Симфония разорванных струн

      Обратная дорога к поместью тянулась сквозь сумеречный Сильмариэн, и закатные лучи, прощальные и щедрые, заливали улицы жидким золотом. Воздух, ещё недавно напоённый дневным теплом, теперь студился, обретая ту особую, прозрачную свежесть, которая бывает только перед самым наступлением ночи. Где-то в кронах деревьев заливались последние птицы, а вдалеке слышался приглушённый смех эльфов, возвращающихся с вечерних прогулок.       Кэллиан шёл рядом с Палладиумом, и каждый шаг давался ему с усилием, которого не было заметно со стороны. Внутри всё ещё клокотала липкая, злая пустота. Но он загнал её глубоко, запер на тот самый замок, который так хорошо умел открывать и закрывать по своему желанию. В его походке чувствовалась прежняя твёрдость, плечи были расправлены, взгляд — устремлён вперёд. Он не позволит волнению управлять им. Не сегодня. Не сейчас.       — Переживаешь? — спросил Палладиум, и в его голосе, осторожном и мягком, слышалось беспокойство.       Кэллиан посмотрел на него сверху вниз. Эльф, в своём элегантном наряде, с тиарой, поблёскивающей в лучах заката, казался существом из другого мира — хрупким, светлым, не предназначенным для той тьмы, что Кэллиан носил в себе. Но он смотрел на него с такой верой, с такой открытостью, что у тёмного мага что-то болезненно сжалось в груди.       — Нет, — ответил он, и голос его прозвучал твёрже, чем он сам ожидал. — Я придумал, как найти общий язык с твоей семьёй. Также я приготовил подарки, которые они точно оценят.       Палладиум удивлённо вскинул брови, и в его карих глазах мелькнуло искреннее, детское любопытство.       — Когда ты успел? Сегодня, когда ушёл?       Кэллиан позволил себе короткую, едва заметную усмешку.       — Нет, конечно. Я совсем не разбираюсь, где и что можно купить в Сильмариэне. Тем более, думаю, вряд ли твоя семья оценила бы то, что и так окружает их каждый день.       — Тогда что это? — Палладиум не скрывал интереса.       Загадочная, чуть лукавая ухмылка тронула губы Кэллиана.       — Увидишь.       

***

      Поместье Сильванор встречало их мягким, тёплым светом, льющемся из всех окон. Где-то наверху, в глубине коридоров, слышались торопливые шаги, звон посуды, приглушённые голоса — дом готовился к ужину, и готовился основательно.       Едва они переступили порог, как из гостиной, шурша юбками, выплыла леди Элайна. Её лицо, ещё утром такое строгое и оценивающее, сейчас сияло радушием. Платье из переливчатого шёлка, уложенные в сложную причёску волосы, лёгкий румянец на щеках — всё в ней кричало о том, что хозяйка дома готовилась к важному событию       — Наконец-то вы пришли! — воскликнула она, и в голосе её слышалось искреннее, неподдельное облегчение. — Я боялась, что вы опоздаете! Уже всё готово!       Кэллиан, стоявший до этого за спиной Палладиума, сделал шаг вперёд. Он знал, что на него смотрят — оценивающе, изучающе. И он был готов.       Он вышел на свет, позволяя себя разглядеть. Новый наряд — бордовый, с золотой вышивкой, переливающейся при каждом движении — сидел на нём безупречно. Он чувствовал, как ткань облегает плечи, как пояс подчёркивает талию, как сапоги, мягко обхватывая голени, прибавляют росту. Он знал, что выглядит хорошо. И он знал, как этим пользоваться.       Лёгкий, изящный поклон — ровно настолько глубокий, чтобы выразить почтение, но не настолько, чтобы показаться подобострастным.       — Что вы, леди Сильванор, — произнёс он, и голос его, низкий и тёплый, разлился по прихожей, словно струна, задетая умелой рукой. — Мы бы не посмели опоздать на столь значимое событие. Я так благодарен за возможность разделить трапезу с вашей семьёй.       Слова лились легко, сами собой. Он говорил то, что от него ждали, и говорил это так, словно каждое слово шло от самого сердца.       Элайна, чей взгляд уже успел оценить и новый наряд, и осанку, и этот мягкий, вкрадчивый голос, засияла.       — О Священный Дракон, Кэллиан! — воскликнула она, прижимая руки к груди. — Что за чудный вид открылся моему взору! Вам так идёт этот благородный, насыщенный цвет! Вы уходили, чтобы подобрать наряд?       — Так точно, миледи, — Кэллиан позволил себе лёгкую, почти смущённую улыбку, которая делала его черты мягче, человечнее. — Не сочтите за излишнее себялюбие, но хотелось показать себя во всей красе. Чтобы хотя бы попытаться соответствовать вам.       Элайна рассмеялась — искренне, звонко, и в этом смехе не было ни капли той холодной сдержанности, что отличала её днём. Её глаза, обрамлённые тонкими морщинками, сияли восторгом.       — Ой, да бросьте, Кэллиан! Думаю, вы отлично справились и станете отличным украшением ужина.       — Не таким, как вы, — он улыбнулся, и улыбка его была красивой, яркой, открытой.       Элайна, явно польщённая, подарила ему ответную улыбку. Её устраивало всё: и его внешний вид, и его манеры, и эти сладкие, льстивые речи, которые он преподносил с таким искусством, что они казались чистейшей правдой.       Палладиум, наблюдавший за этой сценой со стороны, тяжело вздохнул про себя. Он видел то, что было скрыто от матери: в улыбке Кэллиана не было ни капли искренности. Она была безупречной, как маска, как театральная роль, сыгранная великим актёром. Но под этой маской он чувствовал напряжение, усталость, ту самую холодную пустоту, от которой у самого эльфа сжималось сердце. Он смотрел на Кэллиана — галантного, остроумного, обходительного — и не узнавал его. Где тот молчаливый, замкнутый, немногословный маг, который пил с ним чай в оранжерее Алфеи? Где тот, кто, краснея и смущаясь, признавался, что не знает, как вести себя, когда чувств слишком много?       — Прошу, пойдёмте к столу, — позвала Элайна, и Палладиум, вынырнув из своих мыслей, последовал за ней.       

***

             Обеденный зал оказался ещё великолепнее, чем прихожая. Высокий, узорчатый потолок терялся в сумерках, поддерживаемый резными деревянными балками, которые, казалось, росли прямо из стен, подобно ветвям древних деревьев. Длинный стол из тёмного, начищенного до зеркального блеска дерева, был накрыт на шесть персон. Хрусталь, серебро, тончайший фарфор с золотой каймой — всё это сверкало и переливалось в свете магических светильников, парящих под потолком.       У стола уже ждала Эариэль. Увидев вошедших, она выпрямилась, одёрнула платье и замерла, глядя на Кэллиана широко раскрытыми глазами. Она, конечно, видела его днём, но тогда он был в дорожной одежде, да и стоял в тени, не привлекая к себе внимания. Сейчас же, в новом наряде, при свете, он казался ей существом из другого мира — высоким, статным, прекрасным в своей тёмной, опасной красоте. Девушка сглотнула и густо покраснела.       Кэллиан, заметив её смущение, направился к ней. Его шаги, обычно бесшумные, сейчас были уверенными, чеканными, но не пугающими.       — С вами, юная леди, мы ещё, кажется, не общались, — произнёс он, останавливаясь напротив. — Кэллиан Осборн, драгоценный друг и коллега Палладиума, к вашим услугам.       Он поклонился, изящно и непринуждённо, и Эариэль, чувствуя, как щёки заливает жар, сделала неловкий, но вполне приличный реверанс.       — Эариэль Сильванор, — выдохнула она, и голос её прозвучал тоньше, чем ей хотелось бы. — Очень приятно.       — Вы столь же чудесны и очаровательны, как и описывал ваш брат, — мягко сказал Кэллиан, и в его глазах, тёмных и глубоких, мелькнула искра, которую девушка, загипнотизированная, приняла за восхищение.       Она смущённо хихикнула, прикрывая рот ладошкой. Он был так галантен, так красив, так... опасен, как герои тех любовных романов, которые она тайком зачитывала ночами. Ей хотелось расспросить его обо всём, узнать, что за человек скрывается за этой прекрасной, холодной маской. Но в следующий миг в обеденную залу вошёл лорд Иридиан, и воздух, только что такой тёплый и располагающий, вдруг стал плотным, тяжёлым, словно в комнату впустили зимнюю стужу.       Глава семейства окинул присутствующих долгим, изучающим взглядом. Его лицо было непроницаемо, как каменная маска, но в холодных голубых глазах читалось напряжение. Он не сказал ни слова, просто занял своё место во главе стола, и это молчание говорило громче любых слов.       Кэллиан, подавив в себе гордость, шагнул к нему. Он знал, что сейчас нужно переступить через себя, через ту холодную отстранённость, что была его второй натурой. Знакомиться с главой рода, который уже выказал своё недовольство, нужно с покорностью, с уважением, с той самой смиренностью, которую Иридиан, несомненно, ожидал увидеть.       — Добрый вечер, лорд Сильванор, — произнёс он, и голос его был тих, почтителен, лишён той опасной вкрадчивости, что проскальзывала в нём иногда. — Благодарю, что согласились принять меня в своём доме и разделить трапезу.       Он поклонился, чуть ниже, чем Элайне, и замер, ожидая ответа.       Иридиан издал неопределённый звук — что-то между хмыканьем и рыком. Несколько долгих, тягучих мгновений он рассматривал Кэллиана, и тот чувствовал на себе этот взгляд — тяжёлый, оценивающий, недоверчивый. А потом, словно пересилив себя, эльф произнёс:       — Добрый вечер. Не стоит... благодарностей.       Фраза повисла в воздухе, недоговорённая, холодная. Все присутствующие понимали, что стоит за этими словами. По своей воле Иридиан никогда бы не согласился на этот ужин. Он сделал это только ради сына. Только потому, что Палладиум, его наследник, его надежда, привёл в дом гостя и ждал, что семья примет его.       По правую руку от Иридиана, жестом приглашённый, занял место Палладиум. По левую — Элайна, рядом с ней — Эариэль. Кэллиан, бросив быстрый взгляд на Палладиума, увидел, как тот кивком указал на стул рядом с собой. Так он оказался напротив младшей дочери Сильваноров.       Иридиан, дождавшись, пока все усядутся, коротко кивнул, давая знак начинать. И тут же, словно из ниоткуда, в зале появились три горничные — Эллин, Мириэль и Линн. В их движениях чувствовалась отточенная годами практики слаженность. Первое блюдо — прозрачный, янтарный бульон с тонко нарезанными кореньями и зеленью, что пахла так, будто её только что сорвали с грядки, — разлилось по тарелкам бесшумно, словно по волшебству.       Кэллиан, пригубив бульон, ощутил, как тепло разливается по телу, согревая изнутри. Но напряжение, сковавшее плечи, не отпускало. Он ждал. Знал, что вопросы неизбежны.       И они не заставили себя долго ждать.       Когда тарелки опустели, и горничные, собрав их, исчезли, чтобы как можно скорее вернуться со вторым блюдом, Элайна нарушила тишину. Её голос, мелодичный и вкрадчивый, разлился по зале, сметая неловкость.       — Кэллиан, — начала она, и в её тоне слышался неподдельный, живой интерес. — Расскажите о себе. Нам всем очень интересно узнать побольше о друге нашего дорогого сына. Кажется, это последний раз за лет... пятьдесят, когда Палладиум приводит домой кого-то.       Она улыбнулась, и в этой улыбке, за материнской теплотой, чувствовался лёгкий, едва уловимый упрёк, адресованный сыну. Палладиум, сидевший рядом с Кэллианом, слегка покраснел, но промолчал.       Кэллиан, отставив бокал с водой, в которой плавали кусочки льда и листья мяты, позволил себе короткую, сдержанную улыбку.       — Благодарю за столь яркий интерес к моей скромной персоне, — произнёс он, и голос его был ровен, спокоен, лишён той лёгкой игры, что он позволял себе с Элайной в прихожей. — Я являюсь коллегой Палладиума и специализируюсь на защите от проклятий и стабилизации аномальных магических полей.       Он намеренно опустил, где именно он преподаёт. Светлые эльфы вряд ли оценили бы, что он — профессор Облачной Башни, школы ведьм, где тьма не просто допускается, а является основой. Он не упомянул, что сам является тёмным магом, что проклятия, которые он учит распознавать и обезвреживать, он сам умеет накладывать так, что никто и не заметит.       Элайна, однако, не уловила недомолвок. Её глаза засияли уважением.       — Какой замечательный, многосложный и, наверняка, тяжёлый профиль, — произнесла она. — Где вы научились всему этому?       — В Университете Фундаментальной и Прикладной Магии Магикса, — ответил Кэллиан, и в голосе его прозвучала та самая, едва уловимая гордость, которую он позволял себе редко, но сейчас — сейчас это было частью игры.       Он знал, что это учебное заведение — одно из самых престижных во всей магической вселенной. И не ошибся. Элайна, услышав название, прижала руки к груди и издала восхищённый вздох. Даже Иридиан, до этого ковырявшийся в тарелке с видом человека, который присутствует здесь лишь по обязанности, поднял голову и бросил на Кэллиана короткий, но внимательный взгляд.       — А ваша родина? — не унималась Элайна, и Палладиум, сидевший рядом, почувствовал, как напряглись плечи Кэллиана. Он знал, что этот вопрос — скользкий, болезненный. Но тёмный маг, не дрогнув, ответил:       — Я родился на Мелодии. И провёл там всю жизнь, вплоть до поступления в университет.       — О, как замечательно! — Элайна всплеснула руками. — Я испытываю особую нежность к этой планете! Там всегда самые прекрасные выступления, концерты, фестивали... А вы сами играете на чём-нибудь, Кэллиан?       Кэллиан позволил себе паузу — ровно настолько долгую, чтобы его ответ не прозвучал как хвастовство.       — На скрипке и фортепиано.       — Как прекрасно! — Элайна была в восторге. — Думаю, вас не затруднит сыграть нам на днях?       — Буду рад, — с лёгким поклоном ответил Кэллиан, и в его голосе, за этой учтивостью, Палладиум уловил едва заметную ноту тепла и искренности.       Горничные, тем временем, внесли второе блюдо — запечённую рыбу в соусе из лесных трав, с овощами, нарезанными так искусно, что они казались не едой, а произведением искусства. Запах, поднимающийся от тарелок, был дразнящим, изысканным.       Иридиан, до этого хранивший молчание, отложил вилку и, подняв взгляд на Кэллиана, подал голос. Его тон был спокоен, но в спокойствии этом чувствовалась сталь.       — Кэллиан, — начал он, и все за столом замерли, — вы, случайно, не в курсе об аукционах «Гармония Вечности», проводящихся на Мелодии?       Кэллиан, услышав название, внутренне усмехнулся. Он знал эти аукционы, как никто другой. Знал, как туда попасть, знал, какие там выставляются лоты, знал, какая охрана, какие заклинания, какие лазейки. Но виду не подал.       — Безусловно, — ответил он, и в его голосе, за нейтральной вежливостью, чувствовалась та самая, едва уловимая уверенность человека, который говорит о том, в чём разбирается досконально. — Аукционы «Гармония Вечности» устраиваются ежегодно королевской семьёй Мелодии. Выставляются лучшие экспонаты, собранные за год. Являясь зрителем этих аукционов ещё с шестнадцати лет, мне даже удавалось пару раз побеседовать с королём Гармониусом.       Иридиан, услышав это, чуть приподнял бровь. В его глазах мелькнуло сомнение, которое он даже не пытался скрыть.       — Неужели? — протянул он, и в этом слове было столько недоверия, что Элайна, сидевшая напротив, бросила на мужа короткий, предостерегающий взгляд.       Кэллиан, однако, не был задет. Он знал, что аукционы «Гармония Вечности» — закрытые, элитные. Пресса допускалась туда редко, и то — на отведённые места, под строгим контролем. Получить приглашение обычному человеку, да ещё и в столь юном возрасте, было почти невозможно. Почти.       — Да, — спокойно подтвердил он. — Особенно мне запомнился аукцион тринадцатого года, когда была приглашена знаменитая оперная певица с Солярии, леди Мелиссандра Эстель. Она должна была выступить перед началом торгов, но прямо в зале произошёл скандал с министром культуры Мелодии, лордом Этерианом. Он, будучи в изрядном подпитии, позволил себе сделать леди Эстель несколько... двусмысленных комплиментов, на что та, женщина вспыльчивая и гордая, опрокинула ему на голову бокал с вином. О Великий Дракон, сколько же крику было…       За столом воцарилась тишина. Элайна, приоткрыв рот, смотрела на Кэллиана с восхищением человека, который только что услышал сокровенную тайну из уст посвящённого. Эариэль, забыв про еду, подалась вперёд. Иридиан, чьё лицо до этого было непроницаемо, как лёд, дрогнул. Он, конечно, знал об этом инциденте. Но он знал его как участник, как один из тех, кто был в зале в тот вечер.       — Что-то слышал об этом, — произнёс он, и в его голосе, за напускным равнодушием, послышалось живое, неподдельное любопытство. — Вы утверждаете, что присутствовали на «Гармонии Вечности» каждый год, начиная с шестнадцати?       — Именно так, — спокойно ответил Кэллиан.       — Тогда, — Иридиан сделал паузу, и в глазах его, холодных и острых, мелькнул вызов, — что вы можете сказать об аукционе, который был семь лет назад?       Кэллиан, услышав этот вопрос, ощутил невероятный, почти запретный подъём. Он знал, что сейчас скажет, вызовет у этого надменного эльфа совсем иные чувства. Но виду, конечно, не подал.       — О, — протянул он, делая вид, что задумался, — вы о том самом аукционе, когда была украдена знаменитая «Слеза Элегона»? Та самая, оцениваемая в три миллиона мелодианских крон?       Лицо Иридиана вытянулось. Никто, кроме участников того злополучного вечера, не мог знать этой суммы. Никто. Он кивнул, и в этом кивке, помимо подтверждения, было что-то ещё — уважение? Недоверие? Страх?       — Это был беспрецедентный случай, — с наигранной, но от того не менее убедительной скорбью в голосе произнёс Кэллиан. — Как только у преступников поднялась рука на столь легендарный, столь важный для Мелодии артефакт? Ведь в тот день он не выставлялся на продажу, только как украшение вечера. Но... — он развёл руками, — нашлись мерзавцы, которые посягнули на святое. Неслыханная дерзость!       Внутри него всё ликовало. Он был тем самым «мерзавцем». Он и его сообщники, которые тогда, семь лет назад, обвели вокруг пальца королевскую стражу, магическую охрану, и вынесли «Слезу Элегона» прямо из-под носа у изумлённой публики. Это было одно из последних его дел в «Тихой Гавани». После него он понял, что хватит. Что пора завязывать, пока не поздно.       — Да, — промолвил Иридиан, и в его голосе, наконец, пропала сталь. — Я был на том самом аукционе. И это был скандал, каких я не припомню за всю свою жизнь. Как только преступники смогли обойти защиту из семи барьеров, включая «Печать Истины», которую, как считалось, невозможно взломать?       Кэллиан, выслушав вопрос, позволил себе короткую, едва заметную усмешку. «Печать Истины», надо же. Он тогда чуть не погиб, пока они с командой взламывали её. Но оно того стоило.       — Кто знает... — протянул он, глядя куда-то вдаль, поверх голов присутствующих. — Вопрос, на который вряд ли когда-нибудь найдётся ответ.       Он перевёл взгляд на Иридиана, и в его глазах, небесных и глубоких, зажёгся живой, подлинный интерес.       — А что, вы интересуетесь экспонатами и артефактами, лорд Сильванор?       Иридиан, человек, которого, казалось, ничем нельзя удивить, слегка смутился. В его щеках, ещё недавно бледных, проступил лёгкий румянец.       — К сожалению, имею слабость, — признался он, и в этом, несмотря на его неловкость, чувствовалась та самая, давно забытая им самим искренность. — Сам себе удивляюсь, почему какие-то безделушки за баснословные деньги столь привлекают меня. Нерационально.       Палладиум, слушавший этот разговор с замиранием сердца, удивлённо перевёл взгляд на отца. Он никогда бы не подумал, что Иридиан, всегда такой скрытный, такой замкнутый, признается в своей слабости незнакомцу, которого видит впервые.       Кэллиан же, услышав ответ, был удовлетворён. Он знал, что подарит Иридиану. В его зачарованном чемодане, в котором хранилось столько нажитого за последние годы, найдётся вещь на любой, самый привередливый вкус.       Неожиданно, до этого сидевшая тише воды, ниже травы, Эариэль подала голос. Девушка, закусив губу, смотрела на Кэллиана с такой надеждой, с таким трепетом, что у того на мгновение кольнуло сердце.       — Месье Кэллиан, — робко начала она, теребя рыжую прядь, выбившуюся из причёски, — а можно... я тоже задам вопрос?       — Конечно, — он улыбнулся ей той самой, доброжелательной, располагающей улыбкой, от которой она, казалось, расцвела.       — А у вас есть... — она запнулась, покраснела, но всё же выпалила, — вторая половинка?       Палладиум, сидевший с бокалом в руке, побледнел. Он хотел что-то сказать, но не успел. Элайна, опередив сына, воскликнула:       — Эль! Нельзя же спрашивать такие личные вопросы у человека, которого видишь первый раз в жизни!       Девушка поникла, виновато опустив плечи.       — Ничего страшного, — мягко сказал Кэллиан. — Мне несложно ответить, раз юной леди так любопытно.       Он замолк на мгновение, собираясь с мыслями. А потом, глядя прямо перед собой, но так, чтобы Палладиум, сидящий рядом, видел каждое его движение, каждую тень на лице, произнёс:       — На самом деле... у меня есть тот, к кому я испытываю сильные чувства. И они, как мне кажется, взаимны.       Он бросил быстрый, едва уловимый взгляд на эльфа — и в этом взгляде было столько, что у Палладиума перехватило дыхание.       — Но, к сожалению, между нами пока... неопределённые отношения. Очень тонкая грань. И я, признаться... немного боюсь что-либо предпринимать.       Эариэль, услышав эти слова, вспыхнула. В её глазах, таких наивных и таких горячих, зажглось негодование.       — Как же так, месье?! — воскликнула она, забыв о приличиях. — Если ваши чувства взаимны, то необходимо двигаться дальше! Я уверена, что такому человеку, как вы, не откажет никто! — она перевела дыхание и добавила с пылом, от которого Палладиум, сидевший напротив, почувствовал, как земля уходит у него из-под ног: — И я думаю, что тот, кто вам нравится, должен просто подойти и поцеловать вас! И тем самым довести дело до конца!       — Эариэль! — голос Иридиана, суровый и ледяной, обрушился на дочь, заставив её вздрогнуть. — Тебе не кажется, что ты ведёшь себя немного неподобающе? Мы тебя так не воспитывали.       Девушка поникла, заливаясь краской до самых корней рыжих волос.       — Д-да, — прошептала она. — Прошу меня простить. Это не моё дело.       — Ничего страшного, миледи, — Кэллиан, к её удивлению, не выглядел рассерженным. Наоборот, его лицо озарила снисходительная, мягкая улыбка. — Вы совершенно правы.       Он перевёл взгляд на Палладиума, и у того сердце ушло в пятки. Всё происходящее здесь казалось ему театром абсурда. Он не узнавал Кэллиана. Кэллиана, который всегда был немногословен, который избегал долгих разговоров, который прятал свои чувства так глубоко, что, казалось, их не существовало вовсе. Сейчас же он говорил много, говорил долго, говорил так, что его слушали, затаив дыхание. Он мастерски играл, заговаривая всех сладкими речами, щедро сдабривая их каплями откровенности, словно говоря: «Мне нечего скрывать». А теперь ещё и это... намёк на то, что его сердце занято, и занято тем, кто сидит рядом.       — А что всё обо мне да обо мне? — Кэллиан, словно почувствовав, что напряжение за столом достигло предела, легко сменил тему. — Даже как-то неловко стало. Лучше расскажите о себе, лорд Иридиан. Я уверен, что содержать столь прекрасное поместье требует немалых средств.       Иридиан, всё ещё хранивший на лице следы недовольства поведением дочери, при этих словах выпрямился. В его голосе, когда он заговорил, появилась та самая, знакомая Палладиуму с детства, гордость.       — Семья Сильванор издавна славится как хранители Лесного Наследия, — произнёс он, и каждое слово его было весомым, отточенным. — Обширных территорий древних лесов на востоке Атриэля, где произрастают редчайшие породы деревьев. Мы занимаемся поставкой магической древесины, обладающей исключительными свойствами, и владеем мануфактурами по обработке дерева и производству бумаги.       Кэллиан слушал, не перебивая, и на его лице, по мере того как Иридиан говорил, расцветало искреннее, неподдельное восхищение. Он знал, что сейчас нужно не льстить, а удивляться по-настоящему — и он удивлялся. Размах, с которым велись дела Сильваноров, впечатлял.       — Просто невероятно... — произнёс он, когда Иридиан закончил. — Я определённо уверен, что для управления столь огромными объёмами производства необходим недюжинный ум и выдающиеся способности.       Иридиан, польщённый, позволил себе короткую, но гордую улыбку.       — Само собой разумеется.       Горничные, бесшумно скользящие между стульями, внесли десерт. Это был пирог с лесными ягодами, покрытый тонкой, хрустящей карамелью, и маленькие пирожные, украшенные сахарными цветами. Запах ванили и корицы смешивался с ароматом кофе, который разлили по крошечным, изящным чашкам.       Разговор, начатый Иридианом, перетёк в более спокойное, деловое русло. Говорили о бизнесе, об управлении, об искусстве, о перепродаже, о магии. Кэллиан, чувствуя, что лёд, наконец, тронулся, позволял себе говорить больше, но каждое его слово было выверено, каждая тема — тщательно отобрана. Он мастерски обходил всё, что могло выдать его прошлое, его сущность, его тьму. Он был тем, кого хотели видеть: умным, образованным, интересным собеседником, который к тому же разбирается в вещах, близких хозяину дома.       Когда последние пирожные были съедены, а чашки с кофе опустели, Элайна, взглянув на настенные часы, ахнула.       — О Великий Дракон! — воскликнула она. — Мы просидели почти три часа!       — С интересными собеседниками время летит незаметно, — не упустил возможности угодить Кэллиан, и Палладиум, сидевший рядом, тяжело вздохнул про себя. Он определённо никогда не видел, чтобы тот угодничал с кем-то. Что ж, сегодня он узнал, что Кэллиан — прекрасный актёр.       Все начали подниматься из-за стола, но Кэллиан, подняв руку, попросил минуту внимания.       Он поднялся, и в его движениях, плавных и неторопливых, чувствовалась какая-то особая, торжественная значимость. Он благодарил за трапезу, которую назвал сравнимой с едой из самых известных ресторанов, за интересную и содержательную беседу. А потом, достав из кармана зачарованный чемоданчик, размером с ластик, щёлкнул пальцами, возвращая ему истинные размеры.       Все замерли.       Кэллиан открыл крышку и, вынув первую вещь, шагнул к леди Элайне.       — Для вас, миледи, — произнёс он, протягивая ей картину. — С Андроса.       Это была картина из перламутра с видом на залив Лунных Кораллов, сделанная местными художниками-русалками. При свете магических светильников краски, вплетённые в материал, ожили. Вода засверкала, переливаясь всеми оттенками синего и розового, на поверхности заплясали огни, и даже послышался едва уловимый, успокаивающий шум прибоя.       Элайна, принимая подарок, всплеснула руками.       — Дракон милостивый! — воскликнула она, и в голосе её смешались восторг, неверие, благоговение. — Что это за чудо?! Я за свою долгую эльфийскую жизнь не видела подобной красоты! Кэллиан, как вы... где вы...       Она заливалась словами благодарности, и Кэллиан, слушая её, чувствовал, как внутри, там, где ещё недавно клокотала злоба и отчаяние, разливается что-то тёплое, уютное. Он не привык дарить подарки. Никогда не делал этого — не было ни поводов, ни желания, ни тех, кому хотелось бы угодить. Всё, что лежало в его зачарованном чемодане, он собирал для себя. Годами. По крупицам. Не думая, что когда-нибудь эти вещи придётся кому-то дарить. Но сейчас, глядя на сияющее лицо Элайны, он понимал: они нашли своих хозяев.       Следующей была Эариэль. Девушка, затаив дыхание, смотрела, как Кэллиан достаёт из чемодана две вещи.       — Для юной леди, — сказал он, и в голосе его, за учтивостью, послышалась лёгкая, едва уловимая теплота. — Тоже с Андроса.       Первая — Голос Раковины. Огромная, перламутровая, она переливалась в свете светильников, и когда Кэллиан предложил Эариэль приложить её к уху, девушка, повинуясь, замерла. А потом глаза её расширились, и она выдохнула:       — Это шторм... Я слышу волны! И чаек! И ветер!       — Такие раковины русалки дарят своим дочерям, когда те тоскуют по морю, — пояснил Кэллиан.       Вторая — Плавающая Карта Андроса. Он дунул на неё, и на тонкой, как папирус, бумаге ожили кораблики. Они задвигались, забегали по нарисованным морям, вспыхивая огоньками портов, показывая, где сейчас штиль, а где — шторм.       Эариэль, забыв о приличиях, издала радостный, звонкий возглас. Она схватила карту, прижала к груди, и глаза её сияли таким восторгом, таким счастьем, что Кэллиан, глядя на неё, почувствовал, как что-то в его груди, сжатое годами, медленно, болезненно отпускает.       И наконец, он повернулся к Иридиану.       Глава семьи, до этого наблюдавший за происходящим с непроницаемым лицом, выпрямился. Кэллиан, не торопясь, достал из чемодана две вещи.       — Для вас, лорд Сильванор, — произнёс он, и голос его был спокоен, ровен, но в нём, за этой спокойностью, чувствовалось напряжение.       Первой была книга. Редчайшее издание — «О природе эльфийских торговых путей в эпоху Рассвета» с комментариями самого короля Феанора III. Кэллиан нашёл её на Линфее, в лавке букиниста. Она стоила безумных денег, но он не торговался, поражённый тем, что вообще держит в руках нечто подобное.       Иридиан, взяв книгу, раскрыл её дрожащими пальцами. Его глаза, обычно холодные и непроницаемые, расширились. Он листал страницы, и на лице его, по мере того, как перед ним разворачивался текст и открывались комментарии, написанные рукой самого короля, расцветало изумление.       — Это... — прошептал он, и голос его, всегда такой твёрдый, дрогнул. — Этого издания не существует в продаже уже... уже несколько столетий...       — Знаю, — тихо сказал Кэллиан. — Поэтому я счёл нужным приобрести его, когда увидел.       Он помолчал, а потом достал вторую вещь.       — И это, — он протянул Иридиану небольшой, потускневший от времени кристалл в оправе из серебристого дерева. — Печать Договора.       Кэллиан нашёл этот артефакт давно, на одном из заданий. Поместье, где он лежал, было зачарованным и заброшенным — чтобы просто войти, ему пришлось долго снимать проклятье. Если капнуть на артефакт кровью, то он загорается ровным светом, означая, что договор нерушим. Такие печати в древности использовали для скрепления торговых соглашений между эльфийскими домами. Сейчас они — редкость, и коллекционеры готовы платить целые состояния.       Иридиан, только что державший книгу, выпустил её из рук (Эариэль, стоявшая рядом, едва успела подхватить драгоценный фолиант), и обеими руками взял кристалл. Он поднёс его к свету, рассматривая, и в его глазах, в этом взгляде, было что-то первобытное, почти священное.       — Печать Договора... — повторил он, и голос его сел. — Настоящая... древняя... Я думал, они все утеряны. Я искал их... десятилетиями...       — Она принадлежит вам, — сказал Кэллиан, и в его голосе не было торжества, только спокойная, ровная уверенность.       Иридиан поднял на него глаза. В них, в этих холодных, голубых глазах, не было больше ни льда, ни презрения, ни недоверия. В них было неверие. Удивление. Восхищение.       — Я... — начал он и запнулся. Помолчал, собираясь с мыслями. А потом, глядя прямо на Кэллиана, произнёс то, что, казалось, никогда не сходило с его губ: — За долгие годы своей жизни это, кажется, первый случай на моей памяти, когда мне нечего сказать, месье Кэллиан.       Он перевёл взгляд на сына, потом снова на гостя, и в его голосе, когда он заговорил снова, не было ни высокомерия, ни снисходительности.       — Хотя, думаю, есть что. Я приношу свои глубочайшие извинения за тот приём, что устроил вам сегодня. Не буду оправдываться — это было действительно безобразно и недостойно поведения главы древнего эльфийского рода. Даже не зная, какой мудрый, щедрый и поразительный во всех смыслах человек передо мной, мне не стоило так себя вести.       Он замолчал, и в тишине, повисшей в зале, слышно было, как потрескивают магические светильники.       — Я очень рад, — продолжил Иридиан, и голос его, наконец, обрёл твёрдость, но твёрдость эта была иной, не ледяной, а живой, — что у моего сына появился такой замечательный друг, как вы. Отныне вы всегда будете желанным гостем в нашем доме.       Палладиум, сидевший за столом и наблюдавший за этой сценой с замиранием сердца, был шокирован. За свою долгую жизнь он мог припомнить лишь несколько случаев, когда Иридиан признавал свою неправоту. И уж точно никогда — чтобы он делал это так искренне, так полно, от всего сердца. Да что уж говорить, такую открытую, тёплую улыбку на лице отца он не видел, наверное, с самого детства.       Элайна, прижимавшая к груди картину, смотрела на мужа с изумлением. Эариэль, забыв о драгоценной книге, которую держала в руках, раскрыла рот. Весь этот вечер, вся эта игра, все эти подарки — всё это изменило что-то в их доме. Что-то, что, казалось, было незыблемым веками.       

***

      Когда ужин, наконец, закончился, и гости, раскланявшись, разошлись по своим комнатам, Кэллиан и Палладиум остались на огромной лоджии, что выходила на ночной Сильмариэн.       Аристократический квартал Элендиль располагался на холме, и отсюда, с высоты, открывался вид на столицу, раскинувшуюся внизу, как звёздное небо, перевёрнутое вверх дном. Мириады огней — жёлтых, золотистых, голубоватых — мерцали внизу, отражаясь в тёмных водах каналов, пересекающих город. Где-то вдалеке, на главной площади, ещё гуляли эльфы, и доносился смутный, едва уловимый шум.       — Вид не менее прекрасен, чем тот, со смотровой площадки, что мы видели днём, — тихо сказал Кэллиан, опираясь на каменные перила.       — Да... — Палладиум, стоявший рядом, смотрел не на город. Он смотрел на Кэллиана.       Профиль тёмного мага, освещённый луной, был резким, но спокойным. Напряжение, которое держало его весь вечер, наконец, отпустило, и Палладиум видел сейчас не галантного кавалера, не мастера светских бесед, не щедрого дарителя — а того, кого знал. Молчаливого, уставшего, но такого... такого родного.       — Признаться, я очень удивлён, — сказал эльф, и голос его был мягок, осторожен.       Кэллиан повернул к нему голову. В лунном свете его глаза казались бездонными, чёрными, но в них, за этой чернотой, Палладиум видел усталость.       — Никогда бы не подумал, что ты можешь вести себя подобным образом, — продолжил эльф. — Как будто представление в театре.       Кэллиан усмехнулся. Усмешка вышла короткой, безрадостной.       — И как? Понравилось представление?       — Если честно... — Палладиум помолчал, подбирая слова. — Все эти игры, эти маски мне чужды, Кэллиан. Мне нравишься тот, какой ты есть на самом деле.       — Отчаянные времена требуют отчаянных мер, — ответил Кэллиан, и в его голосе, за этой внешней бравадой, явственно слышалась измождённость.       Палладиум не нашёлся, что ответить. Он знал, что Кэллиан прав.       Он шагнул ближе и, не говоря ни слова, накрыл руку Кэллиана, лежавшую на перилах, своей. Их пальцы переплелись, и Кэллиан, на мгновение задержав дыхание, сжал ладонь эльфа в ответ. Сильнее, чем, наверное, следовало.       — Я устал, — признался он, и в этом признании не было стыда, только правда. — Это был тяжёлый день.       — Тебе не стоило так напрягаться, — мягко, с беспокойством в голосе, произнёс Палладиум.       — Если бы я был таким, каков есть на самом деле, — Кэллиан посмотрел на него, и в его взгляде, тёмном и глубоком, горел вызов, — вряд ли твои родные оценили бы.       Он помолчал, а потом добавил тише, почти шёпотом:       — Только ты... такой особенный. Кто принимает мою холодность. Мою тьму. Мою жёсткость.       Он поднёс руку Палладиума к губам и, глядя ему прямо в глаза, поцеловал. Медленно. Нежно. Сладко. Он целовал каждый палец, каждую фалангу, каждую тонкую линию на этой тёплой, живой ладони, и не отводил взгляда.       У Палладиума перехватило дыхание. Сладкое, тягучее томление разлилось по телу, заставляя сердце биться быстрее, а в груди — зарождаться что-то огромное, требующее выхода. Он смотрел на Кэллиана, на эти губы, что касались его кожи, и не мог отвести глаз. Ему хотелось большего. Гораздо большего. Он хотел, чтобы эти губы были не на его ладони, а на его устах.       — Братец! Кэллиан! Вы где?       Голос Эариэль, звонкий и радостный, разорвал тишину. Палладиум вздрогнул, и Кэллиан, выпустив его руку, отступил на шаг. Эльф, чувствуя, как жар заливает щёки, ощутил острое, почти физическое сожаление. Его лишили чего-то важного. Чего-то, что сердце уже считало своим.       В следующий миг Эариэль, вынырнув из темноты коридора, появилась на лоджии.       — А, вот вы где! — она улыбнулась, сияя. — Я наконец нашла!       — Что такое, Эль? — голос Палладиума, когда он заговорил, был чуть хрипловат, но сестра, кажется, не заметила. — Разве тебе уже не надо идти в кровать?       Девушка рассмеялась.       — У тебя не получается быть строгим, Лади. Да и я уже давно не ребёнок.       Палладиум, услышав своё детское прозвище, смутился, но Кэллиан, стоявший чуть поодаль, улыбнулся. Лади. Какое забавное, мягкое, тёплое имя. Оно шло ему. Как нельзя лучше.       — Хорошо, — Палладиум, взяв себя в руки, спросил: — Зачем ты нас искала, Эариэль?       Девушка, переведя взгляд на Кэллиана, сделала шаг вперёд и, церемонно поклонившись, произнесла:       — Чтобы поблагодарить месье Кэллиана, конечно. За столом я была не в себе от эмоций, поэтому не смогла вымолвить и слова.       — Да, зато ты издавала странные звуки, как вопящий детёныш чайки, — заметил Палладиум, и в его голосе, за напускной строгостью, слышалась тёплая, братская насмешка.       Эариэль, вспыхнув, возмутилась:       — Всё было совсем не так!       Кэллиан хмыкнул, наблюдая за этой сценой. В ней, в этой лёгкой, беззлобной перепалке, было столько тепла, столько родственной близости, что у него, никогда не знавшего ничего подобного, защемило сердце.       — Ладно, не важно! — Эариэль, смущённо поправив выбившуюся прядь, снова поклонилась, уже более сдержанно, как и подобает юной леди. — Выражаю свою искреннюю благодарность вам, Кэллиан, за столь чудесный подарок. Как я рада, что вы приехали к нам. И как зла, что братец совсем не рассказывал, что у него есть такой друг!       — Всегда пожалуйста, Эариэль, — Кэллиан, чувствуя, как напряжение, копившееся весь вечер, наконец, отпускает, позволил себе мягкую, тёплую улыбку. — Не злись на брата, пожалуйста. Он просто не хотел делиться ни с кем столь замечательным человеком, как я.       Палладиум и Эариэль покраснели одновременно, став похожими друг на друга, как две капли воды. Девушка смущённо хихикнула, прикрывая рот ладошкой.       — Интересно, у вас в Алфее все преподаватели такие? — спросила она, сверкая глазами. — Если да, то я хочу перевестись к вам!       Палладиум тяжело выдохнул.       — Нет, спасибо. У меня и так головной боли хватает.       — На самом деле, — добавил Кэллиан, и в его голосе послышалась та самая, лёгкая насмешка, которая делала его таким живым, — только я и твой брат такие прекрасные профессора. Если бы ты увидела чопорную завуча Гризельду или забавного лепрекона Уизгиса, что вечно у себя на уме, ты бы вряд ли захотела остаться.       — Ну вот... — с наигранной жалостью протянула Эариэль.       Палладиум, слушая этот разговор, почувствовал, как в груди что-то сжалось. Кэллиан говорил так, словно они до сих пор коллеги. Словно он и дальше будет преподавать в Алфее. Печаль от осознания реальности ударила под дых. Кэллиан останется в Облачной Башне. Он ни за что не променяет родную тьму мрачного замка на вечное сияние Алфеи. Даже ради него. Ведь так?       — Всё-таки очень интересно... — Эариэль, лукаво прищурившись, вернулась к прерванной теме, — кто же смог украсть ваше сердце?       Палладиум, услышав вопрос, замер.       — Это самая замечательная, самая мудрая и понимающая личность, которую я знаю, — не стесняясь, ответил Кэллиан, и его голос, обычно такой ровный и спокойный, наполнился нежностью. — Самое очаровательное, самое заботливое и искреннее существо на всём белом свете. Другого такого не найти.       По коже Палладиума пробежали мурашки. Трепет, эйфория, надежда — всё смешалось в груди, заставляя сердце биться где-то в горле.       — Как же я завидую... — прошептала Эариэль, и в её голосе слышалась неподдельная, искренняя грусть. — Я тоже хочу, чтобы у меня появилась вторая половинка.       — Ещё всё впереди, — заверил её Кэллиан.       — Да! — девушка, воспрянув духом, выпалила: — И вообще, тот человек, про которого вы говорили! Он полный глупец, если будет и дальше вас держать в подвешенном состоянии! Пусть возьмёт себя в руки и сделает первый шаг!       Палладиум вздрогнул, услышав слова сестры. В груди зародилось странное, лихорадочное волнение.       — О... — Кэллиан, приложив палец к подбородку в задумчивом жесте, посмотрел на девушку, и его лицо озарила загадочная, тёплая улыбка. — Ты так считаешь? А может, это мне следует сделать первый шаг?       — Хм! Даже не знаю! — Эариэль, войдя во вкус, принялась рассуждать с пылом, который, казалось, был ей свойственен во всём, что касалось любви. — Боюсь, если ваша будущая половинка будет тормозить, то придётся! Но я считаю, что столь чудесного человека, как вы, надо добиваться!       — Вот оно как... — Кэллиан, не сводя глаз с девушки, усмехнулся. — Спасибо за совет, юная леди.       — Вам спасибо! — Эариэль, сделав реверанс, попятилась к выходу. — Ладно, пора уже ложиться! Спокойной ночи, да хранит Дракон ваш сон!       Она скрылась в коридоре, и её шаги, лёгкие и быстрые, затихли в глубине дома.       Палладиум всё ещё стоял, прислонившись к перилам, и слова сестры, как заноза, засели в голове. «Пусть возьмёт себя в руки и сделает первый шаг.» Он смотрел на Кэллиана, на его профиль, освещённый луной, и чувствовал, как внутри, там, где ещё недавно была только печаль и смирение, рождается что-то новое. Решимость. Надежда. Желание.       — Кажется, ты утомился, — голос Кэллиана, низкий и тёплый, вывел его из задумчивости. — Пора идти отдыхать.       Он шагнул ближе. Наклонился. Нежно, кончиками пальцев, взял Палладиума за подбородок, приподнимая его лицо. Их взгляды встретились. А потом Кэллиан, приблизившись, прижался губами к его щеке — к тому самому месту, где ещё недавно горел румянец, и тихим, вкрадчивым голосом произнёс прямо возле уха:       — Да хранит Дракон твой сон.       И ушёл.       Палладиум остался один. Он стоял на лоджии, глядя на ночной Сильмариэн, и не мог пошевелиться. Сердце его колотилось, как безумное, в висках стучала кровь, ноги, казалось, потеряли способность держать его. Это всего лишь простой поцелуй в щёку. Всего лишь. А он... он тает, как весенний снег, как та самая надежда, что, оказывается, всегда жила в его груди.       Он провёл рукой по щеке, которой коснулись губы Кэллиана, и почувствовал, как жар разливается по лицу, по шее, по всему телу. Ему нужно лечь. Нужно прийти в себя. Нужно подумать.       Но мысли не слушались. Они, словно бабочки, бились в тесном плену сознания, и в этом хаосе, в этом безумии, отчётливо, как колокольный звон, звучало одно: сделай первый шаг.