Ну, как дела? — Вместе с этим вопросом на лице Копачева традиционно появлялась слабая улыбка, очень отеческая. — По Колеснику формулу обвинения закончу завтра, у Мартыненко жду экспертизы, Вахрушев знакомится с делом, — на выдохе выдала Яновская. — А поджигатель там что? — Николай Михайлович слегка нахмурился, видимо, пытаясь вспомнить нужную фамилию. Речь шла о Фёдорове — мужичке сорока лет отроду, которого стали в стенах прокуратуры называть «поджигателем» лишь потому, что эта часть совершённых им зверств никого не пугала, в отличие от остального. С виду щупленький, даже несколько забитый мужичонка, каким встретила его Женя, оказался настоящим душегубом, зарубившим топором жену и троих малолетних детей, старшей из которых едва исполнилось шесть, а младшему ещё и года не было. Прозвище своё, кстати, он получил за то, что после убийства поджёг квартиру с трупами. — Отказался от очередного адвоката, — пожав плечами, Женя тяжело вздохнула. Эта ерунда с заменой защитника длилась уже четвёртый месяц, надоев хуже горькой редьки. — Что опять не так? — Копачев удивлённо округлил глаза, словно впервые услышал о выкрутасах этого придурка. — Сказал, не хочет, чтобы его защищала женщина. Якобы она к нему предвзято относится, — хмыкнула себе под нос Яновская, вспоминая, с какой ненавистью адвокат смотрела на Фёдорова. — Теперь ждём нового к следующей неделе. — Ну, понятно, — опустошив лёгкие, Николай Михайлович знакомо кивнул и обернулся за спину, где лежали «не расписанные» дела. Плохой знак. — Тут дело одно пришло… — Нет, Николай Михайлович! — Яновская перебила Шефа, пока он не успел до конца развить гениальную мысль. — Я и так зашиваюсь! — Евгения Александровна, дело отказное, — постепенно смягчая интонацию, будто прямо по ходу беседы вымачивая голосовые связки в растопленном масле, Копачев положил на стол перед девушкой папку. — Надо провести проверку, подтвердить выводы, к которым пришло следствие, и всё! — Да? — Бровь Жени сама по себе изогнулась. Ой, не к добру это всё. Ловко открыв папку на третьей странице с фабулой дела, девушка принялась вчитываться в текст, напечатанный до того паршиво, что хотелось самолично подарить в РОВД новый принтер. Нет, ну правда, к концу каждой строчки слова превращались в какие-то полупрозрачные кляксы, о сути которых Яновской приходилось догадываться, основываясь на контекст. Говоря откровенно, всё, что было написано здесь, на этих трёх листах — форменный бред. По-началу текст ещё хоть как-то претендовал на адекватность, однако к финалу девушке захотелось увидеть идиота, написавшего такую чушь. Да самый тупоголовый опер не выдал бы ничего подобного! — Вы сами-то это читали? — наконец, закончив, Яновская подняла на начальника глаза. — Женечка, показатели, — мягко напомнил он, словно заранее отбивал любые претензии девушки. — Из городской позвонили, попросили со всей ответственностью… — Пускай они в городской этим и занимаются! — Женя резко захлопнула папку и откинула от себя. Казалось, на подушечках пальцев остался омерзительный сладковато-тошнотворный запах. — Евгения Александровна! — повысив голос, Николай Михайлович ударил ладонью по столу. Ему ужасно не шло злиться, не сочеталось с мягкостью, которая поблескивала в умудрённых опытом глазах. И вообще-то, Копачев прибегал к строгости лишь в двух случаях — если замечал откровенную халатность сотрудников или оказывался в безвыходном положении. Звонок из городской прокуратуры явно загнал Шефа в тупик. Просьбы оттуда приравнивались к приказам. — Сколько у вас раскрытий в этом месяце? — надавливая, буквально заламывая Жене руки, спросил Николай Михайлович и продолжил, не дождавшись ответа. — Вот и я о том же. — Множественные гематомы, перелом трёх рёбер, пулевое в лоб, — девушка перечисляла увечья, зафиксированные в фабуле, однозначно что-то упустив. — Какой тут суицид? — Обычный, Жень, обычный! — Лицо Шефа постепенно окрашивалось в алый. — Бред просто, — покачав головой, прошептала Яновская. — Могу отдать Кощееву, — Копачев пожал плечами и уже было потянулся к папке, когда цепкие женские пальцы схватили её за самый край. — Не надо, — бойко заявила Женя. — Нет, правда, я всё сделаю. — Точно? — Его кустистые брови сдвинулись к переносице. — Ага, — девушка прижала к себе дело, тут же поднялась на ноги и выдавила из себя не слишком натуральную улыбку. — Давай только без фокусов, — приподняв уголки губ, Николай Михайлович мотнул головой на дверь. — К вечеру принеси Насте постановление, а не как обычно!

***

От жёлтого, чересчур яркого света лампы уже рябило в глазах, но Яновская намеренно не притрагивалась к основному выключателю — висящая под потолком люстра раздражала, нарушала всю интимность. К тому же снующие по коридорам люди, заметив бьющий из-под двери свет, имели дурацкую привычку вламываться в кабинеты просто так. Отчего-то у некоторых начисто отсутствовало умение пройти мимо. Женя четвёртый час внимательно изучала обстоятельства дела, пытаясь понять, кто в городской прокуратуре выжил из ума, решив превратить очевидный убой в суицид. Видимо, некто по-настоящему важный стоял за смертью этого Лаврова, раз сам прокурор района практически трясся, заставляя подчинённую сделать всё «правильно». — Кому ж ты дорогу перешёл, Андрюша, — прошептала Яновская и отхлебнула давно остывший чай, рассматривая фото изъеденного червями лица убитого. Если отбросить в сторону адекватность, картина случившегося выходила до смешного идиотской: некий Андрей Владимирович Лавров зачем-то приехал на станцию Ивантеевка-2, избил себя до полусмерти, сломав рёбра, а потом пустил пулю себе же в лоб. Ах да, после этого он благополучно спрятал пистолет так, что прибывшая на место обнаружения трупа группа ничего не нашла. Типичный суицид! Женя закатила глаза, ухмыльнулась и нашла нужную страницу, тут же набрав номер телефона матери самоликвидатора. Судя по материалам, женщину уже допрашивали, однако без какого-либо энтузиазма. Пять, сука, вопросов! Всего пять! Да она, наверное, с соседками о случившемся больше болтала. — Алло? — Спустя три гудка на том конце провода раздался немолодой голос. — Ольга Станиславовна? — Яновская прочистила горло, чувствуя, как то уже начинало побаливать от слишком сухого воздуха в кабинете. — Да, это я, — настороженно протянула женщина. — Вас беспокоит старший следователь прокуратуры Яновская Евгения Александровна, здравствуйте, — на одном дыхании отчеканила Женя и сглотнула собравшуюся под языком слюну. — Мне передали дело по факту гибели вашего сына. — Ах… — Лаврова шмыгнула носом. А чего ещё ждать от женщины, сына которой явно грохнули? Не смеха же. — Я бы хотела с вами побеседовать, — продолжала Яновская, делая вид, будто не услышала эмоций матери. — Но меня уже вызывали, — заходясь в рыданиях, еле слышно промямлила Ольга Станиславовна. — Да, но мне бы хотелось поговорить с вами подробнее, — Женя ухмыльнулась, глядя на одну страницу допроса. — Вам будет удобно подъехать завтра в прокуратуру к десяти часам? — К-конечно, — голос женщины дрожал, не переставая. — Тогда жду вас завтра, — зажав трубку между плечом и ухом, Яновская схватила валяющуюся на столе ручку. — Улица Татарская, дом один. Триста двенадцатый кабинет. — До свидания, — еле договорив, Лаврова положила трубку. Типичное поведение убитой горем матери. Короткие гудки не оглушали Женю последние года три, организм выработал способность не принимать чужое горе, стряхивать его, будто нечаянно упавший с дерева лист. Сколь бы горько ни рыдали раздавленные потерей родственники, до чего ужасающе ни выглядели бы трупы — практически ничего не пронимало девушку. Разве что смерти детей… Да, этого она до сих пор не научилась переносить стоически. Почти семь лет назад, конечно, только-только начав работать в прокуратуре, Яновская не отличалась холодностью, присущей ей сегодня. Тогда молодая и «зелёная» Женя натурально задыхалась от решимости ринуться в бой, пересажать всех негодяев, топчущих землю, наказать каждого, кто возомнил себя выше закона. Сейчас она вспоминала ту себя с каким-то угрюмым смешком. Единственное, чего добилась тогдашняя Яновская, идя навстречу к теперешней — невроз, никотиновая зависимость да испоганенный характер. Впрочем, милашкой она никогда не была. Как-то мимоходом Женя растратила навык вовлекаться в чужое горе всецело, видеть в нём трагедию, а не статьи уголовного кодекса. Может, она на очередном повороте жизни выронила человечность? Рука сама потянулась и выдвинула второй ящик в столе, почти схватила припрятанную там пачку, однако в последний момент вернулась обратно. Последние три недели девушка успешно отказывалась даже от одной сигареты в день — рекорд. Раньше её хватало не больше, чем на пару дней. Яновская гордилась бы собой, если бы находила в этой борьбе с желанием затянуться плюсы. Пока виднелись исключительно минусы, сосредотачивающиеся в натянутых нервах, которые совершенно ничего не расслабляло. — Ой, — зевнув, Женя задвинула обратно искушающий ящик, сложила обратно все разложенные по столу фотографии, закрыла папку и потянулась, разминая спину. Стоящие на столе часы показывали половину десятого вечера. Скорее всего, где-то в паре кабинетов так же, как и у самой девушки, горел свет одинокой лампы. Нормальные люди уже давно разошлись по домам, уплетали заботливо приготовленный благоверными ужины, смотрели новости. Хотя, последнее многие вряд ли делали. Ужасов хватало и на работе. Яновская встала из-за стола, подавив зевок. Папка удобно поместилась в сумку, которую ни одна женщина не купила бы — кто ж станет таскаться с миниатюрой чемодана на плече? А Жене этот убогий предмет гардероба, купленный на Рижском рынке, вполне подходил. Размеры позволяли уместить аж три пухлые папки. В самый раз. Борясь с зевотой, она надела изрядно потрёпанное, не слишком новое пальто, подхватила сумку, щёлкнула по кнопке на лампе, погружая комнату во мрак позднего вечера, и вышла из кабинета, закрыв дверь на ключ. Коридор прокуратуры действительно давно опустел, правда из-под двери Вершинина пробивался тусклый свет. Значит, он тоже не торопился домой к дражайшей супруге. Женя упорно запрещала себе засыпать, трясясь на сиденье последнего ряда автобуса. Пытаясь вспомнить, ела ли она сегодня, девушка рассматривала уснувшие ларьки за окном, закрывающиеся магазины с продуктами, неспешно идущих людей. В столь позднее время на улицах попросту не оставалось тех, кто мог улыбаться. Чёрт, ближе к десяти вечера город вообще будто отказывался демонстрировать довольных жизнью людей, наполняясь исключительно уставшими от всего бедолагами. Вагон метро убаюкивал нескольких несчастных, похожих на Яновскую женщин. Они все, как под копирку замученные, прижимали к себе объёмные сумки и смотрели куда-то в пол пустыми глазами с проглядывающимися по нижнему веку тёмными впадинами. Их взгляды становились чуточку более осознанными, когда поезд начинал тормозить на очередной станции, однако на этом всё. Пропустить свой выход — единственное, что заботило женщин. Женя не была исключением. Выйдя из вестибюля ещё с десятком таких же усталых людей на конечной станции Медведково, девушка внутренне улыбнулась. Ей хотя бы не приходилось садиться в очередной автобус, чтобы добраться до дома, в отличие от других. Две минуты — и Яновская, перейдя дорогу, вошла в подъезд, поднялась пешком на четвёртый этаж, а после оказалась в квартире, не успевшей за три недели до конца выветрить запах табака. — Привет, — с улыбкой произнёс Петя, выглянув из кухни в коридор. — Какие люди, — она ухмыльнулась, потратив на это около четверти оставшихся сил. — Я думала, ты завтра приедешь. — Да вот, освободился пораньше и решил заскочить, — подмигнув, Фомин скрылся из вида. Ничего так ярко не демонстрировало его нахождение в квартире, как разносящийся запах еды. Сама Яновская, честно говоря, из кулинарных талантов обладала умением сварить макароны, сосиски и настругать салат, зато этот мужчина мог из чего угодно сварганить шедевр. Гений, не иначе. — Есть будешь? — крикнул с кухни Петя. — Умираю с голода, — Женя втянула носом прекрасный аромат и простонала. — Что на ужин? — Жареная курица и гречка по-купечески, — словно издеваясь, ответил он. Ну, ей-богу, откуда девушка могла знать, что означало это замысловатое название для гречки? — «По-купечески» — это как? — спросила Яновская, вешая на крючок пальто. — Вот попробуешь и узнаешь! — Очень вероятно, Фомин подмигнул. Это было в его стиле. — Руки мой и за стол! — Слушай, ты на автобус не опоздаешь? — Она быстро глянула на часы, украшающие запястье — без двадцати минут двенадцать. Честно признаться, Женя понятия не имела, во сколько отходил последний автобус от остановки за углом до дома Пети. В сферу её интересов однозначно не входил график движения общественного транспорта в районе, однако не задать этого вопроса девушка не могла. Второй раз за месяц оставлять Фомина спать на полу она точно не собиралась. — А я не сказал? — округлил глаза Петя, крайне паршиво изображая удивление. — Я ж машину купил! — Да ну? — Женя искренне улыбнулась. Вот за кого другого вряд ли она бы настолько по-настоящему радовалась. — Ну, «Москвича», конечно, — смущённо опуская глаза, он напоминал двоечника, впервые в жизни написавшего контрольную на «отлично». — Не нового… — Молодец! — перебила его Яновская. — Давно пора! — Мог бы тебя на нём возить на работу, забирать, — принялся рассуждать вслух Фомин, будто нарочно затрагивая тему, которую девушка постоянно избегала. — Сам решил развестись, — Женя хохотнула, но тут же добавила, поймав взгляд Пети. — Прости. С момента их развода прошло восемь месяцев. С того дня, когда Фомин объявил о решении разойтись с женой — десять. Обычно, наверное, браки завершались по-другому, руины некогда счастливого союза выглядели иначе, но эти двое всегда считали себя не до конца адекватной парой, а потому логично, что конкретно их обломки напоминали дружбу. Яновская понимала решение Фомина, принимала и даже поддерживала. Нет, правда, на его месте она не вытерпела бы ни дня той семейной жизни, которую Петя выносил аж целых три года. Причём никогда не жаловался, не закатывал скандалы. Он просто в один прекрасный момент решил, что с него хватит. — Мой руки, — грустно улыбнувшись, Фомин отвернулся обратно к плите. Взаправду считая Петю своей главной удачей, Женя порой задумывалась, расходился ли кто-нибудь в мире так же, как это сумели сделать они. Ладно, он. Девушка к их чудесным отношениям после развода не приложила усилий. В отличие от многих мужчин, которые забывали о бывших жёнах, словно об эпизоде кошмарного сна, Фомин по-прежнему оставался настоящим джентельменам. Не будь его, Яновская давно померла бы с голода посреди захламлённой мусором квартиры, а после покрылась слоем пыли, осевшей на полках стенки. Каждую неделю, без пропусков, Петя приезжал в квартиру к бывшей жене, чтобы пропылесосить, вымыть ванну, прибраться, хотя бы немного, но самое главное — исключительно по его милости холодильник Жени раз в семь дней до отказа наполнялся продуктами. И ведь даже денег не брал! — Ты суп начнёшь есть или нет? — с притворным ворчанием задал вопрос Фомин, дождавшись, когда девушка села за стол и вытерла мокрые руки прямо о юбку. — Почти всю кастрюлю вылил! — Его долго греть, — она снова втянула носом аромат жареной курицы, сглотнув слюну. — Уж можно десять минут найти, — поставив тарелку перед Яновской, покачал головой он. — Язву заработать хочешь? — Перестань! — Глаза Жени жадно вцепились в узоры на румяной, поджаренной корочке. — Я-то перестану, но вот сляжешь с желудком дома, кто будет на убои ездить? — Петя торжественно вручил бывшей супруге вилку, стараясь скрыть улыбку, которая упрямо проклёвывалась на его лице. Раньше в лексиконе Фомина не было слов по типу «убой», их не существовало, как данности, однако после пяти лет знакомства с Яновской, его словарный запас порядком распух. И нельзя сказать, что наполнился он прекрасными выражениями. — А они сами ко мне приходить будут, — усмехнувшись, Женя подцепила на вилку немного гречки и отправила в рот. — Как вкусно! — Подавишься же! — Петя покачал головой, теперь уже ни сколько не скрывая приподнятые уголки губ. — Ты сам-то ел? — спросила она, жуя и игнорируя недовольство бывшего супруга. — Так, похватал, пока готовил, — отмахнулся Фомин. — Слушай, может, мне остаться? Завтрак тебе приготовлю утром. — Даже не начинай, — Яновская резко перестала жевать. К счастью, кусочек курицы не успел протолкнуться по горлу, иначе рисковал встать поперёк. — Ну, тогда я поехал, — с очевидной грустью Петя бегло поцеловал Женю в затылок. — Что-то понадобится — номер знаешь. — Спасибо, — проглотив, громким шёпотом произнесла она и уже по обыкновению увидела лишь взмах руки на прощание. Отчего-то слово «пожалуйста» давалось бывшему куда сложнее, чем «убой». На уничтожение целой тарелки гречи с курицей у Яновской ушло меньше десяти минут. Должно быть, сам факт приготовления конкретно этой крупы являлся местью Фомина или желанием приучить, наконец, девушку к мытью посуды, ибо оставлять в раковине тарелку после гречки — смерти подобно. Потом попросту не отмоешь, приходилось убирать за собой сразу. Вечера у неё делились на два варианта развития событий: либо Женя вовсе не появлялась дома, пропадая где-то в компании оперативной группы, криминалистов и новоявленного трупа, либо она удобно устраивалась на кровати в комнате с папкой в руках. Там, к слову, тоже как правило присутствовали не слишком живые товарищи. Сил готовить формулу обвинения не было никаких. Долгий день вымотал Яновскую настолько, что глаза постепенно начинало припекать от усталости, но нечто внутри подтолкнуло её вытащить из сумки папку, переодеться в ночнушку и забраться под тяжёлое верблюжье одеяло, которое кололось даже через пододеяльник. Женя всматривалась в то, что когда-то являлось лицом убиенного Андрея. Даже если отбросить совершенно идиотскую версию о самоубийстве, картина едва ли тянула на обыкновенный разбой с летальным исходом. Ну, не убивали так постороннего! Нет, здесь было другое. Ярость, ненависть, желание изувечить. Как правило, этим отличалась месть. — Да блять! — не сдержавшись, прикрикнула Яновская. В деле не нашлось никакой информации хотя бы о роде деятельности Лаврова. Она проверила дважды. Судя по одежде на трупе, зарабатывал он не много. На воротнике плаща виднелись потёртости, значит, носил не первый год, изгвазданные в грязи брюки тоже на дорогие не тянули. Часы с руки — копеечные, возможно, купленные в переходе. Андрея убили точно не за бабки. Их у него не водилось. — Ничего не понимаю, — Женя нахмурилась, открыла первую страницу и принялась снова листать. На одной из фотографий паспорта, обнаруженного у трупа, девушка увидела штамп о браке, а вот допроса супруги нигде не находилось. Даже грёбаных пять вопросов новоиспечённой вдове следователь решил не задавать. Поразительный дебилизм. Видимо, дело разваливали с самого начала, забыв предупредить об этой детали судью, который завернул его на доследование. — Ну что, Андрюша, будем искать душегуба? — Яновская улыбнулась, глядя на остатки лица Лаврова. Буквально всё, что ещё недавно являлось тканью на черепе, было изъедено червями. Захлопнув папку, Женя нехотя выбралась из объятий одеяла, нажала на выключатель и вернулась обратно в кровать, старательно глуша в голове голоса, вопящие о чём-то, что она упускала. Важная ниточка явно тянулась от изуродованного тела к тому, кто сделал это, однако схватиться за неё девушке не удавалось. Пока что.