Симфония разорванных струн

      После обеда, который прошёл в волнении и размышлениях — еда казалась безвкусной, а окружающие звуки доносились словно сквозь толщу воды, — Блум немедля отправилась в Магикс на автобусе. Она уже успела списаться с Миртой и договориться о месте и времени встречи. Сердце глухо стучало при мыслях о том, что могло случиться, поэтому фея даже не успела заметить, как магический транспорт остановился, извещая о необходимой остановке.       Девушки договорились встретиться в том же самом кафе, где Блум с соседками уже бывала в свой первый день в Магиксе, поэтому проблем с поиском нужного места не возникло. Фея сразу заметила алую макушку Мирты, что потерянно сидела за одним из уличных столиков, вжавшись плечами в себя, словно пытаясь стать незаметной, раствориться в этом огромном и шумном городе.       Блум подошла, поздоровавшись, и ведьма, сидящая спиной, вздрогнула от её голоса так резко, словно её ударили током.       — А, Блум... Привет. Спасибо, что пришла так быстро, — стеснённо, с растерянностью вымолвила она, теребя браслет.       Фея присела рядом, чувствуя, как внутри, в груди, разрастается тревога — липкая, холодная.       — Что случилось? — спросила она сразу, решив не ходить вокруг да около. Голос её прозвучал твёрже, чем она ожидала.       Мирта стушевалась, ощущая лёгкую дрожь, отвела взгляд, её губы сжались в тонкую линию. Весь её вид выражал сомнение, страх, внутреннюю борьбу — она смотрела то в пол, то на недоумевающую в ожидании Блум, и пальцы её, сжимавшие край стола, побелели от напряжения.       В итоге она, словно решив что-то для себя, воскликнула:       — Всё, не могу больше!       И достала из кармана... кольцо, выложив его на стол перед феей. Металл ярко блеснул в лучах заходящего солнца, и Блум уставилась на него в немом удивлении, словно пытаясь осознать увиденное. Внезапно до неё дошло.       — Это что... кольцо Стеллы!? — выдохнула она, и голос её дрогнул.       — Да... — пришибленно подтвердила Мирта, и в её голосе слышалось такое отчаяние, что у Блум сжалось сердце.       — Как оно оказалось у тебя!?       — Дело в том, что…       

***

      Поздняя ночь в Облачной Башне, после бала. Комната Трикс.       Айси с пылающим гневом, ненавистью, исказившей каждую черту её лица, бросила кольцо в мусорную кучу — с такой силой, что оно глухо стукнулось о каменный пол, отскочило и закатилось куда-то вглубь отходов.       — Это просто пустышка! — её голос звенел от ярости, температура вокруг упала на несколько градусов, и на стёклах окон начал выступать иней. — Никчёмная безделушка!       Сторми в согласии скалилась, и молнии сверкали у её волос, потрескивая, разряжаясь в воздухе.       — Глупая принцесса даже здесь оказалась ни на что не годной. Ничтожество!       — Что будем делать дальше? — ровно спросила Дарси, и её холодный гнев не выдавало ничего, кроме на мгновение сверкнувших глаз.       — Искать, что же ещё! — воскликнула Айси, и в её голосе зазвенела сталь. — Я так просто не сдамся!       — Я про кольцо спрашиваю, — процедила Дарси сквозь зубы, и в её тоне послышалось раздражение.       — А что с ним ещё делать?! — гневно рявкнула Сторми, и молния, сорвавшаяся с её пальцев, ударила в стену, оставляя чёрный след. — Пусть валяется на помойке, где ему и место!       Лидер согласно кивнула, и на её губах заиграла хищная, довольная улыбка.       Ведьма тьмы и иллюзий тяжко выдохнула — глубоко, с отчаянием.       — Вы не понимаете, сёстры, — произнесла она, понизив голос до заговорщического шёпота. — Кража королевской драгоценности — серьёзное преступление. Если её найдут у нас, то могут возникнуть проблемы. Большие проблемы.       Айси презрительно фыркнула.       — Не мы же его взяли.       А после её губы тронула ухмылка — злая, злорадная.       — Какая же Люси паршивка! Украла кольцо, а нам за неё отдуваться.       Дарси и Сторми переглянулись со злой усмешкой.       — Эй, Кнут! А ну иди сюда!       Жёлтый огр нелепо вывалился из шкафа, наполняя комнату зловонными запахами — смесью пота, грязи и чего-то кислого.       Сторми, стоящая ближе всех, в отвращении закрыла нос рукой, сморщив лицо.       — Когда ты в последний раз мылся!?       — Прошу простить… Ваши величества… — пробасил он, и его голос, низкий и утробный, прозвучал виновато.       — Ладно, проехали! — в нетерпении воскликнула Айси. — Пойди к Люси и скажи, чтобы немедленно явилась сюда!       Кнут судорожно закивал головой, удаляясь — нелепо переступая с ноги на ногу и огромной тушей задевая вазу, стоявшую на одной из тумбочек. Та покачнулась, но устояла.       Изо рта Айси вырвался раздражённый стон.       — Почему он такой!?       

***

      Через некоторое время Люси уже нервно стучала в дверь комнаты Трикс. Когда этот жёлтый огр ворвался к ней в спальню, она уже собиралась ложиться. Но тот непреклонно заявил, что госпожи ожидают её немедля. В горле пересохло, и ведьма с трудом сглотнула, начиная лихорадочно переодеваться, путаясь в рукавах и сбиваясь с дыхания. Мирта проснулась от её громкой возни и успела заметить только поспешно удаляющуюся спину подруги.       Люси всё так же стучала, но её попытки были проигнорированы, и она в бессилии облокотилась на дверь кулаками, когда внезапно та резко открылась.       Ведьма тотчас потеряла равновесие и упала, завалившись в комнату Трикс, растянувшись на полу. Те смотрели на неё свысока, и в их глазах сверкало нескрываемое презрение. Сторми глумливо хмыкнула от вида Люси, что нелепо пыталась подняться, цепляясь за край стола. Жалкое зрелище.       Когда ведьма наконец встала, Айси обманчиво сладким голосом произнесла, вторгаясь в её личное пространство — так близко, что Люси ощутила холод, исходящий от её тела:       — Люси… Ты знаешь, что ты там принесла?       Та задрожала — мелко и неконтролируемо, как осиновый лист на ветру.       — Кольцо принцессы Солярии, разве нет? — выдавила она, и голос её сорвался.       — Да, и это кольцо — абсолютная пустышка! В нём нет ни капли Огня Дракона! — выкрикнула Айси прямо ей в лицо, от чего Люси отшатнулась, пытаясь отступить, но впечаталась в спину стоящей позади Дарси, чьё лицо исказила холодная, жестокая усмешка. Сторми стояла рядом, и они окружили её с трёх сторон, заключая в ловушку.       Люси трясло.       — Я… я не знала! — пыталась оправдываться она за то, в чём была совсем не виновата. — Простите!       Внезапно гнев с лица Айси исчез, и она улыбнулась — без тени искренности, одной лишь плотью, натянутой на кости.       — Не волнуйся, мы всё понимаем, Люси… Мы тебя не виним… Только вот…       Не успело у ведьмы отлечь от сердца, как Дарси произнесла:       — Только вот нельзя, чтобы похищенное кольцо нашли у нас, — продолжила ведьма иллюзий, и её голос, низкий и вкрадчивый, обволакивал, как паутина. — Ты ведь умная девочка, всё понимаешь, да? — почти шёпотом выдохнула она ей на ухо, и её горячее дыхание коснулось кожи.       — Но что мне делать…? — дрожащим голосом спросила Люси, и её глаза, расширенные, полные ужаса, заметались по сторонам.       — Это твоя проблема, Люси, — усмехнулась Сторми, и молния, пробежавшая по её пальцам, осветила комнату на мгновение. — Не мы же украли кольцо.       Ведьма побледнела, став буквально призраком, и её тощее тело словно уменьшилось в размерах ещё сильнее, сжалось, втянулось в себя.       — Делай с кольцом, что хочешь, дорогая, — выплюнула Айси, и её голос, низкий и опасный, прозвучал как приговор. — Но если ты хотя бы заикнёшься о нашей причастности… — её тон стал ледяным, едва уловимым, — то темница с пауками-мясоедами покажется тебе раем на земле!       Она вплотную приблизилась к Люси, её глаза хищно блеснули, и та ощутила её ледяное дыхание на своей щеке. Горло ведьмы пересохло, и у неё, застывшей как статуя, словно на мгновение перестало биться сердце.       — Г-где кольцо…? — выдавила Люси спустя несколько долгих, мучительных мгновений, не в силах выдержать этот уничтожающий взгляд.       Айси со снисходительностью хмыкнула, резко отпрянув от девушки, словно от прикосновения к чему-то грязному.       — Где-то там валяется, — небрежно указав на кучу с мусором, бросила она.       Тотчас на лицах Трикс возникли уничижительные усмешки, когда они увидели, как Люси, дрожа и плохо скрывая отвращение, направляется к мусорной куче. Им доставляло неведомое удовольствие наблюдать за ведьмой, копавшейся в куче грязи — ведь у той совершенно не было выбора. Найдя кольцо, Люси попыталась сбежать как можно скорее, спотыкаясь под злорадный смех. Сердце ушло куда-то в пятки, когда дверь захлопнулась прямо перед носом, а она осталась одна, совершенно одна в тёмном коридоре Облачной Башни, понятия не имея, что делать дальше.       

***

      Когда Люси вернулась в комнату, Мирта не спала, сидя с красными глазами, напуганная, в ожидании. Она вскочила, едва дверь приоткрылась.       — Люси! Ты вернулась! Где ты была?!       — Тц! Не твоё дело, Мирта! — попыталась отмахнуться она, но её голос был полон обречённости и подавленности, а руки, сжимавшие край юбки, дрожали. — Лучше ложись спать.       — Я же вижу, что что-то случилось! — воскликнула красноволосая, а потом добавила осторожно, с дрожью в голосе: — Это опять… Трикс?       От звука их имени Люси содрогнулась всем телом — крупно, неконтролируемо, — а потом со злостью скрипнула зубами. Она хотела огрызнуться на подругу, закрыться, как делала всегда, но поняла, что в данном случае это будет глупо — Мирта ей обязательно поможет. Она не может поступить иначе.       Поэтому Люси ей всё рассказала — без всех подробностей, конечно. Не упоминая, что Трикс ищут Огонь Дракона, и опуская то, как они глумились над ней, как окружили, как её трясло от страха. Она и так сильно рисковала, делясь с подругой — предупреждение Айси отпечаталось на подкорке сознания, заставляя содрогаться от каждого шороха. Но иного пути не было.       Мирта слушала, с каждым словом Люси бледнея всё больше.       — Как ты вообще смогла найти и украсть кольцо?!       — Знаешь, когда все комнаты фей подписаны их именами, это несложно…       После того, как ведьма закончила своеобразную исповедь, её подруга воскликнула:       — Я же говорила! Эти Трикс… мерзкие, подлые, ужасные…!       — Зато они сильны… — слабо запротестовала Люси, но в её голосе уже не было прежней убеждённости.       — И зачем потом эта сила, если выпрут из школы или хуже — посадят за решётку?! — с несвойственной для неё твёрдостью и толикой злости заявила Мирта.       Люси не нашлась, что ответить. Она опустила голову, вцепившись пальцами в край одеяла.       — Ладно, кажется, у меня есть идея…       Мирта вкратце рассказала ей о знакомстве с Блум и Флорой на балу, о том, как они помогли ей, как поддержали, как отнеслись с пониманием.       Люси от её рассказа не воодушевилась, а, кажется, наоборот, потемнела лицом. С презрительной, ядовитой усмешкой она произнесла:       — Уже нашла себе подружек в Алфее, да? Неудивительно…       Мирта уставилась на ведьму сперва с непониманием, затем с раздражением, обидой. В её глазах, широко распахнутых, застыла боль.       — Я пытаюсь тебе помочь вообще-то! Они — твой единственный шанс!       Люси нехотя признавала, что та права. Вылететь из школы в первую же неделю, да ещё и навлечь на себя клеймо воровки не хотелось. Но и встречаться с мерзкими феями, признаваться в своей ошибке, и тем более просить их о чём-то она не могла. Поэтому Мирте — как и всегда — пришлось взять всё в свои руки и вытаскивать подругу из очередной передряги.       

***

      Блум слушала, не веря своим ушам. Она смотрела на кольцо, лежащее на столе, и в её груди закипал гнев — горячий, всепоглощающий.       — Это… Просто возмутительно!       Краска негодования окрасила её щёки в красный, а глаза загорелись огнём.       Мирта тяжко вздохнула, подпирая ладонью голову. Она смотрела на фею с неким испугом и одновременно надеждой.       — Ты же… никому не рассказывала?       — Нет, никому…       В мыслях Блум сразу возник профессор Кэллиан, смотрящий пристально, изучающе — так, словно он всё знал. Его тёмные глаза, непроницаемые, всевидящие. Но он не может ничего знать! Хотелось всё рассказать ему, нажаловаться на этих гнусных Трикс, но она понимала, что тогда и у Люси, ставшей пешкой в их игре, тоже возникнут проблемы. Глядя в глаза Мирты, что блестели от слёз, Блум понимала, что не хочет, чтобы та расстраивалась — если Люси исключат, то Мирта останется совсем одна в этом мрачном, холодном замке, полном злобных ведьм.       — А Стелла… Она не заметила пропажу? — со страхом и дрожью в голосе спросила девушка.       — Вроде нет… Сегодня она отправилась на свидание с принцем Скаем… Всю голову об этом прожужжала. Думаю, ей было не до кольца.       — Тогда… Ты можешь вернуть кольцо так, чтобы никто не заметил…? — с робкой надеждой вымолвила Мирта, и в её голосе слышалась такая мольба, что у Блум сжалось сердце.       Фея тяжко выдохнула — глубоко, надрывно, — иного выбора у неё не было. Она согласно кивнула.       — Но если ещё раз… Эти мерзкие Трикс вытворят что-нибудь подобное, я обязательно расскажу профессорам! — воскликнула она, и в её голосе зазвенела сталь.       Мирта рассыпалась в словах благодарности — сбивчивых, дрожащих, — и даже кинулась обнимать девушку, от чего та слегка опешила, но ответила на объятие.       — Ладно, думаю, мне пора… Уже вечер… — добавила Блум, бросив взгляд на часы. — Надо успеть всё сделать, пока Стелла не вернулась.       Ведьма кивнула, скромно прощаясь, и в её глазах, мокрых и благодарных, застыла надежда.       По пути назад в Алфею Блум думала. Зачем же Трикс понадобилось кольцо Стеллы? Они же не были настолько глупы, чтобы красть королевскую драгоценность для продажи? Или чтобы носить её? Слишком рискованно, слишком мелко для них.       «Пустышка»… Вот как они назвали кольцо. И что бы это могло значить? Трикс ищут какую-то силу, которой не оказалось в артефакте Стеллы? Оставалось лишь строить догадки. Но одно Блум знала точно: это не конец. И если Трикс что-то задумали, то они не остановятся. И в следующий раз последствия могут быть куда серьёзнее.       

***

      По возвращении в Алфею Блум с облегчением обнаружила, что Стелла ещё не вернулась. Коридоры школы были тихи и пусты — лишь где-то вдалеке слышались приглушённые голоса и смех, доносившиеся из комнат старшекурсниц. Фея незаметно пробралась к комнате принцессы — бесшумно, крадучись, словно вор, — и, открыв дверь, проскользнула внутрь.       Комната Стеллы была залита мягким, вечерним светом, струящимся сквозь тонкие занавески. Всё здесь дышало роскошью и порядком — аккуратно заправленная кровать с атласным покрывалом, туалетный столик с десятками флаконов и баночек, шкаф с распахнутыми дверцами, откуда виднелись идеально развешанные наряды. Блум быстро отыскала на столике специальную коробочку, похожую на ракушку — ту самую, где Стелла всегда хранила кольцо, когда не носила его. Дрожащими пальцами она открыла крышку и вложила украшение внутрь. Крышка захлопнулась с тихим, едва слышным щелчком, и Блум выдохнула — с облегчением, с таким глубоким, что казалось, она не дышала всё это время.       Она вернулась к себе в комнату. Флоры не было — наверное, ушла в оранжерею или на прогулку в лес, — и Блум рухнула на кровать, раскинув руки в стороны, пытаясь перевести дух. Кико, её любимый кролик, запрыгнул на неё в нетерпении, тыкаясь мокрым носиком в щёку, и Блум с уставшей улыбкой погладила его, прижимая к себе.       — Ну и денёк, — прошептала она в пустоту, и голос её звучал глухо, надтреснуто.       Сначала занятие с профессором Кэллианом, за которое сердце ушло в пятки по меньшей мере с десяток раз — то монстр из теней, то полёт над лесом, то его пристальный, испытывающий взгляд. А потом встреча с Миртой, и это признание, и кольцо, и эта тайна, которая теперь лежала на её плечах тяжёлым, давящим грузом. Фея чувствовала, что выдохлась — морально и физически, — и казалось, каждая клеточка тела требовала отдыха.       А ведь это последний выходной, за который она, кажется, не отдохнула, а лишь сильнее устала. И целая учебная неделя впереди — новые занятия, новые знания, новые испытания. Но главное — Блум научилась использовать магию, менять цвет волос, и, самое важное, трансформироваться! В груди вновь всё возликовало, затрепетало, разливаясь тёплой, согревающей волной. День прошёл не зря, несмотря на все трудности, тревоги и усталость.       

***

      Тем же вечером состоялось занятие Музы и Кэллиана.       Они расположились в одном из пустующих кабинетов Алфеи — небольшом, уютном, с высокими окнами, выходящими на закатное небо. В комнате пахло старым деревом и пылью. Казалось, даже воздух здесь звучал. Кэллиан и Муза сидели друг напротив друга, разделённые лишь партами, заставленными нотами и инструментами.       Фея, сжимая в руках свою флейту, предложила начать с уроков игры, а уже потом перейти к заклинаниям. Тёмный маг молча кивнул, а затем достал из футляра свой новый инструмент — блестящий, серебристый, с тонкой гравировкой по корпусу.       Муза даже слегка оторопела — её глаза расширились, брови поползли вверх.       — У вас есть свой инструмент? — не сдержалась она, и голос её прозвучал удивлённо, даже восхищённо.       Кэллиан не понял её изумления. Он посмотрел на флейту в своих руках, затем снова на неё, словно пытаясь найти причину такой реакции.       — Естественно. — Его голос, низкий и ровный, звучал как само собой разумеющееся. — Вы же не думали, что мы будем заниматься вдвоём на вашем инструменте?       Его глаза смотрели пристально, испытывающе, словно ожидая чего-то. Муза тотчас залилась румянцем — щёки её запылали, уши горели огнём. Что за глупость она ляпнула! Играть вдвоём на одной флейте, касаться её губами, чувствовать тепло чужого дыхания на том же самом месте… Сердце пропустило удар, и всё внутри перевернулось, затрепетало от одной только мысли. Это было бы очень волнительно… Вместе с этим осознанием пришла странная досада и укол разочарования от того, что всё будет не так.       — Конечно, — выдавила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Я просто… не подумала.       Кэллиан хмыкнул — коротко, беззлобно, — и жестом пригласил её начать.       Урок проходил на удивление легко. Муза, собравшись с мыслями, начала с азов — постановки дыхания, правильного положения губ, извлечения первых нот. Кэллиан слушал внимательно, впитывая каждое слово, и его пальцы, привыкшие к клавишам фортепиано и струнам скрипки, быстро адаптировались к новому инструменту.       — Важно не просто дуть, — объясняла Муза, поправляя его пальцы на корпусе флейты. — Воздух должен идти плавно, ровно, как будто вы выдыхаете не в инструмент, а сквозь него.       Кэллиан кивал, пробовал снова, и с каждым разом звук становился чище, прозрачнее. Девушка, к своему удивлению, заметила, что он схватывает всё на лету — его музыкальный слух, отточенный годами игры на других инструментах, позволял ему чувствовать ноты даже без подсказок.       К концу урока Кэллиан уже смог сыграть простенькую, но вполне узнаваемую мелодию. Ноты лились ровно, чисто, почти без фальши, и он, остановившись, с удовлетворением посмотрел на инструмент в своих руках. Учиться чему-то новому, да ещё и столь желанному, было приятно — особенно когда всё получалось, когда пальцы слушались, а дыхание не сбивалось.       Он уже представлял, как в будущем сыграет для Палладиума на флейте. Как будет стоять рядом с ним в оранжерее или на улцие, под звёздами, и извлекать из инструмента чистые, переливающиеся звуки. Как эльф будет слушать, и в его глазах зажжётся тот самый тёплый, сияющий свет, от которого у Кэллиана внутри всё переворачивается. Под сладко потянуло рёбрами от предвкушения.       — А теперь, — произнёс тёмный маг, аккуратно убирая флейту в футляр, — настала моя очередь.       Муза внутренне собралась — расправила плечи, вдохнула глубже. Она знала, что сейчас начнётся самое интересное.       Кэллиан встал из-за парты и медленно, с той самой хищной грацией, которая так завораживала её, обошёл стол, останавливаясь напротив.       — Я научу вас заклинанию звуковой иллюзии, — произнёс он, и его голос, низкий и вкрадчивый, прозвучал почти гипнотически. — Оно позволяет насылать на противника голоса из прошлого — его собственные страхи, воспоминания, сомнения. Вы не причините ему физического вреда, но дезориентируете, выбьете из равновесия, заставите сомневаться в реальности происходящего.       Он сделал паузу, давая словам осесть.       — Принцип схож с тем, как я насылаю тени на врага. Тени тоже могут сбить с толку, наслать кошмары и при определённых условиях — при достаточном усилии, желании, а также слабой воле противника — помутить ему рассудок. Звук работает иначе, но суть та же: вы не атакуете тело, вы атакуете разум.       — Но как это работает? — спросила Муза, подавшись вперёд. — Как я могу заставить кого-то слышать то, чего нет?       — Магия звука — это магия восприятия, — ответил Кэллиан, и его голос стал более лекторским, почти назидательным. — Вы не создаёте звук в реальности. Вы создаёте его в голове противника. Вы внедряете в его сознание вибрацию, которая рождает воспоминание, страх, иллюзию. Для этого вам нужно сосредоточиться на том, что вы хотите передать, — и позволить звуку стать проводником.       Муза, помедлив, вложила в руки свою флейту.       — Попробуйте. Вспомните что-то, что когда-то напугало вас. Или просто представьте, как звучит чужой голос, который вы желаете услышать. А затем направьте этот звук в инструмент.       Муза закрыла глаза, сосредоточилась. Она вспомнила свой страх, свои сомнения, свою боль. А затем, вложив это в флейту, извлекла чистую, пронзительную ноту.       Кэллиан, стоявший рядом, чуть заметно усмехнулся — в уголках его губ мелькнула искра одобрения.       — Неплохо, — сказал он. — Вы чувствуете, как работает магия. Теперь усильте. Представьте, что вы не просто играете — вы говорите с кем-то. Вы убеждаете, пугаете, заставляете поверить.       Муза попробовала снова, и на этот раз звук, вырвавшийся из флейты, был другим — более глубоким, более насыщенным, словно он нёс в себе нечто большее, чем просто мелодию.       — Хорошо, — кивнул Кэллиан. — Теперь попробуйте направить это заклинание на меня.       — На вас?! — глаза Музы расширились.       — Не бойтесь, — усмехнулся он. — Вы не сможете причинить мне вред своей магией. Но я хочу увидеть, как это работает изнутри.       Муза заставила себя сосредоточиться. Она направила флейту на Кэллиана и, сделав глубокий вдох, извлекла звук — чистый, пронзительный, пронизывающий тишину кабинета. На мгновение ей показалось, что ничего не произошло, но затем лицо тёмного мага слегка дрогнуло — он чуть прищурился, и в его глазах мелькнула тень чего-то, похожего на напряжение.       Он услышал голос. Чужой, дрожащий, полный ужаса — тот самый, который преследовал его в кошмарах долгие месяцы.       «Я… я сам… Мне нужно идти!».       Коротко. Рвано. С надрывом в каждом слоге, с таким отчаянием, что у Кэллиана внутри всё оборвалось.       Перед глазами Кэллиана мелькнула картина — Чёрное болото, кровавая жижа под ногами, и Палладиум, весь в крови, отшатывающийся от его протянутой руки. В его взгляде — не благодарность за спасение, а страх. Ледяной, животный страх перед тем, кто стоял перед ним. И его собственная рука, всё ещё покрытая кровью тролля, застывшая в воздухе.       На миг Кэллиану показалось, что он снова там. Снова в той грязи, снова в той боли.       Но он взял себя в руки — секунда, другая, и маска непроницаемости вернулась на своё место. Он моргнул, отгоняя наваждение, и снова посмотрел на Музу — невозмутимо, спокойно, как ни в чём не бывало.       — Интересно, — произнёс он, и его голос звучал ровно, хотя в нём послышалась едва уловимая нотка напряжения. — Вы действительно смогли создать иллюзию. Слабую, но реальную. Ещё немного практики — и вы сможете использовать это против врага.       Муза ощутила гордость, разлившуюся по груди. Она смотрела на Кэллиана, на его тёмные глаза, на его непроницаемое лицо, и не замечала той трещины, что на мгновение промелькнула за его маской. Той трещины, которую он заделал так быстро, как будто её и не было.       Урок, длившийся несколько часов, закончился. Оба — и ученица, и учитель — были довольны. Муза — новыми знаниями и навыками, Кэллиан — тем, что его план сработал, и она действительно смогла освоить заклинание.       Они разошлись по своим комнатам, и уже наступал поздний вечер. Кэллиан, хоть и был удовлетворён полученным навыком игры на флейте и тем, что его ученица проявила способности, с неудовольствием отметил, что потратил целый выходной на занятия со студентками. В перерыве между ними он даже не успел ничего сделать полезного — только поваляться в кровати, глядя в потолок, да почитать несколько страниц старого фолианта. Даже с Палладиумом сегодня больше не виделся — кроме их совместного утра и завтрака, они так и не пересеклись, и от этого в груди болезненно кольнуло.       Засыпал он с мыслями об эльфе. О его медово-золотистых волосах, о его тёплых карих глазах, о том, как он улыбался сегодня утром, сонно потягиваясь в его объятиях. И о том, как он сыграет для него на флейте — когда-нибудь, когда они снова останутся вдвоём. Под эти мысли, тёплые и уютные, он и провалился в сон, чувствуя, как пустота в груди сменяется сладким предвкушением.       

***

      Следующая неделя прошла в череде учебных будней — размеренных, однообразных, наполненных звонками, лекциями, домашними заданиями и бесконечными коридорами, по которым сновали студентки. Кэллиан и Палладиум проводили занятия, феи учились, постигая гранит магической науки — кто-то с энтузиазмом, кто-то со скрежетом зубов, но все без исключения старались не отставать от программы.       В один из дней эльф даже вывел первокурсниц на Чёрное Болото для практического занятия — собирать травы, ориентироваться на местности, слушать голос Природы. Флоре и Блум пришлась по вкусу данная практика, и последняя, к своему удивлению, обнаружила, что у неё довольно хорошо получается чувствовать природный зов — несмотря на то, что источником её силы являлся огонь. Она ощущала, как растения тянутся к ней, как земля дышит под ногами, как ветер шепчет о чём-то сокровенном. Это было странно, но приятно.       Стелла всё занятие возмущалась и негодовала по поводу того, что ей приходится бродить по лужам грязи, пачкая сапоги, и пробираться сквозь густые заросли, оставляя зацепки на одежде. Её голос, звонкий и возмущённый, то и дело разносился над болотом, заставляя Палладиума терпеливо вздыхать.       Муза воспринимала урок как обязательную часть учебной программы, от которой никуда не денешься — хотя тоже была не в восторге, предпочитая музыку тишине болотных топей.       Текна же была откровенно недовольна, и даже на её вечном холодном лице не скрывались проблески раздражения. Она никогда не чувствовала природу, не слышала какой-то там неведомый Зов, и мысль о том, что в какой-то области она не являлась специалистом, а даже отставала, угнетала её, бесила до дрожи в коленях. Она сжимала в руках планшет, сверяясь с картами и схемами, но магия природы не подчинялась логике, и это приводило её в бешенство.       Так или иначе, занятие прошло относительно спокойно, как отметил Палладиум — без всяких нападений, травм и, особенно, троллей. При мысли о прошлом экзамене на Чёрном болоте у эльфа тошнота подкатывала к горлу. Он старался не вспоминать тот день — ту кровь, тот ужас, а потом ненависть в глазах Кэллиана, то, как он сам отшатнулся от протянутой руки. Эти воспоминания жили в нём, глубоко, но не исчезали.       Кэллиан же после занятий встречался либо с Блум, где они отрабатывали заклинания, контроль магии и превращения, либо с Музой, где они занимались музыкой, а после — колдовством. У мужчины уже довольно сносно получалось играть на флейте, и Муза восторженно хвалила его. Но Кэллиану было мало этого — он стремился к идеалу, и чтобы достичь его, необходим лишь усердный труд и время.       Из-за того, что тёмный маг занимался сразу с двумя студентками, и, кроме того, проверял домашние задания, готовился к лекциям и выполнял другие профессорские обязанности, у него почти не оставалось времени, чтобы проводить его с Палладиумом. Даже чаепития в оранжерее стали редкостью, а если же и удавалось встретиться, то совсем ненадолго, из-за чего у обоих грудь заполнялась щемящей, ноющей тоской. Они обменивались короткими взглядами в коридорах, случайными касаниями за обедом, когда никто не видел, и эти крошечные мгновения становились островками тепла в море повседневной суеты.       

***

      Кабинеты Селесты и Кэллиана находились по соседству, и они стали больше пересекаться. Профессор астрономии не была похожа на других профессоров. В её облике чувствовалась какая-то тёплая, почти домашняя небрежность — яркий, немного старомодный наряд, растрёпанные белокурые волосы, крошки от печенья на блузе. И вся она — такая живая, такая тёплая — казалась белой вороной в этом строгом, выдержанном мире — по крайней мере, среди Гризельды и Дю Фор точно.       Они общались ни о чём и обо всём. Селеста никогда не нагнетала, не пыталась залезть в душу, не читала нотаций и не давала непрошеных советов. Она просто была рядом — делилась забавными историями из своих наблюдений за звёздами, рассказывала о редких астрономических явлениях, иногда просто молчала, и это молчание не было тягостным. С ней Кэллиан чувствовал себя легко, почти свободно, и это было непривычно, но приятно.       В один из будних дней, уже ближе к концу недели, всех профессоров созвала Фарагонда в свой кабинет.       — Дорогие коллеги, — начала директриса, и её голос, глубокий и мелодичный, разлился по кабинету, заставляя всех умолкнуть. — Рада сообщить вам одну прекрасную новость.       Судя по её довольному лицу с ехидной искрой в глазах, Кэллиан понял: для него точно ничего хорошего ждать не приходилось.       — В эту субботу вся Алфея едет на концерт! — торжественно объявила директриса.       У Кэллиана от её слов задёргался глаз. Серьёзно!? Сначала бал, теперь концерт!? У них что, увеселительные мероприятия на каждую неделю запланированы!? В такие моменты мужчина начинал скучать по Облачной Башне как нельзя сильно, ибо там, в этом тёмном замке, не пытались играть в дружбу, или, упаси Дракон, в семью. Каждый профессор был предоставлен самому себе, и хотя бы выходные он мог провести в спасительном одиночестве, наедине со своими мыслями и тишиной.       Фарагонда с энтузиазмом начала рассказывать, что в Магикс прилетает какая-то знаменитая поп-группа (о которой, конечно, Кэллиан никогда не слышал), и это отличный способ развеяться после тяжёлой рабочей недели!       Тёмный маг еле подавил желание фыркнуть с презрением на весь кабинет.       Все профессора оживлённо обсуждали предстоящее событие, эту удивительную-талантливую-популярную группу, которая собирает целые стадионы, и Кэллиан чувствовал себя чужим на этом празднике жизни. Впрочем, как и Гризельда, которая сидела с таким лицом, будто ей поднесли к носу тарелку с гниющим болотным илом — и велели наслаждаться ароматом. Кэллиан впервые за долгое время ощутил с ней некое подобие понимания — кажется, они оба были согласны в одном: этот концерт — не отдых, а пытка.       Даже Палладиум с Уизгисом громко перешёптывались и смеялись, и от этой картины Кэллиан мрачно отвёл взгляд, предпочитая рассматривать «интересный» пейзаж за окном — серое осеннее небо, золотящиеся кроны деревьев, что только начинали наливаться багрянцем, и далёкие горы на горизонте.       Фарагонда обсуждала с коллегами организационные моменты — кто за кем присматривает, во сколько выезд, как распределить студентов по автобусам, — и тёмный маг даже не пытался вникнуть в её слова, воспринимая их как фоновый шум, как завывание ветра за окном.       Через некоторое время Кэллиану надоела эта возня до скрежета зубов, и он произнёс — твёрдо и ровно, на весь кабинет:       — Я не поеду.       Все головы вмиг повернулись к нему. Он даже не спрашивал, не пытался как-то аккуратно подвести тему или завуалировать, придумать отговорки — мол, у него дела, голова болит, — а просто с непреклонностью заявил.       Гризельда не сдержала удивлённого возгласа:       — Что, простите?!       Кэллиан фыркнул — коротко, презрительно.       — Да бросьте, Гризельда. Не делайте вид, что вам это интересно. Всё собрание вы сидите с такой миной, будто съели жука-гноевика.       У Гризельды слова застряли в горле, а глаза округлились; Дю Фор громко охнула в возмущении.       — Профессор Кэллиан! — с упрёком воскликнула она, и её голос дрожал от негодования. — Как вам не стыдно говорить подобные вещи о своей коллеге!       Пренебрежительная усмешка тронула его губы.       — Я просто говорю то, что некоторые боятся высказать вслух. Чистую правду.       Палладиум глядел на Кэллиана с долей беспокойства, и когда тот нашёл его взгляд, ответил — пронзительно, зорко, и лишь им двоим был понятен смысл их переглядок.       — Профессор, а как же укрепление отношений преподавательского состава? — примирительно сказала Фарагонда. — Концерт — отличный способ развеяться в неформальной обстановке, а также отдохнуть.       Кэллиану захотелось рассмеяться — уничижительно, с презрением.       — Как толкание локтями в огромной шумной толпе и наступание друг другу на пятки способствуют укреплению взаимоотношений? — Его голос сочился ядом, и он этого не скрывал. Сделав многозначительную паузу, он добавил: — Кроме того, отдых? Вы это серьёзно? С каких это пор присмотр за сотнями взбалмошных студенток навеселе можно считать за отдых?       Селеста не сдержала улыбки от его слов и тихо прыснула, не успев прикрыть рот рукой.       Дю Фор гневно стрельнула в неё глазами, издав странный, сдавленный звук.       Лицо Гризельды то бледнело, то краснело, то вообще зеленело от столь неслыханной дерзости.       — Кхм, я поняла вашу позицию, профессор Кэллиан… — сдержанно произнесла Фарагонда. Она не пыталась его переубедить, приводить какие-то аргументы, потому что понимала: с таким человеком это бесполезно. — Что ж, тогда останетесь присмотреть за школой, — добавила она.       «Присмотреть за школой?» Кэллиан про себя усмехнулся. А что может с ней случиться — нападёт огромный минотавр и разнесёт всё внутри? Тем не менее он не произнёс ничего, оставаясь довольным положением дел. Мужчина не против остаться совершенно один в школе — даже если Палладиум уедет вместе со всеми, это его выбор.       — Что ж, полагаю, тогда мне больше нет нужды находиться здесь, — бросил Кэллиан небрежно. И под звенящую тишину, которую нарушал лишь отчётливый стук его каблуков, вышел из кабинета.       Палладиум проводил его спину долгим, внимательным взглядом. Звук резко захлопнувшейся двери словно заставил всех очнуться.       — Возмутительно! — взвизгнула Дю Фор, и её голос сорвался на фальцет. — Директриса, почему вы позволяете ему себя так вести?! Должны же соблюдаться хоть какие-то правила приличия!       Палладиум хотел вступиться за Кэллиана, но Фарагонда опередила его.       — Спокойнее, Дю Фор, — попыталась утихомирить её директриса, и её голос, ровный и спокойный, прозвучал примирительно. — Мы не можем заставить профессора ехать против его воли. К тому же, Кэллиан привык к иному укладу в Облачной Башне — там профессора не участвуют в подобных мероприятиях. Ему нужно время, чтобы адаптироваться к нашей обстановке.       — Соглашусь с Дю Фор, — строго заявила Гризельда, и её голос звенел от еле сдерживаемого гнева. — Это не повод себя вести подобным способом! Грубость и неуважение к коллегам недопустимы!       Преподавательница хороших манер и искусства закивала и гордо вскинула голову — ей приносил удовлетворение тот факт, что не только она терпеть не может нового профессора. По её мнению, этот юнец, что ненамного старше студенток, слишком много себе позволяет.       — Кэллиан может быть весьма прямолинеен, с этим не поспоришь, — внезапно подал голос Палладиум, и его голос, тихий, но твёрдый, прозвучал в тишине кабинета особенно отчётливо. — Но иногда полезно слушать правду, а не очередную порцию лести и лжи.       Дю Фор смотрела на него с негодованием — почему эльф его защищает?! Да ещё после того, как этот несносный тёмный маг столь бесцеремонно прервал их на балу, да ещё и унизил её!       — Соглашусь с Палладиумом, — не осталась в стороне Селеста. — Грубость и резкость — это не всегда плохо. Иногда это просто честность, которую мы не готовы принять. Как астроном я знаю: самые яркие звёзды часто кажутся нам слишком холодными и далёкими. Но это не значит, что они не горят.       Дю Фор высокомерно фыркнула, всем своим видом высказывая несогласие с её словами. Хотя в следующий миг ей в голову внезапно пришла мысль о том, что это даже хорошо, что Осборна не будет на концерте. Никто не будет мешать ей провести время с Палладиумом наедине… Губы тронула самодовольная улыбка.       — И вообще… — продолжил эльф, и его голос зазвучал твёрже, — я бы тоже предпочёл остаться с Кэллианом в Алфее. Нехорошо бросать его в одиночестве.       У Дю Фор воздух стал поперёк горла, и она чуть не закашлялась.       — С вами всё в порядке, Дю Фор? — спросил Палладиум, глядя на неё с лёгким беспокойством. — Вы побледнели.       — Я… да, всё в порядке, — выдавила она сиплым голосом. — Но почему вы желаете остаться? Если профессор Кэллиан так хочет побыть в одиночестве, то мы должны ему это позволить.       — Не следует Кэллиану отрываться от коллектива, ведь так? — Палладиум перевёл взгляд на Фарагонду, и его лицо осветила уверенная улыбка. — Именно этого и желала директриса?       Женщина, поймав его взгляд, ответила с улыбкой — загадочной и понимающей.       — Вы абсолютно правы, Палладиум. Составите нашему тёмному магу компанию.       Дю Фор захотелось рвать на себе волосы, а ещё лучше — сделать это с Кэллианом Осборном. Лицо Гризельды выражало холодное недовольство и даже зависть — она сама бы предпочла остаться в Алфее, чем следить за несносными девчонками. Скрепя сердце, она признала: профессор Кэллиан прав — этот концерт — такой себе отдых.       — Отлично! Тогда я… тоже могу идти? — неуверенно спросил Палладиум, косясь на дверь.       Фарагонда кивнула, и эльф, попрощавшись со всеми коротким поклоном, с облегчением вышел из директорского кабинета.       

***

      Он нашёл Кэллиана на общем балконе — почему-то Палладиум был уверен, что тот будет там. В этом была какая-то интуитивная уверенность, которая не подвела его.       Тёмный маг молчаливо стоял у каменного парапета, глядя на звёздное небо, и его волосы, непокорные, волнистые, развевались на осеннем ветру. Он был так погружён в свои мысли, что даже не обернулся на звук шагов.       — Кэллиан. Я тебя искал.       Мужчина даже не вздрогнул от внезапно раздавшегося за спиной голоса — он узнал его сразу, и позволил себе остаться неподвижным, лишь чуть повернув голову в сторону эльфа.       — Собрание уже закончилось? — спросил он отстранённо, и его голос, низкий и ровный, прозвучал почти безразлично.       Палладиум подошёл ближе, вставая рядом и положив руку на каменный парапет — так близко, что их плечи почти касались.       — Нет, я ушёл раньше.       Если Кэллиан и озадачился, то даже бровью не повёл.       — Почему?       — На самом деле… я тоже решил не ехать.       Теперь тёмный маг не сумел скрыть своего удивления. Он повернулся, слегка расширенными глазами глядя на Палладиума, и в его взгляде мелькнула тень чего-то тёплого, почти уязвимого.       — Тебе не обязательно было… — слова застряли в горле, и он на мгновение замолчал, собираясь с мыслями. — Я же видел, ты хотел…       Эльф не дал ему договорить. Он накрыл своей ладонью руку Кэллиана — тёплой, живой, и этот простой жест заставил сердце мужчины пропустить удар. Взгляд Палладиума смягчился, наполнившись любовью и нежностью.       — Возможно, — сказал он тихо, почти шёпотом. — Но провести время с тобой мне хочется больше.       В груди Кэллиана что-то сладко затрепетало от его слов, разлилось теплом — таким живым, настоящим, что он почти забыл, как дышать.       — На этой неделе мы почти не виделись, — добавил Палладиум с ноткой грусти в голосе, и его пальцы, лежавшие поверх руки Кэллиана, чуть сжались.       Внезапно подул сильный ветер — особенно холодный, пронизывающий, и эльф поёжился, обхватив себя руками.       Тёмный маг — даже не думая, а скорее следуя инстинкту позаботиться, защитить — снял свой плащ и бережно, аккуратно накинул его на плечи Палладиума. Ткань, всё ещё хранящая тепло его тела, мягко опустилась на плечи эльфа, окутывая его.       У того от столь благородного, джентльменского жеста мужчины разлилось щемящее тепло, щёки и уши порозовели.       — А как же ты? Замёрзнешь… — вымолвил он тихо, и голос его дрогнул от нахлынувших чувств.       — Я давно привык к холоду, — сказал Кэллиан, не сводя глаз с эльфа. От картины, как тот кутается в его плащ, явно ему не по размеру, мечтательно вдыхая чужой запах, внутри всё затрепетало, свело сладкой судорогой, и Кэллиан невольно залюбовался. В этом простом жесте было столько близости, столько доверия, что слова казались лишними.       — Я соскучился… — произнёс Палладиум, встречаясь взглядом с тёмным магом. Его глаза, тёплые и влажные, сияли в лунном свете. — И хочу тебя поцеловать.       «И не только поцеловать. А больше, гораздо больше.» — думал он, но вслух не сказал. Не смог.       Кэллиан подошёл ближе — почти вплотную, так что их разделяли лишь сантиметры, и Палладиум ощутил жар его тела, даже сквозь холодный осенний воздух. Эльф тяжко сглотнул, прикрывая лицо высоким воротником плаща, пряча смущённый румянец.       — Но думаю, делать это на общем балконе — не лучшая идея, — добавил он, и его голос, приглушённый тканью, прозвучал почти застенчиво.       Уголки губ Кэллиана приподнялись в усмешке. Он ничего не ответил, лишь щёлкнул пальцами — и покорные тени появились словно из ниоткуда, обволакивая их, скрывая от посторонних глаз. Они вились вокруг, тёмные и плотные, создавая вокруг них уютное, безопасное, интимное пространство. Палладиум наблюдал за плавными, тягучими движениями теней с расширенными глазами. В первый раз тёмная магия, столь непохожая, далёкая от его собственной, не вызывала страха — она ощущалась защитой, безопасностью. Она приносила покой.       Эльф потянулся к губам Кэллиана.       Их поцелуй был медленным, нежным — наполненным всей той тоской, что копилась за эту долгую неделю, всеми теми невысказанными словами, что застревали в горле при случайных встречах в коридорах. Губы Палладиума, мягкие и тёплые, скользили по чужим губам, как будто он хотел запомнить каждое прикосновение, каждый вздох, каждую дрожь. Кэллиан ответил — сначала осторожно, почти робко, а затем увереннее, притягивая эльфа к себе ближе, кладя руку на его талию, прижимая к себе так сильно, словно боялся, что тот растворится в этом осеннем воздухе.       Палладиум, в свою очередь, положил руки на лопатки Кэллиана — скользнул ладонями по ткани его рубашки, чувствуя под пальцами тепло и напряжение мышц. Ветер обдувал их, холодный и порывистый, но в этом убежище из теней и тепла им было хорошо. Они стояли, обнявшись, и осень вокруг них казалась не холодной, а уютной — как одеяло, которым можно укрыться от всего мира. Никто не видел их, никто не мешал, и в этом было столько свободы, что у обоих кружилась голова.       Когда они наконец отстранились — чтобы перевести дыхание, чтобы встретиться взглядами, — в глазах Палладиума сиял тот самый тёплый, живой свет, от которого у Кэллиана внутри всё замирало. Никаких слов не требовалось. Они просто смотрели друг на друга, и в этом молчании было больше смысла, чем в любых признаниях.       Кэллиан притянул его к себе снова, уткнувшись носом в его волосы, и позволил себе закрыть глаза. Тени вокруг них дрогнули, сомкнулись плотнее, укрывая их от всего мира. От холода, от ветра, от чужих взглядов. Только они двое. Только эта ночь. Только это тепло.       

***

      В это же самое время Блум не спалось. Она долго ворочалась в кровати — простыня сбивалась, подушка казалась то слишком жёсткой, то слишком мягкой, — и когда поняла, что это бессмысленно, решила выйти на балкон освежиться. Накинув лёгкий кардиган, она выскользнула из комнаты, стараясь не разбудить Флору, и вышла под открытое небо.       Ночь была ясной и холодной. Звёзды, яркие и далёкие, сияли над головой, и уходящий месяц заливал двор серебристым, призрачным светом. Блум облокотилась на перила, вдыхая свежий воздух, и стала рассеянно оглядывать двор, лес вдалеке, спящие стены школы.       И вдруг она заметила их.       На одном из балконов сбоку — том самом, что был неподалёку от директорского кабинета, — стояли двое. Профессор Кэллиан и… Палладиум.       Сама не зная почему, она резко присела, скрываясь за ограждениями. Сердце пропустило удар, и Блум взглянула сквозь отверстие в парапете, чувствуя себя шпионкой, подсматривающей за чем-то сокровенным.       Эти двое… всё в их движениях, позах выдавало больше, чем «просто друзья». Они стояли слишком близко друг к другу — интимно, доверчиво, и рука одного лежала на ладони другого. Кэллиан накинул свой плащ на плечи Палладиума, и у феи от данной картины покраснело лицо. Тёмный маг приблизился вплотную, и у Блум внутри что-то всколыхнулось — трепетно, взволнованно, в предвкушении.       Но в следующий миг их фигуры объяли тени, и они словно растворились в ночной мгле. Фея неверяще потерла глаза, но картина не изменилась — балкон был словно утопал во тъме, и это выглядело так естественно, что у Блум вырвался вздох разочарования.       Девушка откинулась на прохладный камень, чувствуя, как щёки всё ещё горят. Ну ничего! Всё увиденное ей в любом случае дало понять, что эти двое точно встречаются! Блум с самого начала заметила, что они слишком близки — эти переглядывания, эти случайные касания, эта особая, едва уловимая связь, которая не поддавалась объяснению, — и теперь лишь подтвердила свои догадки. Губы расплылись в улыбке, тёплой и счастливой.       Было волнительно осознавать, что двое твоих профессоров влюблены друг в друга. Это казалось таким… правильным. Таким красивым.       Она вернулась в кровать, и все её мысли занимала увиденная картина. Это было столь прекрасно — свидание под осенним небом, усыпанным звёздами, двое людей, которые создали свой собственный мир, где не было места никому, кроме них. Блум захотелось это нарисовать.       Поэтому, вновь вскочив с постели и усаживаясь за стол, включив приглушённое освещение, чтобы не разбудить Флору, она принялась творить. Кисть легко скользила по бумаге, и на ней рождались силуэты — двое, стоящих на балконе, с луной и звёздами над головой. Пока вдохновение не отпускало, Блум рисовала, чувствуя, как внутри разливается то самое, тёплое и светлое чувство, которое, наверное, и называется счастьем.       

***

      По мере приближения субботы Кэллиана всё больше захватывала одна идея. Они с Палладиумом останутся одни в Алфее на целый вечер, и к своему удивлению ему захотелось устроить что-нибудь особенное. Не просто посидеть в оранжерее за чаем, не просто переброситься парой фраз в коридоре перед сном — а нечто настоящее, значимое, то, что останется с ними обоими.       Он желал устроить... свидание? От собственных мыслей затрепетало в груди, и мужчина понял: кажется, это будет первый раз, когда он проявит инициативу. Первый раз, когда он сам, по своей воле, без подсказок и намёков, решит сделать что-то для того, кто стал ему дороже жизни.       Тёмный маг всё распланировал, и суббота наступила неожиданно быстро. Утром они встретились с Палладиумом в оранжерее за чашечкой чая, и Кэллиан сообщил, что придумал, чем они займутся вечером. Эльф посмотрел на него изумлёнными глазами, но когда он спросил, какие именно планы, тёмный маг многозначительно промолчал. По загадочным искрам в его взгляде и едва приподнятым уголкам губ Палладиум не смог ничего понять. Но весь день он ходил в волнительном предвкушении, и мысли то и дело возвращались к Кэллиану.       

***

      Когда наступил вечер, и Алфея опустела — тишина, только ветер играл за окнами, — тёмный маг сам пришёл к Палладиуму в оранжерею. Тот как раз заканчивал поливать растения, и Кэллиан уселся на диванчике в ожидании. Мужчина наблюдал за каждым движением эльфа, и тот под столь внимательным, пристальным взглядом стушевался, слегка порозовев. Что же задумал Кэллиан? Руки Палладиума немного дрожали, но он всё же закончил начатое. Лицо тёмного мага было непроницаемым, когда эльф присел рядом, с каплей волнения спрашивая:       — Ну так что…? Чем займёмся?       Вместо ответа Кэллиан магией призвал скрипку, вставая.       — Ты собираешься сыграть…? — удивлённо выдохнул Палладиум.       — Да. Кажется, в последний раз я брал скрипку в руки ещё на Атриэле — в твой день рождения.       Мужчина хотел добавить — нужно потренироваться или что-нибудь в этом духе, — но потом понял, что это звучит совсем не романтично. Поэтому произнёс, глядя эльфу прямо в глаза:       — Хочу сыграть для тебя.       От его проникновенных слов, пронзительного, ласкающего взгляда кровь прилила к лицу, а сердце забилось в ускоренном ритме. Палладиум ничего не ответил, но слова были и не нужны — музыка заменяла всё.       Зазвучали первые ноты. Мелодия лилась из-под смычка — мягкая, тягучая, будто сотканная из лунного света и тёплого дыхания. Она не была громкой, не была пафосной — она была личной, словно Кэллиан шёпотом рассказывал эльфу то, что не мог выразить словами. В ней чувствовалась глубина — та самая, которая была в его душе, которую он так долго прятал ото всех. Но теперь, в этой мелодии, звучала не боль, не одиночество, не тьма. Она была о Палладиуме. О том, как его появление в жизни Кэллиана изменило всё. О том, как из хаоса и холода родилось нечто тёплое, светлое, настоящее.       Каждая нота, каждый переход, каждая пауза были наполнены чувством — тем самым, которое Кэллиан не умел называть вслух, но которое умел выражать в музыке. Он играл для него одного, и в этом было столько интимности, что эльф почувствовал, как внутри всё сжимается от нахлынувших эмоций.       Палладиум слушал, затаив дыхание, и когда Кэллиан закончил — последний аккорд затих, растворяясь в тишине оранжереи, — эльф поблагодарил его взглядом, полным такого тепла, что у тёмного мага внутри всё перевернулось. А затем тихо спросил:       — А чему ты уже научился на флейте?       Кэллиан заколебался. Он хотел сначала достичь идеала, а уж потом демонстрировать. Но Палладиум смотрел на него — с такой тёплой, мягкой надеждой, что у мужчины сдавал последний барьер.       — Мне не нужно совершенство, Кэллиан, — сказал эльф, и его голос, тихий и проникновенный, прозвучал как самая искренняя просьба. — Я просто хочу услышать тебя.       И Кэллиан, видя эти глаза — сияющие, полные просьбы и надежды, — не мог отказаться. Он призвал флейту, которая возникла в его руках с волшебными искрами, провёл пальцами по прохладному металлу и начал играть. Сначала несмело, с запинками, но постепенно звук становился чище, увереннее, легче. Палладиум слушал, и на его лице появлялась улыбка — та самая, от которой у тёмного мага внутри всё замирало.       — У тебя прекрасно получается! — выдохнул эльф, когда Кэллиан закончил. — Ума не приложу, как за столь короткое время ты научился так хорошо играть.       Тень довольной усмешки тронула губы Кэллиана.       — Талантливый человек талантлив во всём.       Спустя многозначительную паузу он добавил:       — Через пятнадцать минут… Можешь подойти к Главному Залу?       Брови Палладиума приподнялись в удивлении.       — Да, конечно.       — Отлично, — бросил тёмный маг и, больше ничего не сказав, вышел из оранжереи.       Эльф был слегка обескуражен таким резким уходом, но всё же усмехнулся сам себе — Кэллиан всегда у себя на уме.       

***

      Мужчина заранее приготовился, но сам не до конца понимал, что делает. Он подготовил музыку, зажёг приглушённый свет, стоя в центре пустого зала, и вдруг почувствовал себя… глупо. Зачем он это устроил? Что, если Палладиуму покажется это слишком пафосным? Он уже хотел всё отменить, но тут в дверях появился эльф. Отступать было некуда.       Палладиум вошёл медленно, неуверенно, но в его глазах явно читалось предвкушение. Весь его вид выражал вопрос, но не успел он и слова вымолвить, как Кэллиан, прочистив горло, сказал — смущённо, почти неловко:       — Мы так долго смотрели, как один из нас танцует с другими, и не могли ничего с этим поделать…       Кажется, эльф начал понимать, к чему ведёт маг.       — Позволь мне это исправить… — добавил Кэллиан уже более уверенно, твёрдо.       Он протянул ему руку и, галантно поклонившись, произнёс:       — Лорд Сильванор, позвольте пригласить вас на танец?       От этого загадочного, мистического взгляда из-под ресниц сердце Палладиума пропустило удар.       — К-конечно… — вымолвил он, но голос предательски дрогнул.       Эльф вложил свою руку в чужую, и Кэллиан притянул его к себе ближе.       — Никогда не был в ведомой позиции… — сипло добавил Палладиум, чувствуя, как внутри всё переворачивается от близости этого сильного тела. — Надеюсь, не отдавлю тебе все ноги…       — Ты весьма искусен в танцах, — усмехнулся Кэллиан. — В любом случае, положись на меня… — выдохнул он ему прямо в губы.       Щёки эльфа обдало жаром, но размышлять было некогда — заиграли первые аккорды, и мелодия заполнила зал.       Они закружились. Кэллиан вёл безошибочно, уверенно, каждое его движение было точным и плавным. Он чувствовал музыку каждой клеткой своего тела — и его танец был продолжением этой музыки, её живым воплощением. Палладиум, чутко реагируя на движения тёмного мага, следовал за ним, словно они были единым целым. Это не было похоже ни на один танец, что Палладиум танцевал до этого. Раньше ему постоянно приходилось контролировать, создавать структуру танца, задавать темп и движения. А теперь он просто мог отпустить себя, довериться и наслаждаться ощущением этого сильного тела любимого человека, чувствовать его внимательный взгляд, горячее дыхание на своей коже.       Каждый поворот, каждая поддержка — Кэллиан подхватывал его с такой лёгкостью, словно эльф был невесомым. Он точно чувствовал, где нужно добавить акцент, где замедлиться, где сделать паузу, чтобы Палладиум успел перевести дух. И в этих мгновениях, когда их взгляды встречались, когда их дыхание смешивалось, между ними не было расстояния.       Это был диалог двух душ. Синхронность, которую невозможно объяснить словами. Палладиум чувствовал, как сердце Кэллиана бьётся в такт с его собственным, как его руки — сильные, надёжные — держат его так бережно, словно он был самым ценным сокровищем в этом мире. И внутри эльфа разливалось такое тепло, такая благодарность, что слова казались лишними.       Несколько мелодий сменились одна за другой, а они всё танцевали, не в силах оторваться друг от друга, словно пытались восполнить все те разы, когда они не могли делать это вместе. Кружение под музыку, взгляды, полные нежности и страсти, лёгкие касания, от которых по коже бежали мурашки. Когда эльф уже начал уставать — дыхание сбилось, на лбу выступила испарина, — Кэллиан сразу заметил это.       Он остановился, поднял руку Палладиума и поцеловал её — медленно, благоговейно, глядя ему прямо в глаза. Губы его коснулись тонкой, бледной кожи, и он задержался на мгновение, словно пытаясь передать этим жестом всё, что не мог сказать словами. Для Палладиума мир на мгновение замер от этого жеста — такого старомодного, такого трогательного.       В следующий миг тёмный маг обнял его, притягивая к своей груди. Музыка прекратилась, и в зале воцарилась тишина, нарушаемая лишь стуком двух сердец, бьющихся в унисон. Они стояли, прижимаясь друг к другу, и Кэллиан тихо произнёс:       — Я не знаю, правильно ли я всё делаю. Но я хочу, чтобы ты знал: ты — единственный, ради кого я готов учиться.       Палладиум улыбнулся, и его глаза блестели.       — Ты уже научился, Кэллиан. Главному.       Улыбка — яркая, искренняя, столь непривычная для тёмного мага, — осветила его лицо.       — На самом деле это ещё не всё. Я бы хотел ещё прогуляться с тобой. Поэтому оденься потеплее.       Палладиум согласно кивнул, чувствуя, как внутри разливается то самое, уже знакомое тепло.       

***

      Уже через четверть часа они оказались у главных ворот Алфеи. Кэллиан накинул свой привычный плащ, его тёмные волосы развевались волнами на прохладном ветру, и он почти сливался с ночной мглой — лишь бледная кожа словно сияла под холодным светом луны. Палладиум же надел элегантное бежевое лёгкое пальто, как нельзя лучше подчёркивающее его аристократичный облик. Кэллиан протянул ему свою руку, и эльф вложил свою — чужое тепло приятно согревало ладонь. Тёмный маг повёл его за собой.       Осенний лес жил своей ночной жизнью. Воздух, влажный и прохладный, пах хвоей, прелой листвой и чем-то неуловимо родным. Где-то вдалеке ухала сова, и её голос, низкий и протяжный, разносился по округе, придавая лесу особую, сказочную атмосферу. Лунный свет, пробиваясь сквозь густые кроны елей, окутывал деревья серебристым сиянием, делая их ветви похожими на хрустальные. Светлячки — маленькие, мерцающие золотом — летали вокруг, освещая дорогу, и Палладиум, глядя на них, чувствовал, как в груди разливается умиротворение.       Они шли молча, и это была та самая тишина, когда слова не требуются. Только звуки леса, только тепло рук, только сознание того, что они рядом. Палладиум смотрел на Кэллиана — на его профиль, освещённый луной, на его глаза, которые, казалось, впитывали в себя весь свет ночи. И думал о том, как много изменилось за эти месяцы.       Спустя некоторое время Кэллиан и Палладиум вышли к озеру. Огромная тёмная гладь раскинулась перед ними, отражая луну и звёзды, словно зеркало, в котором застыла сама вечность. Вода, тихая и неподвижная, искрилась серебряными бликами, и от этого зрелища захватывало дух.       Тёмный маг наколдовал тёплый плед, а рядом с ним — несколько свечей в стеклянных флаконах. Стекло надёжно защищало их от ветра, и пламя, ровное и тёплое, отбрасывало на траву уютные, золотистые круги. Кэллиан щёлкнул пальцами, и тотчас возникли угощения — лёгкие закуски, фрукты, а также небольшой кувшин с золотистым напитком, от которого шёл пар.       — «Звёздный нектар», — пояснил Кэллиан, заметив вопросительный взгляд Палладиума. — Согревает и не пьянит.       Он наполнил бокалы и протянул один эльфу. Тот смущённо поблагодарил, чувствуя, как внутри всё трепещет от этой заботы, от этих мелочей, которые Кэллиан продумал для них.       — Я подумал, что сейчас самое время для ужина, — произнёс тёмный маг, опускаясь на плед рядом с ним. — Ты наверняка проголодался.       Палладиум уселся на плед, чувствуя, как колени слегка дрожат от волнения. Кэллиан опустился рядом — так близко, что их плечи почти касались.       Трапеза проходила в тишине, и эльф то и дело кидал взгляды на Кэллиана. Тот с какой-то особенной задумчивостью смотрел на озеро, что отражало луну и звёзды, искрясь и сверкая. В этом лунном свете он казался по-особенному красивым, неземным. Холодное сияние добавляло ему какой-то потусторонней, мистической красоты, и Палладиум заворожённо, как околдованный, наблюдал. Весь вечер, что устроил Кэллиан для них, был... таким неожиданным, таким непривычным, волнительным, но просто невероятно, до одури приятным. В последнее время тёмный маг начал проявлять инициативу всё чаще, и это необъяснимым образом заставляло сердце Палладиума замирать, ощущать себя важным, любимым, чувствовать донельзя приятную нежность, сентиментальность. И все действия Кэллиана подтолкнули его к тому, чтобы сказать ему те самые слова, признаться в самом сокровенном...       Но не успел он что-либо предпринять, решиться, как тёмный маг произнёс:       — Ты уже закончил есть? Отлично.       Он щёлкнул пальцами, и вся еда и посуда исчезла, оставляя только свечи. Кэллиан придвинулся ближе, почти вплотную, одной рукой обнимая Палладиума за талию, от чего щёки эльфа невольно залил румянец. Затем произнёс, указывая на небо:       — Видишь ту самую яркую звезду? Это — Иллион, Звезда Надежды. Говорят, она загорается ярче всего именно в те моменты, когда происходят важные вещи.       Эльф кивнул, но думал он не о звёздах. Он думал о теплом теле Кэллиана, что сидел так близко. О его прикосновениях, о низком бархатном голосе, о тёмных глазах, в которых блестели те самые звёзды. Сердце стучало всё быстрее.       — А вон там, если приглянуться и соединить несколько точек, можно увидеть созвездие, — продолжил Кэллиан, и его голос, тихий и задумчивый, звучал особенно мягко. — Оно называется «Агапэ». Видишь? Те несколько звёзд, что образуют дугу? По легенде, это два влюблённых, которых боги превратили в звёзды, чтобы они могли быть вместе вечно.       Палладиум приглянулся и действительно заметил, о чём говорит Кэллиан. Звёзды, соединённые невидимой линией, образовывали изгиб, который напоминал очертания двух фигур, прижимающихся друг к другу. От этого зрелища захватывало дух.       — Откуда ты это знаешь…? — спросил он сипло, и голос его дрогнул. Мысли были заняты совсем другим.       Усмешка тронула губы мага.       — Селеста рассказала. Она удивительно понятно объясняет.       Эльф легко улыбнулся — но его улыбка была взволнованной, и всё внутри трепетало от предвкушения. Пальцы подрагивали.       Кэллиан всё рассказывал ему о звёздах, а он не мог сосредоточиться, почти всё пропуская мимо ушей. Сердце колотилось где-то в горле, и слова, которые он так долго носил в себе, наконец прорвались наружу.       — Кэллиан… Я хотел сказать…       Тёмный маг повернулся, и его глубокие, пронзительные глаза посмотрели на него испытывающе, в ожидании.       Палладиум прикусил губу, отводя взгляд в смятении.       — Спасибо за прекрасный вечер… Это было действительно чудесно.       — Лучше, чем давка на концерте в окружении бешеных школьниц? — спросил Кэллиан и не сдержал усмешку.       — Гораздо… — улыбнулся Палладиум, собираясь с силами. — На самом деле… я хотел сказать не это, — он тяжко выдохнул, чувствуя, как сердце готово выпрыгнуть из груди. — Точнее, не только это.       Он поднял глаза, встречаясь взглядом с Кэллианом. Его лицо было взволнованным, и в этом свете, в этом сиянии звёзд, он казался таким прекрасным, таким настоящим, что у тёмного мага перехватило дыхание.       — Ты знаешь, — тихо начал эльф, — я всегда боялся, что ты уйдёшь. Что однажды ты поймёшь, что ошибся, и просто исчезнешь. Я боялся, что моих чувств недостаточно, чтобы удержать тебя. Что тьма, которая живёт в тебе, однажды победит, и я потеряю тебя навсегда.       Он помолчал, собираясь с духом.       — Но… — он перевёл взгляд на озеро, на небо, на всё это великолепие, которое Кэллиан создал для них, — ты показал мне, как сильно я ошибался.       Тёмный маг смотрел на него долго, пристально, впитывая каждую черту лица, освещённого лунным светом, каждую эмоцию, отражавшуюся в его глазах. Он смотрел на его взволнованное лицо, на подрагивающие губы, на его глаза, в которых отражались звёзды. И внутри него, в груди, разрасталось что-то огромное, что не укладывалось в слова, не поддавалось привычным определениям — оно просто заполняло его целиком, не оставляя места для другого.       — Это ты показал мне, что я могу быть другим, — тихо сказал он, и его голос дрогнул на последних словах.       Палладиум сделал глубокий вдох, чувствуя, как тесно в груди от нахлынувших чувств.       — Я люблю тебя, Кэллиан. Всего тебя — и тьму, и свет. Всё, что ты есть, и всё, чем ты стал.       У Кэллиана оборвалось сердце. Горло засаднило, дышать становилось всё труднее. Он замер, не в силах пошевелиться. Его… Любят?       Мужчина никогда не слышал этих слов в свой адрес. Ни разу за всю свою жизнь — долгую, одинокую, полную боли и страданий, — никто не говорил ему «я люблю тебя». Никто не смотрел на него с такой нежностью, с таким принятием, с такой безусловной верой. Он вырос среди ненависти, среди страха, среди слов о том, что он — чудовище, порождение тьмы, ошибка природы. И он привык к этому. Привык, что его боятся, ненавидят, избегают. Привык, что единственные, кто всегда с ним — тени, что шепчут ему о его никчёмности.       Но сейчас… сейчас перед ним сидел тот, кто видел его насквозь. Видел всю его тьму, всё его прошлое, все его грехи — и не отвернулся. А теперь он говорил ему эти слова. Слова, которые Кэллиан никогда не думал услышать.       Слёзы хлынули из его глаз. Сначала одна — горячая, солёная, предательски скатившаяся по щеке. Потом ещё одна, и ещё. Они текли, не останавливаясь, и он не мог их сдержать. Не хотел. Впервые за пятнадцать лет Кэллиан позволил себе плакать. Впервые за всю свою взрослую жизнь он позволил себе быть слабым. И не чувствовал за это стыда.       — Ты… плачешь? — неверяще вырвалось у Палладиума, и он ощутил, как внутри всё сжалось от этого зрелища. Он никогда… никогда бы не подумал, что увидит Кэллиана плачущим. Что тот вообще способен на слёзы. Но даже наполненный тьмой человек остаётся человеком. И сквозь эту тьму долго, упорно пробивается свет. Свет, который Палладиум зажёг в нём.       Эльф медленно поднял руку и коснулся пальцами щеки Кэллиана — так бережно, словно тот был сделан из хрусталя, утирая слёзы.       — Ну что ты, Кэллиан… — прошептал он, и в его голосе звучала такая нежность, что у тёмного мага засаднило горло. — Эти прекрасные глаза не должны плакать. По крайней мере, не из-за этого.       Кэллиан молчал какое-то мгновение, оглядывая Палладиума с какой-то невыразимой печалью и одновременно ненасытностью, всепоглощающим теплом. А затем он притянул его к себе и произнёс тихо, почти неслышно, но с такой уверенностью, что у эльфа внутри всё замерло:       — Ты единственный, кто заставил меня поверить, что я заслуживаю этого.       Сердце Палладиума ухнуло вниз, а потом взмыло вверх, к самым звёздам. Он уткнулся лицом в плечо Кэллиана, чувствуя, как его собственные слёзы — слёзы счастья — смешиваются с чужими на тёплой ткани плаща.       Он не ждал от Кэллиана ответного признания — по крайней мере, не сейчас. Для мужчины это следующий шаг. Более глубокий. Более страшный. Ему нужно время, чтобы привыкнуть к мысли, что он вообще способен на такие чувства. Он даже себе в этом не признавался до конца. Для него «я люблю тебя» — это нечто слишком огромное, слишком хрупкое, слишком уязвимое. Он не знал, как произнести это вслух.       Но то, что он сделал сегодня — весь этот вечер, этот танец, эта прогулка, этот ужин у озера, — это было громче любых слов. Кэллиан сказал ему всё без единого «я люблю тебя». Он сказал это музыкой. Он сказал это танцем. Он сказал это тишиной, полной понимания. И Палладиум слышал это. Он слышал каждую ноту, каждое движение, каждый взгляд. И это было больше, чем слова.       Они сидели у озера, глядя на звёзды, и тишина между ними была тёплой, живой, настоящей. Никто не мешал, никто не смотрел, только ночь, вода и их дыхание, сливающееся в одно.