Симфония разорванных струн

      Утро ворвалось в распахнутое окно вместе с первыми, ещё робкими лучами солнца, что золотистой дымкой просочились сквозь кружевные занавески, разливая по комнате мягкое, тёплое сияние. Воздух, напоённый ароматами цветущего сада, был свеж и прозрачен, а где-то в ветвях вековых деревьев заливались птицы, их трели — чистые, звонкие, переливающиеся — вплетались в утреннюю симфонию, заставляя сердце биться чаще в предчувствии чего-то важного и почти забытого.       Кэллиан проснулся с лёгким, томным волнением в груди. Оно не было похоже на ту тяжёлую, давящую тревогу, что годами сжимала его внутренности ледяными тисками. Нет. Это было иное — трепетное, почти болезненное в своей остроте предвкушение, от которого пальцы, перебиравшие край одеяла, слегка подрагивали, а сердце, казалось, пыталось вырваться из груди, чтобы устремиться навстречу новому дню.       Когда он спустился в малую столовую, Палладиум уже был там.       Он сидел у окна, залитый утренним светом, и в этом сиянии, мягком и золотистом, его хрупкая фигура казалась почти нереальной — сотканной из света и воздуха, из тех самых снов, что Кэллиан никогда не позволял себе видеть.       Их взгляды встретились.       В этот короткий, мимолётный миг, когда воздух, казалось, загустел, становясь вязким и тягучим, Кэллиан успел заметить, как на щеках Палладиума, только что бледных, расцвёл лёгкий, едва уловимый румянец. Эльф смущённо опустил ресницы, но тут же снова поднял их — и в этом взгляде, устремлённом на Кэллиана, читалось столько надежды, столько робкой, почти детской радости, что у того перехватило дыхание.       — Доброе утро, — произнёс Палладиум, и голос его, чистый и мелодичный, прозвучал в тишине столовой особенно нежно.       — Доброе, — ответил Кэллиан, и его низкий, чуть хрипловатый тембр, обычно такой ровный и бесстрастный, сейчас дрогнул на последнем слоге.       Завтрак прошёл в тишине.       Но это была не та неловкая, тягостная тишина, что возникает между чужими людьми, когда не о чем говорить. Это было молчание иного рода — наполненное, почти осязаемое, в котором слышалось и учащённое биение двух сердец, и трепетное ожидание. Палладиум то и дело бросал на Кэллиана быстрые, украдкой, взгляды, и в этих взглядах, влажных и сияющих, читалось что-то такое, от чего у тёмного мага внутри всё переворачивалось, наполняясь сладкой, томительной истомой.       Когда с трапезой было покончено, и тонкие фарфоровые чашки, хранящие тепло травяного чая, опустели, Палладиум, чуть замялся, но всё же произнёс:       — К пикнику всё готово. Повар приготовил блюда ещё засветло, а я их зачаровал — упаковал в корзинки, уменьшил. — Он запнулся, теребя край рукава. — Плед и напитки тоже там.       Кэллиан кивнул, принимая информацию к сведению, а затем, помедлив, спросил:       — Куда мы направляемся?       Палладиум поднял на него взгляд, и в его глазах, только что таких смущённых, зажглись лукавые, почти озорные искры.       — Разве будет интересно, если я тебе расскажу? — спросил он, и в голосе его, мягком и вкрадчивом, послышалась та самая, знакомая Кэллиану по редким мгновениям, игривость. — Хочу, чтобы ты увидел всё своими глазами. Скажу только, что добираться будем не пешком.       Заинтересованность, вспыхнувшая в глубине тёмных глаз Кэллиана, не укрылась от внимательного взора эльфа. Палладиум довольно улыбнулся, поднялся из-за стола и, жестом приглашая следовать за собой, произнёс:       — Пойдём, я тебе всё покажу.

***

      Задний двор поместья Сильванор, куда они вышли через неприметную, увитую плющом калитку, оказался не менее великолепен, чем парадный сад. Высокие, раскидистые деревья, чьи кроны смыкались над головой, создавая живой, ярко-зелёный шатёр, тянулись к небу. Палладиум остановился на небольшой, залитой солнцем поляне, поднял руки и, прикрыв глаза, прошептал неизвестное заклинание. Воздух перед ними дрогнул, заискрился, и из ниоткуда начал материализоваться лист.       Он был огромен — несколько метров в длину, с широкой, чуть вогнутой поверхностью. Его края были чуть завернуты внутрь, создавая естественное ограждение, а в передней части, там, где лист сужался, изгибался вверх плотный, упругий стебель — за него можно было держаться, как за штурвал. Сам лист, насыщенного, тёмно-изумрудного оттенка, казалось хранил в себе древнюю, исконную магию природы.       — Мы полетим… на этом? — с сомнением протянул Кэллиан, разглядывая диковинное средство передвижения.       В его голосе, обычно таком ровном и бесстрастном, сейчас слышалась нотка, которую Палладиум про себя назвал «осторожным любопытством». Эльф, не в силах сдержать довольной улыбки, лишь с энтузиазмом кивнул, заверяя:       — Не беспокойся, это совершенно безопасно. — Он помолчал, наблюдая за тем, как Кэллиан, всё ещё с лёгким недоверием, разглядывает лист.       — Кажется, я видел подобные на Линфее.       — Да, — Палладиум подошёл ближе, невольно любуясь тем, как лучи утреннего солнца играют в густых, шелковистых волосах тёмного мага, как подсвечивают острые, хищные скулы, делая их чуточку мягче. — Поскольку Атриэль и Линфея — царства природы, они во многом схожи. Многое мы заимствуем друг у друга.       Он ловко, с грацией, присущей его народу, забрался на лист, уселся в передней его части, одной рукой обхватив плотный, упругий стебель, и, подзывая Кэллиана к себе жестом, полным непринуждённой близости, произнёс:       — Забирайся.       Кэллиану ничего не оставалось, кроме как последовать его примеру. Он уселся рядом с Палладиумом, чуть поодаль, и, по совету эльфа, ухватился за завернутый край листа.       — Называется «ветрогон», — произнёс Палладиум. — Или, по-научному, — флораплан.       И в следующий миг он начал колдовать.       Его пальцы, тонкие и изящные, описали в воздухе замысловатую фигуру, и с них посыпались искры — золотистые, переливающиеся, они впитывались в поверхность листа, и тот, вздрогнув, будто пробуждаясь ото сна, начал медленно, плавно подниматься в воздух.       Глаза Кэллиана, обычно такие пустые и безразличные, чуть расширились — он не ожидал такого плавного, почти невесомого взлёта. Поместье Сильванор, ещё минуту назад такое большое и величественное, быстро отдалялось, превращаясь в миниатюрный домик, затерянный среди зелени. Город, раскинувшийся внизу, жил своей жизнью: эльфы, спешащие по своим делам, были не более чем крошечными, едва различимыми точками.       — Как он работает? — спросил Кэллиан, с неподдельным, живым интересом наблюдая за проплывающими под ними пейзажами.       — Ничего сложного, — ответил Палладиум, и его голос, чистый и мелодичный, почти не заглушался свистом ветра. — Флораплан изначально пропитан магией полёта. Он способен удерживать себя и вес нескольких пассажиров. Нужна лишь капля волшебства, чтобы направлять его туда, куда нужно.       — Удобно, — признал Кэллиан.       Они летели, и время, казалось, потеряло над ними власть. Сильмариэн, с его остроконечными шпилями и цветущими садами, остался далеко позади. Теперь под ними расстилались бескрайние леса — густые, могучие, с деревьями, переплетающими кроны. Реки, сверкающие на солнце, вились среди холмов, теряясь вдалеке. Воздух, свежий и прохладный, обдувал лица, трепал их волосы.       Кэллиан нечасто использовал магию полёта, предпочитая иметь твёрдую опору под ногами — привычка, выработанная годами жизни в тени, где любое движение могло стоить жизни. Но сейчас, паря над бескрайними лесами, ощущая, как ветер, порывистый и живой, играет с его волосами, а солнце, щедрое и тёплое, ласкает лицо, он вдруг осознал, какое же это было упущение.       В том, чтобы лететь вот так — беззвучно, плавно, почти невесомо, когда никто не видит тебя, когда ты один на один с бескрайним небом и вечно зовущей вдаль землёй, — было что-то первозданное, что-то, что трогало до самой глубины души, пробуждая давно забытое, почти мистическое чувство единения с миром. Умиротворение и покой, такие желанные и такие редкие в его жизни, разливались по венам, согревая изнутри.       Палладиум, краем глаза наблюдавший за расслабленным, чуть заворожённым лицом Кэллиана, невольно улыбнулся. Нечасто на этом мрачном, безэмоциональном лице, привыкшем скрывать любые чувства под маской ледяного безразличия, можно было увидеть такую лёгкость. Такую открытость.       — Нравится? — спросил он, и в его голосе, тихом и мягком, слышалась нежность.       — Очень, — ответил Кэллиан, не отрывая взгляда от проплывающей внизу, залитой солнцем, зелени.       

***      

      Они летели около получаса. Леса стали гуще, деревья — выше, и воздух, напоённый ароматами хвои и цветущих трав, казался густым, почти осязаемым. Палладиум начал снижение — плавно, мягко, словно огромный лист, подхваченный ветром, медленно опускался на землю.       Они очутились в лесу, который Кэллиан про себя назвал изумрудным — за его невероятный, почти неестественный оттенок зелени. Деревья здесь не были слишком густыми, чтобы полностью скрывать небо, но достаточно высокими, чтобы создавать приятную, спасительную прохладу. Щедрые лучи солнца заливали почти всю землю, и на этих светлых, тёплых полянах буйным цветом цвели лаванда и шалфей, их фиолетовые, сиреневые, нежно-голубые соцветия усеивали зелёный ковёр, разливая невероятные, пьянящие ароматы.       Палладиум первым спустился на землю и, обернувшись, подал руку Кэллиану. Этот жест — такой простой, такой естественный — заставил сердце тёмного мага пропустить удар. Он вложил свою ладонь в протянутую руку эльфа — и почувствовал, как тепло разливается по телу, согревая изнутри, наполняя ту самую пустоту, что годами зияла в его груди.       Они пошли вперёд, и Палладиум, не отпуская его руки, сжал её чуть крепче, почти нежно. Молчали. Но тишина эта была красноречивее любых слов — она была наполнена шёпотом листвы, пением птиц, стрекотом кузнечиков, и тем особым, едва уловимым трепетом, что пробегал между их ладонями.       Внезапно Кэллиан нарушил молчание:       — А наш… флораплан не украдут?       Палладиум, услышав этот вопрос, рассмеялся — звонко, искренне, запрокинув голову.       — Ты серьёзно беспокоишься об этом? — спросил он, и в его глазах, смеющихся и лучистых, плескалось удивление.       Кэллиан ничего не ответил. Но Палладиум, заглянув в его тёмные, бездонные глаза, вдруг всё понял. Этот человек, который провёл значительную часть жизни в тенях, который выживал, крадя чужое, который знал, что украсть можно всё, что угодно, — он просто не мог не думать об этом. Это было в его крови — просчитывать риски, предвидеть опасность, быть готовым к тому, что в любой момент что-то пойдёт не так.       — Не переживай, — мягко сказал Палладиум, сжимая его ладонь чуть сильнее, стараясь передать через это прикосновение свою уверенность. — Эти леса принадлежат роду Сильванор. Никто не побеспокоит нас.       Из груди Кэллиана вырвался странный, сдавленный звук — не то вздох, не то усмешка. Ему всё ещё было странно слышать, что лес может кому-то принадлежать. Тем более — семье Палладиума. Но он уже начинал привыкать к этой мысли. Или, по крайней мере, старался.

      ***

      Эльф привёл его к особенно большому, раскидистому дереву, чья крона, подобная гигантскому шатру, укрывала от солнца небольшую, уютную поляну. На одном из его мощных сучьев висели качели — самодельные, из толстого, потемневшего от времени каната и широкой, гладкой дощечки.       Палладиум, отпустив руку Кэллиана, с лёгкостью, почти невесомостью, вспорхнул на них, уселся поудобнее, обхватив пальцами шершавые верёвки.       — Эти качели я сделал, когда Эариэль ещё была маленькой, — произнёс он, и в его голосе, устремлённом куда-то вдаль, в прошлое, слышалась тёплая, щемящая ностальгия. — Мы часто приходили сюда с ней. Проводили время.       Кэллиан, стоявший чуть поодаль, слушал, и в груди его разливалось странное, доселе незнакомое тепло. Ему было приятно, что Палладиум делится с ним этим — своими воспоминаниями, своими тайнами, частичкой своего прошлого. Он представил себе молодого эльфа, качающего на этих качелях маленькую, заливающуюся звонким смехом девочку, и от этой картины, такой светлой, такой безмятежной, у него защемило сердце.       Он удивился сам себе. Он никогда не был сентиментальным. Никогда. Но, похоже, когда дело касалось Палладиума, всё становилось иначе. Его броня, выкованная годами одиночества и боли, давала трещину за трещиной, и сквозь эти трещины просачивалось то, что он так долго в себе подавлял.       — Хочешь покататься? — спросил эльф, выводя его из задумчивости.       Кэллиан замялся. Он никогда, даже в далёком, почти забытом детстве, не делал ничего столь же тривиального, столь же обыденного, как катание на качелях. Сейчас это действие казалось ему странным, неуместным, почти унизительным для человека, чьи руки знали только оружие и магию смерти.       — Давай я лучше тебе подсоблю, — сказал он, и, подойдя ближе, встал за спиной Палладиума, положив руки на его напряжённые плечи.       Он начал раскачивать эльфа — медленно, плавно, чувствуя, как под его ладонями расслабляются мышцы, как Палладиум, доверившись ему, откидывается назад, подставляя лицо дуновению ветерка. И почему-то от всего этого — от сказочной, почти нереальной красоты леса, от расслабленного, счастливого лица эльфа, от его яркой, открытой улыбки — Кэллиану казалось, будто он попал в другую реальность. Туда, где нет боли. Где нет тьмы. Где нет его ужасного, тёмного прошлого, полного страданий и крови. Туда, где можно просто быть. Быть собой.       Когда Палладиум, наконец, остановился и поднялся, он, неожиданно для Кэллиана, ловким, почти незаметным движением потянул его за руку, усаживая на освободившееся место.       — Может, всё-таки попробуешь? — спросил он, и в его голосе, мягком и вкрадчивом, слышалась надежда и лёгкая, почти ребяческая настойчивость. — Это весело.       — Это будет странно, — ответил Кэллиан, и в его голосе, обычно таком уверенном, прозвучала нотка, которую было можно назвать растерянностью.       — Странно для кого? — эльф, встав перед ним, опёрся руками о канаты по обе стороны от его головы и чуть наклонился, нависая над Кэллианом. Их лица разделяли считанные сантиметры. — Тебя волнует, что ты будешь выглядеть глупо? По-детски? — он усмехнулся — тепло, чуть лукаво, и в этом звуке не чувствовалось ни капли насмешки. — Опасный тёмный маг, который беззаботно катается на качелях…       Палладиум замолчал, глядя Кэллиану прямо в глаза — пристально, глубоко, почти интимно. Его дыхание, тёплое и чуть учащённое, касалось губ тёмного мага.       — Здесь никого нет, кроме нас, — прошептал он, и шёпот этот, бархатистый и манящий, пробирал до самых костей. — По-моему, тебе нужно расслабиться. И забыть обо всём.       От близости чужого лица, от этого пристального, пронзительного взгляда, наполненного нежностью, игривостью и ещё чем-то, чему Кэллиан боялся подыскивать название, сердце его пропустило удар, а затем заколотилось где-то в горле, часто, гулко, почти болезненно. Он почувствовал, как к щекам приливает жар — смущение, острое, почти болезненное, накрыло его с головой.       — Хорошо… — выдавил он, и голос его, низкий и хриплый, сорвался. — Но после того, как…       Палладиум не успел спросить — после чего. Он был стиснут в чужих объятиях.       Кэллиан, сидящий на качелях, рванул его на себя, и эльф, не удержав равновесия, оказался зажат между его ног, прижат к его широкому, мощному телу. Тёмный маг, уткнувшись лицом в его живот, обнимал его за талию — крепко, трепетно, почти отчаянно, словно боялся, что тот исчезнет, растворится в воздухе, как утренний туман.       У Палладиума перехватило дыхание.       В этих объятиях, неловких, порывистых, почти болезненных в своей силе, он ощутил то, чего Кэллиан, вероятно, никогда не показывал никому — беззащитность и нужду. За этой маской ледяного спокойствия, за этой бронёй, выкованной годами одиночества, скрывался тот, кто просто хотел, чтобы его… обняли.       Палладиум, не раздумывая ни секунды, обнял его в ответ. Его пальцы, тонкие и чуткие, зарылись в густые, шелковистые волосы Кэллиана, перебирая их, гладя, успокаивая. Он чувствовал, как под его ладонями, по спине тёмного мага, пробегает мелкая дрожь. Слышал, как его сердце — сильное, мощное — колотится где-то у самого уха, в унисон с его собственным. Кэллиан, прижавшись лицом к тёплому, живому телу Палладиума, вдыхал его запах — трав, мёда, чего-то неуловимо родного, — и чувствовал, как напряжение, годами сковывавшее его плечи, наконец, отпускает. Как в груди, там, где вечно зияла пустота, разливается умиротворение и гармония. Так, как никогда прежде.       Когда он, наконец, отстранился и поднял на Палладиума глаза снизу вверх — с этого странного, непривычного ракурса, — в их тёмной глубине плескалось что-то, от чего сердце эльфа сжалось в сладком предвкушении.       — Тогда, — голос Кэллиана был хриплым, севшим от нахлынувших эмоций, — покатаешь меня?       Палладиум, не в силах вымолвить ни слова, лишь кивнул — с готовностью, с обожанием, с той самой безоговорочной преданностью, что пугала его самого своей глубиной.       Кататься на качелях оказалось и вправду странно — непривычно, ново, почти нелепо для человека, чья жизнь была чередой боёв, погонь и смертельных рисков. Но Кэллиан, раскачиваясь на этой самодельной, примитивной конструкции, чувствовал себя окрылённо, свободно, легко. Он, всегда такой мрачный, собранный, серьёзный, в жизни которой не было места безмятежности и простым радостям, впервые позволил себе это — быть кем-то другим. Обычным человеком. Тем, кто может позволить себе смеяться без причины, радоваться солнцу и ветру, и не думать о том, что будет завтра.       Палладиум, глядя на него — на эту лёгкость, на эту открытость, на эту редкую, почти невиданную улыбку, что озаряла его мрачное, хищное лицо, — чувствовал, как у него захватывает дух. Как в груди разливается необъяснимая, почти болезненная радость. Он готов был качать его вечность.       Прошло около десяти минут. Кэллиан, наконец, остановился и, обернувшись к Палладиуму, спросил, и в его голосе, низком и чуть хрипловатом, звучала та самая, лукавая, почти мальчишеская нотка, которую эльф слышал в нём так редко:       — Что у нас дальше по программе?       — Дальше нужно пройтись, — ответил Палладиум, не в силах сдержать ответной, счастливой улыбки. — Надеюсь, ты не против, если путь пойдёт немного в гору.       — Ни капли, — ответил Кэллиан, поднимаясь.       

***

      Они пошли дальше. Палладиум — чуть впереди, ведя Кэллиана за руку. Его ладонь, тёплая и сухая, уверенно сжимала пальцы тёмного мага, и тот, чувствуя это прикосновение, позволял вести себя, как слепой — доверчиво и безропотно.       Когда дорога начала подниматься вверх, становясь круче, а деревья — расступаться, открывая вид на бескрайнее, сияющее небо, пришлось отпустить руки, идя друг за другом. По прошествии некоторого времени Кэллиан, помедлив, решился.       — Я краем уха слышал, когда вы говорили с матерью… — начал он, и голос его, обычно такой ровный, чуть дрогнул.       Плечи Палладиума, шедшего впереди, напряглись. Кэллиан заметил это — как заметил бы любое, даже самое незначительное изменение в его состоянии.       — Что такое «Инифиль»? — спросил он прямо.       Палладиум издал протяжный, полный горечи вздох. Закусил губу. Помедлил. А потом, не оборачиваясь, ответил:       — Это эльфийская трансформация. Наступает на сто пятый год жизни. Во время неё эльф меняется — внешне и внутренне.       Кэллиан, ожидавший нечто подобное, тем не менее, почувствовал, как в груди, там, где ещё недавно царил покой, зарождается тяжёлый, холодный ком. Значит, он не ошибся. Палладиум изменится. Станет другим.       — А сколько тебе исполняется? — спросил он, и голос его, несмотря на все усилия, прозвучал глухо.       — Сто четыре, — ответил эльф.       Осознание, тяжёлое, как камень, упало на Кэллиана. Он сглотнул — в горле пересохло. Год. Всего один год. И Палладиум, его Палладиум — с его тёплыми глазами, с его мягкой улыбкой, с его забавными прядками у лица, — исчезнет. Или не исчезнет, но станет… иным. Кэллиан не знал, как далеко простираются эти изменения. Насколько сильно меняется эльф. И от этого незнания, от этой неизвестности, в душе разрасталась липкая, холодная тревога.       Он погрузился в тяжёлые размышления и не заметил, как уткнулся в спину остановившегося Палладиума. Эльф, стоя на подъёме, оказался сейчас выше него, и это было непривычно — смотреть на него не сверху вниз, а почти прямо.       — В редких случаях, — продолжил Палладиум, медленно поворачиваясь, и в его глазах, устремлённых на Кэллиана, плескалась странная, смешанная гамма чувств — печаль, надежда, и что-то ещё, чему тёмный маг не находил названия, — Инифиль происходит позже. В исключительных — раньше. Как правило, этому способствуют внутренние изменения в эльфе. В его характере. Например, преодоление страха… или слабости.       Кэллиан взглянул на него сосредоточенно, пристально, впиваясь взглядом в каждую черту его лица, словно пытаясь запомнить её навсегда — такой, какая она есть. Сейчас. В этот миг.       — Значит, ты будешь выглядеть иначе? — спросил он, и в его низком, глубоком голосе прозвучала нотка затаённой тоски. — Станешь совсем другим?       Палладиум слабо, виновато улыбнулся.       — Не совсем другим, — ответил он, и в голосе его, мягком и успокаивающем, слышалась попытка смягчить удар. — Думаю, изменения не такие сильные, как ты представляешь.       — Понятно, — Кэллиан кивнул, но в его глазах, тёмных и бездонных, затаилась тревога.       — Что, тебя это беспокоит? — осторожно спросил Палладиум.       — Не знаю, — честно ответил Кэллиан, и этот ответ, такой простой, такой искренний, прозвучал весомее любых фальшивых заверений. — Я привык к твоему облику. Странно осознавать, что ты будешь выглядеть иначе.       Казалось, эти слова обрадовали Палладиума. Его лицо, только что такое напряжённое, просветлело, в глазах зажглись тёплые, живые искры.       — Ты первый, кто говорит такое, — произнёс он, и в голосе его, несмотря на улыбку, слышалась горечь. — Остальные, кажется, наоборот, только и ждут этого.       — Ты про свою мать? — спросил Кэллиан, и его голос, низкий и ровный, прозвучал жёстче, чем он хотел.       — Про всю свою семью, — ответил Палладиум, и плечи его, только что расправленные, вновь опустились. — Но про мать — особенно.       — Я видел твоё лицо, когда она говорила про твой «истинный облик», — Кэллиан сделал шаг вперёд, сокращая разделявшее их расстояние. — Тебе было больно.       Палладиум, не отвечая, развернулся и пошёл дальше. Его спина была напряжена, движения — резкими, неестественными. Кэллиан двинулся за ним, не отставая, чувствуя, как в груди, там, где ещё недавно царил покой, разрастается глухое, тягучее сочувствие.       — Она всё время твердит это, — голос эльфа, когда он заговорил, был глухим, надтреснутым, словно слова давались ему с трудом. — Ждёт, когда я стану «настоящей» версией себя… — он запнулся, и Кэллиан услышал, как он сглатывает подступивший к горлу ком. — Словно тот, кого она видит перед собой, — не настоящий. Не её сын…       Горечь и сочувствие, острые, как лезвие, наполнили всё естество Кэллиана. Он знал это чувство. Знал эту боль — быть отвергнутым тем, кто должен был любить тебя безусловно. Знать, что ты — разочарование. Что ты — не тот, кто нужен.       — Она постоянно… — Палладиум снова запнулся, и Кэллиан увидел, как дрожат его плечи, — ждёт, когда я стану кем-то другим. Когда буду соответствовать её ожиданиям и выдуманным фантазиям.       Кэллиан, не раздумывая ни секунды, вмиг очутился рядом и взял эльфа за руку — нежно, бережно, но крепко, вкладывая в это прикосновение всё, что не мог выразить словами. Своё понимание. Свою боль за него. Свою безоговорочную, тихую поддержку.       — Мне жаль, — сказал он, и эти короткие слова, произнесённые его низким, глубоким голосом, прозвучали весомее любых длинных речей.       Палладиум поднял на него глаза. В их влажных глубинах плескалась благодарность — такая искренняя, такая беззащитная, что у Кэллиана сжалось сердце. Но он ничего не ответил. Просто сжал его ладонь чуть крепче, и они пошли дальше — молча, но это молчание говорило громче любых фраз. Только птицы, не умолкая, напевали свои песни, лаская слух, да где-то внизу, за густой зеленью, приятно, успокаивающе журчал невидимый ручей. Тропа, петляя среди стволов, вывела их на небольшую, залитую солнцем возвышенность, откуда открывался вид на водопад.       Он не был огромным — скорее скромным, уютным, спрятанным в объятиях скал, увитых плющом и диким виноградом. Вода, чистая и прозрачная, низвергалась с десятиметровой высоты, разбиваясь о камни тысячами сверкающих брызг, и в этих брызгах, под лучами полуденного солнца, рождались радуги — маленькие, яркие, почти хрупкие.       Палладиум, отпустив наконец руку Кэллиана, достал из кармана крошечные корзинки и, прошептав заклинание, вернул им нормальный размер. Он расстелил плед — большой, клетчатый, из мягкой, приятной на ощупь шерсти, — и жестом пригласил Кэллиана присесть.       На пледе, словно на праздничном столе, расположились яства. Ваза с лесными ягодами — крупными, сочными, ещё хранящими утреннюю прохладу, — искрилась. Тонкие ломти сыра, разложенные веером на деревянной дощечке, соседствовали с виноградом, источающим дурманящий, сладкий аромат. Маленькие, румяные пирожки с какой-то зеленью ещё хранили тепло очага. А в центре всего этого великолепия возвышался кувшин с морсом — клюквенным, кисло-сладким, прозрачным, в котором плавали кусочки льда и листики свежей мяты.       — Выглядит… аппетитно, — признал Кэллиан.       Они ели молча, но это молчание, как и прежде, не тяготило. Палладиум то и дело бросал на Кэллиана короткие, быстрые взгляды, и в этих взглядах, за внешней безмятежностью, читалось напряжение. Он ждал. Знал, что разговор не окончен.       И когда последний кусок был съеден, а кувшин опустел, эльф, отставив стакан, произнёс:       — Как много ты слышал тогда?       Вопрос повис в воздухе, тяжёлый, как свинцовая туча.       Кэллиан поднял на него прямой, ровный взгляд. В глубине его тёмных глаз, обычно таких пустых и непроницаемых, сейчас плескалась тоскливость — тихая, затаённая, почти обречённая. Он не собирался лгать. Не сейчас.       — Всё, — ответил он.       Палладиум побледнел. Его лицо, ещё минуту назад такое живое, раскрасневшееся от солнца и ветра, стало бледным, почти восковым. Он сглотнул — в горле застрял колючий, мешающий дышать ком.       — Полагаю, тогда скрывать больше нечего, — произнёс он, и голос его, обычно такой мягкий и мелодичный, прозвучал глухо, надтреснуто.       — Ты про то, что тебе ищут невесту? — уточнил Кэллиан, и в его тоне, ровном и бесстрастном, не было и тени удивления.       — Да, — выдохнул Палладиум. — Именно об этом.       Из его груди вырвался судорожный, полный отчаяния вздох.       — Ожидаемо, — Кэллиан усмехнулся, но усмешка вышла горькой, безрадостной. — Наследнику древнего рода необходима такая же супруга-аристократка.       — Мне никто не нужен! — воскликнул Палладиум, вскакивая на ноги. Его глаза вдруг наполнились влагой, но за ней явственно ощущалась злость — глухая, копившаяся годами, не находящая выхода. — Слышишь? Никто!       Кэллиан, сидевший на пледе, поднял на него спокойный, изучающий взгляд.       — Разве эльфийские традиции этого не требуют? — спросил он. — Разве можно пойти им наперекор?       — В Омегу эти глупые эльфийские традиции! — злобно, почти с неистовством рыкнул Палладиум.       Кэллиан невольно замер. Он впервые видел эльфа таким — разъярённым, лишённым привычной мягкости, с горящими глазами и дрожащими от напряжения губами. В нём, в этом хрупком, светлом существе, сейчас проступило нечто иное — сила, скрытая под маской кротости, воля, которую никто не принимал всерьёз.       — Я поэтому и уехал в Алфею, — продолжил Палладиум, уже тише, но не менее твёрдо. — Чтобы сбежать от всех этих ожиданий. От всего этого давления. От людей, что не видят меня настоящего. Только идеальный образ в своей голове.       Кэллиан слушал внимательно, не перебивая, но напряжение, сковавшее его тело, никуда не уходило. Его плечи были напряжены, кулаки сжаты, взгляд — прикован к лицу Палладиума.       — Когда уезжаешь надолго, — продолжал эльф, и голос его, постепенно успокаиваясь, обретал былую, печальную мелодичность, — забываешь обо всём этом. Кажется, будто такого и не было. — Он помолчал, и в тишине, повисшей над водопадом, слышно было только, как шумит вода и стрекочут кузнечики. — Но потом возвращаешься. И видишь, что ничего не изменилось. Вспоминаешь, почему сбежал…       Кэллиан молчал. У него было тяжело на сердце — так тяжело, что, казалось, оно вот-вот разорвётся, не выдержав этой чужой, но такой близкой боли.       — Если бы я не услышал случайно, — наконец, подал он голос, и голос его был глух, — ты бы рассказал мне об этом?       Палладиум замер. Его лицо, ещё недавно такое живое, искажённое гневом, стало отстранённым, почти безжизненным.       — Я… не знаю, — ответил он, и в голосе его слышалась растерянность. — Полагаю, ты сам бы рано или поздно узнал. Признаваться в таком… тяжело. — Он замолчал, собираясь с мыслями. — Я сбегал в Алфею в надежде отсрочить неизбежное. Думал, что со временем мне всё же придётся пойти на поводу. Но теперь… — его голос, только что такой неуверенный, вдруг окреп, наполнился сталью. — Я отказываюсь.       Он вновь присел рядом с Кэллианом — близко, почти вплотную, — и посмотрел ему в глаза глубоко, пронзительно, так, что у того перехватило дыхание. Щёки эльфа горели смущением — густым, алым румянцем, разлившимся от скул до самых ушей, — но глаза, эти бездонные, карие глаза, сияли решимостью. Той самой, непоколебимой, перед которой отступали даже тени.       Палладиум поднял руку и нежно, кончиками пальцев, провёл по волосам Кэллиана, заправляя за уши непослушные, волнистые пряди. Потом — по скуле, острой, хищной, по гладкой щеке.       — С тех пор, как я встретил тебя, — произнёс он, и голос его, тихий и проникновенный, был полон такой нежности, что у Кэллиана закружилась голова, — многое изменилось. И я не позволю никому и ничему — моей семье, эльфийским традициям, даже самому королю — встать между нами.       Кэллиан заворожённо наблюдал за его прикосновениями. Каждую клеточку его тела, привыкшего к холоду и боли, охватил благоговейный трепет. Он не мог дышать. Не мог думать. Он мог только смотреть — на эти тонкие, изящные пальцы, скользящие по его лицу, на эти губы, шепчущие такие важные, такие нужные слова.       — И вообще… — Палладиум, словно спохватившись, убрал руку и тяжко, смущённо вздохнул. — Почему-то наше свидание направилось совсем не в то русло. Приобрело нотки печали… — он виновато улыбнулся. — Я планировал совсем другое.       — И что же ты тогда планировал? — спросил Кэллиан, и голос его, низкий и хриплый, сорвался на шёпот. В этом шёпоте слышалось всё: и предвкушение, и страх, и хрупкая, ещё не смеющая расправить крылья, надежда.       Палладиум, не отвечая, придвинулся. Его лицо, раскрасневшееся, с горящими глазами и приоткрытыми, влажными губами, оказалось в опасной близости от лица Кэллиана. Он опёрся руками о плед по обе стороны от скрещённых ног тёмного мага, заключая его в ловушку.       — Помнишь, как тогда, на поляне с люменарами, — прошептал он, и его дыхание, тёплое и прерывистое, коснулось губ Кэллиана, — я говорил, что ты мне стал дорог?       Тёмный маг кивнул. Он не мог вымолвить ни слова. Казалось, всё вокруг остановилось — и водопад замер, и птицы смолкли, и даже ветер, только что игравший с их волосами, стих, боясь нарушить этот хрупкий, драгоценный миг.       — Теперь я осознал, что чувствую гораздо больше, — Палладиум говорил тихо, но каждое его слово, чёткое и весомое, врезалось в тишину, подобно клинку, прожигающему глубины сознания. — Я влюблён в тебя, Кэллиан. И хочу, чтобы мы были вместе.       У Кэллиана закружилась голова. Душа, казалось, провалилась куда-то вниз, в самую бездну, а оттуда, набрав высоту, взмыла вверх, к самому небу. Его разрывало от неверия, страха, робкой надежды и такого же трусливого, прячущегося за непробиваемым ошеломлением, счастья.       — А теперь, если позволишь… — Палладиум, наклонившись ещё ближе, почти касаясь губами его губ, прошептал, и шёпот этот, интимный и манящий, пробирал до самых костей, — я подкреплю свои слова более… существенным способом.       Кэллиан, не в силах вымолвить ни слова, кивнул. Этот кивок, короткий, почти незаметный, стоил ему невероятных усилий.       — Да… — выдохнул он, и этот выдох был подобен молитве.       Палладиуму хватило и этого.       Он подался вперёд и накрыл губы Кэллиана своими.       Это было нежно и требовательно одновременно. Губы эльфа — мягкие, тёплые, пахнущие мёдом и лесными травами — прижались к его рту, и Кэллиан, никогда прежде не целовавшийся, почувствовал, как мир вокруг рушится, рассыпается на миллионы сверкающих осколков. Вкус. Запах. Ощущение чужого дыхания, смешивающегося с его собственным. Всё это было новым, пугающим, но таким желанным, что хотелось раствориться в этом мгновении навсегда.       А потом Палладиум, рывком, в котором чувствовалась вся его скрытая, до поры до времени дремавшая сила, прижал Кэллиана к земле, нависая сверху. Его пальцы, тонкие и цепкие, сжали запястья тёмного мага, прижимая их к пледу, не давая даже пошевелиться. Он целовал его — жадно, глубоко, вкладывая в этот поцелуй всю свою боль, всю свою надежду, всю свою долгожданную, выстраданную тоску по тому, кто наконец-то был рядом.       Кэллиана накрыло.       Он ощутил острое, почти болезненное удовольствие, от которого перехватило дыхание. Его бросило в жар — жар этот, обжигающий, всепоглощающий, разливался по телу, заставляя мышцы напрягаться, а кожу — гореть под прикосновениями. В ушах зашумело, и сквозь этот шум он слышал только учащённое, прерывистое дыхание Палладиума и стук собственного сердца, готового выпрыгнуть из груди.       Эльф сминал его губы своими, облизывал их, дразня, требуя ответа. А потом, не дождавшись — Кэллиан просто не знал, что делать, он застыл, растерянный, ошеломлённый напором, — протолкнул язык в его рот.       Из груди Кэллиана вырвался приглушённый, сдавленный стон.       Этот звук, такой непривычный, такой интимный, подействовал на Палладиума, как удар хлыста. Он застонал в ответ, углубляя поцелуй, исследуя, пробуя на вкус, завоевывая.       Сколько времени прошло — минута, час, вечность, — они не знали.       Когда Палладиум, наконец, отстранился — не от нехватки желания, а от нехватки воздуха, — они оба тяжело дышали. Эльф, всё ещё нависающий над Кэллианом, сжимающий его запястья, смотрел на него сверху вниз. И в его глазах, расширенных, влажных, с затуманенным взором, читалось такое ликование, такое глубокое, почти благоговейное торжество, что у Кэллиана внутри всё оборвалось.       Кэллиан лежал, прижатый к земле, растерянный, ошеломлённый, не в силах пошевелиться. Его щёки пылали, грудь тяжело вздымалась, рот, припухший от поцелуев, был приоткрыт, судорожно хватая воздух. В его глазах, сейчас сияющих золотом, застыло выражение, которое Палладиум не видел в нём никогда — растерянность, неверие, и такая хрупкая, почти болезненная надежда, что у эльфа защемило сердце.       Он, Палладиум, стал причиной всего этого. Он сделал это с ним. Этот факт, осознание того, что именно он разрушил ледяную броню Кэллиана, именно он заставил его забыть о масках и притворстве, наполнял его странным, доселе неведомым, острым наслаждением. Он хотел видеть это выражение на лице Кэллиана снова и снова. Он хотел быть единственным, кто будет его видеть.       — Ты… в порядке? — спросил Палладиум, и голос его, низкий и хриплый от волнения, обдал горячим дыханием лицо Кэллиана.       — Да… — сбивчиво, смущённо ответил тот. — Это был… мой первый поцелуй.       Палладиум, услышав это, ощутил небывалое, почти жадное удовлетворение. Он знал. Он догадывался. Но слышать это из уст самого Кэллиана — это было нечто иное. Это было подтверждение его исключительности, его права на этого человека.       — Так я и думал, — ответил он, и в его голосе, тихом и вкрадчивом, слышалась такая интимная, почти собственническая нотка, что по телу Кэллиана пробежала обжигающая, сладкая дрожь. — Надеюсь, я останусь первым и последним, кто целовался с тобой.       От этой уверенности, от этой скрытой силы, что дремала в хрупком, светлом эльфе и сейчас, наконец, проявилась во всей своей пугающей, притягательной красе, по венам Кэллиана прокатилась обжигающая, сладкая волна. Он смотрел на Палладиума снизу вверх, и в его глазах, блестящих, влажных, плескалось что-то такое, что отзывалось в груди эльфа лихорадочным, рваным ритмом.       Палладиум много раз представлял, каким будет их первый поцелуй. В его фантазиях Кэллиан — большой, мощный, опасный — прижимал его к себе, наклонялся и делал первый шаг. Но в реальности всё получилось иначе. И иметь власть над таким человеком, знать, что ты можешь заставить его трепетать, заставить его терять голову, заставить его стонать от твоих прикосновений, — оказалось неожиданно, до одури приятно. Показывать Кэллиану, не знавшему романтики, не знавшему нежности, не знавшему того, что значит быть желанным, новые грани отношений, приводило Палладиума в восторг и странным, необъяснимым образом укрепляло его чувство собственного достоинства.       Он, наконец, отстранился, сел рядом, давая Кэллиану пространство, воздух, возможность прийти в себя.       Кэллиан ещё несколько минут лежал, не двигаясь, глядя в голубое небо, что проглядывало сквозь ажурные, изумрудные кроны. Снаружи всё было по-прежнему — водопад шумел, птицы пели свои бесконечные трели, бабочки, словно живые, разноцветные лепестки, порхали над цветами. Но внутри него всё изменилось. Перевернулось вверх дном, рассыпалось на осколки и собралось заново — в новом, неведомом прежде порядке.       Он поднялся — медленно, словно боясь спугнуть то хрупкое, новорождённое, что поселилось в его груди. Сердце колотилось где-то в горле, тяжёлое, горячее, готовое вырваться наружу. Палладиум тоже встал. В его глазах, устремлённых на Кэллиана, горел странный, воодушевлённый огонь — будто его осенила какая-то идея.       — Подожди, я сейчас вернусь, — сказал он и, не дожидаясь ответа, исчез за деревьями.       Кэллиан остался один. Он прислонился спиной к могучему стволу дуба, закрыл глаза и издал долгий, протяжный вздох, пытаясь унять бешеный ритм сердца. Но ничего не помогало. Каждая клеточка его тела, каждый нерв, каждая мышца застыли в напряжённом, звенящем ожидании.       Палладиум вернулся довольно быстро — его лицо, раскрасневшееся, сияло смущённой, виноватой улыбкой и предвкушением. Он прятал что-то за спиной, и Кэллиан, невольно заинтригованный, подался вперёд.       — Кэллиан, — начал эльф, и голос его, тихий и чуть дрожащий от волнения, разливался по поляне, подобно успокаивающей мелодии, — ты знаешь, что на свидании… принято дарить цветы?       Он достал из-за спины букет.       Огромный, пышный, он, казалось, вобрал в себя все краски этого изумрудного леса. Яркие, благоухающие соцветия — синие, как небо над головой, фиолетовые, как сумерки, золотистые, как лучи полуденного солнца, — были перевязаны тонкой, атласной лентой. Аромат, поднимающийся от букета, был пьянящим — сладкий и терпкий, он смешивался с запахами леса, создавая неповторимую, волшебную симфонию.       Кэллиан издал странный, сдавленный звук — не то вздох, не то стон. Он принял букет, и его пальцы, обычно такие уверенные, дрожали, касаясь нежных, бархатистых лепестков. Он поднёс цветы к лицу, вдохнул их аромат, и этот запах, такой живой, такой настоящий, проник в самые глубины его души, согревая, исцеляя, наполняя тем, чего ему так не хватало всю жизнь.       — Спасибо, — прошептал он, и его низкий, чуть хрипловатый голос сорвался. Румянец, только начавший сходить с его щёк, вспыхнул вновь — жаркий, густой, заливая скулы, шею, даже кончики ушей.       Палладиум, глядя на него — на этого сильного, опасного, тёмного мага, который сейчас, с букетом цветов в руках, казался таким растерянным, таким трогательным, таким… своим, — чувствовал, как в груди разливается невыносимое, щемящее счастье.       — Кэллиан, — произнёс он, и голос его, твёрдый и спокойный, не оставлял места сомнениям, — позволь мне быть тем, кто будет рядом. Кто будет разделять с тобой и радость, и печаль. Позволь мне быть твоей второй половинкой — настолько, насколько мы оба готовы к этому.       Кэллиан, пряча лицо в цветах, боялся поднять глаза. Он боялся, что Палладиум увидит в них то, что он сам не до конца осознавал. Слёзы — нет, не слёзы, он не плакал, — но влагу, выступившую на ресницах, ту самую, которую он не позволял себе уже очень давно.       Он заставил себя поднять голову.       Палладиум стоял перед ним, залитый солнечным светом, и его лицо сияло. В его карих глазах, устремлённых на Кэллиана, не было ни тени сомнения — только надежда, только уверенность, только то самое, чему они оба, наконец, нашли имя.       — Да, — вымолвил Кэллиан, и это короткое слово, произнесённое его низким, глубоким голосом, прозвучало как клятва. — Да.       

***

      Они провели ещё несколько часов вместе.       Гуляли по лесу, держась за руки, и их пальцы, переплетённые, не размыкались ни на минуту. Палладиум показывал Кэллиану свои любимые места — полянку, где росли редкие, похожие на маленькие солнышки, цветы; ручей, в котором вода была такой прозрачной, что можно было пересчитать каждый камень на дне; старый, полуразрушенный мост, перекинутый через глубокий овраг, с которого открывался вид на бескрайние, уходящие за горизонт леса.       Они говорили — о пустяках, о важном, о том, что придёт завтра. Палладиум рассказывал о своих планах на новый учебный год, о комнате симуляции, о том, как волнуется и ждёт. Кэллиан слушал, сжимая его ладонь, и в его глазах, тёмных и глубоких, плескалась тихая, всепоглощающая нежность.       Хотя Палладиум желал целовать Кэллиана вновь и вновь — чувствовать его губы, его дыхание, его тихие, сдавленные стоны, — он понимал: для того, кто никогда не знал ничего подобного, это будет слишком. Слишком много. Слишком быстро. Поэтому он сдерживал себя. Гладил его по волосам — долго, задумчиво, перебирая шелковистые пряди. Обнимал — прижимаясь всем телом, чувствуя, как бьётся его сердце в унисон с собственным. Постоянно касался — плеча, руки, щеки — лёгкими, почти невесомыми прикосновениями, которые говорили больше, чем любые слова.       Впервые за долгое время сердца обоих были наполнены предвкушением. Надеждой на светлое будущее. Тем самым, которое они начинали строить здесь и сейчас — в этом изумрудном лесу, под пение птиц и шум водопада, среди цветов и солнечного света.       И когда солнце, уставшее за день, начало клониться к закату, окрашивая небо в нежные, розово-золотистые тона, они, не сговариваясь, повернули обратно. К дому. К тому, что ждало их там.       Но теперь они знали: что бы ни случилось, они справятся. Вместе.