Симфония разорванных струн

      Март в Алфее выдался беспокойным, но для двоих преподавателей он стал временем тихого, ни к чему не обязывающего сближения. Кэллиан не забывал о приглашении Палладиума в оранжерею, но почему-то не торопился с этим. Поэтому эльф, к неожиданности и для себя, и для коллеги, решил взять инициативу все в свои руки.       Всё началось с того, что Палладиум, проходя мимо кабинета Кэллиана поздним вечером, заметил свет и решился постучать. Просто спросить, не нужна ли помощь с адаптацией. Дверь открылась, и темный маг, уставший после лекций, с распущенными волосами, падавшими на плечи тяжёлыми волнами, выглядел почти... человечным.       — Чай? — предложил Палладиум, протягивая термос с мятным отваром из своей оранжереи.       Кэллиан удивлённо поднял бровь, но термос принял. А на следующий день сам заглянул в стеклянный рай Палладиума.       Так и повелось. Почти каждый вечер, когда спадала жара учебного дня, Кэллиан приходил в оранжерею. Они сидели на старом плетёном диване среди папоротников и цветущих кустов, пили травяной чай и говорили.       Говорили о магии. О том, как природа справляется с тьмой, перерабатывая её в питательную среду для нового. О проклятиях, которые можно снять не силой, а терпением и каплей росы с лепестка лунного цветка. Палладиум поражал эрудицией, цитируя древние эльфийские трактаты, а Кэллиан удивлял неожиданными аналогиями из своей преступной жизни, которые, однако, идеально ложились на теорию магических полей.       — Вы знаете, — как-то вечером заметил Палладиум, грея ладони о кружку. — Вы совсем не такой, как я себе представлял тёмных магов.       — И какой же я? — Кэллиан отпил чай, глядя на эльфа поверх кружки.       — Вы... слушаете, — Палладиум задумался, подбирая слова. — Обычно те, кто привык повелевать тьмой, не слышат других. Они только требуют. А вы... вы как корни старого дерева. Вроде стоите на месте, но чувствуете всё, что происходит вокруг.       Кэллиан промолчал. Но в его бездонных карих глазах мелькнуло что-то, похожее на удивление. Или на отголосок давно забытого тепла.       Он не верил в любовь. Он давно вычеркнул это понятие из своего словаря. Но сидеть вот так, в тишине, среди зелени, с существом, которое не боялось его тьмы и не пыталось её использовать... В этом было что-то новое. Что-то, чему он пока не мог подобрать названия.

***

      Они сидели в оранжерее, и вечерний свет, пробиваясь сквозь запотевшие стёкла, раскрашивал лица в мягкие зелёноватые тона. Кэллиан вертел в пальцах пустую чашку, наблюдая, как Палладиум колдует над заварником, добавляя в чай сушёные листья мяты и какие-то крошечные фиолетовые цветочки.       — Вы говорили на лекции о стабилизации магических полей через ингредиенты растительного происхождения, — вдруг заметил Кэллиан. — Я никогда не углублялся в эту область.       Палладиум поднял брови, удивлённый интересом тёмного мага к его скромной стихии.       — Это основа основ, — мягко улыбнулся он, разливая чай по кружкам. — Природа — лучший алхимик. Она миллионы лет отрабатывала рецепты, прежде чем мы научились их записывать.       — Я в этом полный ноль, — Кэллиан усмехнулся уголком губ, и эта усмешка вышла почти живой, почти тёплой. — В Облачной Башне зельеварение — предмет для тех, кто не тянет боевую магию. Я был из тех, кто тянет.       Палладиум фыркнул в кружку, пряча улыбку.       — Могу показать, — предложил он, сам удивившись своей смелости. — Приходите завтра на занятие. У меня первый курс, феи. Они... ну, они ещё зелёные, но материал я даю базовый. Вам будет несложно.       Он уже пожалел о своих словах, когда Кэллиан вдруг кивнул:       — Хорошо. Приду.       Палладиум замер с кружкой у губ. Он ожидал отказа, вежливого или не очень. Но согласие? Это заставило сердце эльфа стукнуть быстрее. Почему — он и сам не понял.       

***

      На следующий день, входя в аудиторию зельеологии, Палладиум чувствовал себя так, будто впервые вышел к доске. В классе уже стоял привычный гул — феи щебетали, передавали друг другу тетради, кто-то красил губы, кто-то показывал подруге новое колечко.       В дальнем углу, на самой последней парте, сидел Кэллиан.       Он устроился там так естественно, словно всю жизнь просидел на галёрке, наблюдая за происходящим с ленивым интересом хищника. Длинные волосы стянуты в хвост, тёмная рубашка, спокойное, непроницаемое лицо. Он ни на кого не смотрел, просто положил перед собой чистый блокнот и замер в ожидании.       Палладиум сглотнул. Ладони вдруг вспотели.       — Итак, — начал он, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо. — Тема сегодняшнего занятия — «Основы стабилизации эфирных масел в зельях регенерации». Откройте учебники на странице...       Он говорил. Говорил хорошо, чётко, как всегда, когда дело касалось его любимого предмета. Слова лились легко, объяснения были точными, примеры — наглядными. Но краем глаза Палладиум то и дело косил в дальний угол, туда, где тёмная фигура замерла за партой. Кэллиан слушал. Более того — он записывал.       Это сбивало с толку. С одной стороны, присутствие такого мага, мастера проклятий, человека, который заставил замолчать целую аудиторию одной фразой, — это давило. С другой стороны, Палладиум чувствовал странный подъём. Его слушают. Его предмет кому-то интересен. Кому-то действительно сильному и тёмному.       А феи... феи были сами собой.       — ...и если добавить лаванду до этапа фильтрации, то эфирная основа...       — Слушай, а он ничего, — донеслось с первой парты. Шёпот, но отчётливый. — Высокий какой...       — Думаешь, сколько ему? На вид — молодой, но взгляд...       — Девочки, тише, — Палладиум повысил голос, но вышло жалко. — Продолжим.       Феи притихли на минуту, но ровно до тех пор, пока он не отвернулся к доске, чтобы написать формулу.       — ...а у него волосы как у принца из моего сна...       — Дай гляну...       Палладиум сжал мел. Он чувствовал, как горят уши. Сзади, в углу, Кэллиан по-прежнему сидел неподвижно, но эльф кожей ощущал его взгляд. Ему было стыдно. За себя, за свою мягкость, за этих девчонок, которые не умеют вести себя при госте.       — Итак, — он развернулся, стараясь не смотреть в угол, — переходим к практике. Сейчас каждый из вас...       — Ой, а можно мы парами будем делать? — перебила его фея с первой парты, та самая, что минуту назад обсуждала принцев. — А то одной скучно.       Палладиум открыл рот, чтобы ответить, но вдруг сзади раздался звук.       Скрежет ножек стула по каменному полу.       Кэллиан встал.       Он поднимался медленно, плавно, и с каждым сантиметром его роста в аудитории становилось тише. Феи, сидевшие к нему спиной, оборачивались одна за другой, и их щебет затихал, сменяясь напряжённой тишиной.       Он прошёл между партами. Не быстро. Не медленно. Просто шёл, и каждый его шаг отдавался в груди Палладиума глухим стуком.       Кэллиан остановился у доски, рядом с замершим эльфом. Повернулся к аудитории.       Тишина стала абсолютной.       — Я сидел там, — его низкий голос разрезал воздух, как нож, — и слушал. Слушал, как профессор Палладиум, мастер своего дела, человек, который знает о зельях больше, чем все вы, вместе взятые, пытается вбить в ваши головы знания. Знания, которые, между прочим, могут однажды спасти вам жизнь.       Он обвёл взглядом первые парты. Его карие глаза, обычно пустые и бездонные, сейчас горели холодным, ледяным презрением.       — А чем занимаетесь вы? Вы обсуждаете мою внешность. Вы хихикаете. Вы перебиваете. Вы ведёте себя так, будто вам оказали величайшую честь, просто позволив здесь находиться.       Кэллиан сделал шаг вперёд, и феи на первой парте дружно вжались в спинки стульев.       — Я много где был. Я видел много миров. И знаете, что меня всегда поражало? Беззащитность. Та самая беззащитность, которая приходит от нежелания учиться. Вы думаете, что ваша магия, ваша красота, ваше происхождение защитят вас? — Он усмехнулся, и в этой усмешке было столько яда, что у Палладиума похолодело внутри. — Когда на вашу планету придёт тьма, которой плевать на ваши титулы и ваши платья, когда вам придётся сражаться не за красивые глаза, а за жизнь — вы вспомните этот урок. Если выживете.       Он замолчал, давая словам осесть в их головах.       — Для болтовни есть перемены. Для обсуждения мальчиков — спальни. А здесь — учёба. Здесь вам дают оружие. А вы плюёте на него и требуете, чтобы вам подали его на блюдечке, приправленное комплиментами.       Кэллиан перевёл взгляд на Палладиума. Тот стоял бледный, широко раскрытыми глазами глядя на своего коллегу. В этих глазах плескался страх. Страх не за себя — за фей. И ещё что-то, чему Кэллиан не нашёл названия.       — Можете продолжать, профессор, — Кэллиан кивнул Палладиуму, голос его смягчился на полтона, и в этом жесте вдруг проскользнуло что-то почти уважительное. Он вернулся на своё место, сел, взял перо и уткнулся в конспект, словно ничего не произошло.       В аудитории стояла могильная тишина.       Феи не дышали. Та, что минуту назад хихикала, теперь сидела, вжав голову в плечи, и смотрела в парту. Другая, с первой парты, кусала губы, и по её щекам медленно расползались красные пятна стыда. Кто-то всхлипнул, но тут же зажал рот ладошкой.       Палладиум моргнул. Потом ещё раз. Его руки дрожали, когда он повернулся к доске.       — Итак, — голос эльфа сел, пришлось откашляться. — Итак... парами... то есть, не парами. Индивидуально. Каждый варит зелье сам. Приступайте.       До конца урока никто не проронил ни слова.       Только скрежет ложек, бульканье зелий в котлах и тихое, ровное дыхание человека в дальнем углу, который, казалось, даже не замечал, какую бурю только что устроил.       После занятия, когда аудитория опустела, Палладиум всё ещё стоял у доски, перебирая склянки дрожащими пальцами.       — Вы... — начал он, не оборачиваясь. — Зачем?       Шаги. Тяжёлые, спокойные. Кэллиан подошёл к столу, встал напротив.       — Они не имели права так себя вести, — просто ответил он. — Вы заслуживаете уважения.       Палладиум поднял глаза. В них стояли слёзы — не обиды, а какого-то странного, незнакомого ему самому чувства.       — Меня никто никогда... — он запнулся, не договорив.       Кэллиан смотрел на него сверху вниз. В его тёмных глазах, обычно пустых и холодных, сейчас плескалось что-то живое. Что-то, чему он сам не мог дать имени.       — Привыкайте, — тихо сказал Кэллиан. — Я не люблю несправедливость.       Он развернулся и вышел, оставив Палладиума одного в пустой аудитории, среди запаха трав и зелий, с бешено колотящимся сердцем и странным, щемящим чувством в груди.       Весна только начиналась.