Три медведя

      Нона, моя любимая девочка. Дочь, которую я так хотела всю свою жизнь.       Я мысленно пишу тебе письмо, которое ты никогда не прочтешь. Не потому, что нет бумаги под рукой. В нашем доме было завались пустых блокнотов твоего отца, а ручек и того больше. Дело только в гордости. Я не хочу, чтобы ты знала о моей слабости и неуверенности. Только не ты. Я вижу, как ты смотришь на меня. Как восхищенно вздыхаешь, стоит мне в руки взять оружие или быстро пробежаться за шустрым зайцем в лесу. Как ты жмешься по ночам ко мне, когда тебе особенно страшно. Словно я какая-то долбаная греческая богиня для тебя. Оплот отсутствия страха, стабильности и уверенности в завтрашнем дне. Не могу разрушить такую хрупкую надежду в твоих глазах. Не хочу. Не сейчас, когда в мире происходит тотальный пиздец и твоя нежная душа, хрупкий и такой красивый внутренний мир держится только на моем призрачном понимании что нам делать дальше и куда идти.       Я и сама была такой же девочкой когда-то.       Моя семья была из разряда тех, которые постоянно состоят на учете у социальных служб. Но пока дети не воруют и не совершают других противоправных действий, не привлекают к себе общественное внимание - опека ничего не делает. Для галочки звонит раз в месяц, на жалобы отвечает Дождись 18 и сваливай, и на этом заканчивает свою работу. У них все очень просто, да?       Я помню, что даже тогда, в те моменты, я сохраняла какую-то надежду на будущее. Хотелось вырасти и поступить в колледж. Переехать в другой город, завести друзей и начать жизнь с чистого листа, будто прошлого и не существовало. Просто нужно было потерпеть, нужно было всего лишь быть незаметной, пока отчим допивает очередную бутылку пива и раздраженно кидает её в стену, разбивая на маленькие осколки. Я помню, как мать терпеливо убирала всё каждый раз. Резала пальцы, всхлипывала побитой собакой и молчала. Терпела. Она обожала позицию жертвы. После очередных побоев звонила подружкам, жаловалась и... Ничего не меняла в своей жизни. Старалась не замечать, что её дочь одевается в мешковатые вещи, ведь в свои 11 та начала чувствовать на себе странные взгляды отчима. Старалась не видеть тараканов на кухне и думать, что она прекрасная хозяйка и её никто не ценит. Старалась преподнести школе, что она прекрасная мать и делает всё для своего чада, просто дочь... Не благодарная. Она назло падает в голодные обмороки в школе. Просто выражает так протест, как типичный подросток. На зло сама себе оставляет на руках синяки, это вовсе не отчим её бьет, такого просто не может быть. Всё вокруг против неё. Так проще жить и думать.       А я? Я старалась молчать дальше и не отсвечивать. И у меня отлично получалось, не считая редких шепотков в школе, когда меня замечали в одной и той же одежде уже целую неделю. Как ни странно, меня не булили. Всем было просто все равно. Оно может и к лучшему, все идеально вписывалось в мои планы.       И я бы успешно дожила в таком ритме до 18, если бы не один день, который разделил мою жизнь на до и после.       Мне тогда стукнуло 15. В день моего рождения мама купила вместо торта небольшой маффин из местного дешёвого супермаркета. Средств на что-то большее не было. Подарков не ждала, я прекрасно понимала, что денег хватало только на оплату долгов отчима, коммуналку и пустые макароны. Наверное, из-за этого всего у меня и появилась странная привычка в будущем копить еду, которая медленно портится. Забивала кладовку в нашем с тобой доме, Нона, до самого потолка. Я словно всю свою жизнь мысленно возвращаюсь в те 15 лет, в тот день, когда за целые сутки я съела только тот самый маффин. Он был потрясающе вкусный. Но почему-то воспоминания его сейчас - меня тошнит.       Мама работала в ночную, она была санитаркой в местной больнице, поэтому поздравив меня с праздником после окончания уроков, быстро собрала свою сумку и ушла, оставляя меня наедине с отчимом. Подвыпившим. Я очень хотела сразу после её ухода спрятаться в своей комнате, как делала это уже на протяжении многих лет. Там я чувствовала себя в хоть какой-то безопасности. Но в этот день... Меня задержал тот самый маффин. На свой страх и риск я решила посидеть за столом подольше и медленно доесть эту хренову сладость. Растянуть ощущения еды во рту, посидеть цивилизованно за столом, а не на полу у себя. Ведь что решат лишние 5 минут вне своей комнаты? И это было моей ошибкой. Отчим решил, что оставлять меня без подарка нельзя.       Уже после, мама в очередной раз промолчала. Стерпела. Никаких заявлений, ни выставлений его вещей в коридор. Совсем ничего. Даже не ругалась с этим ублюдком, лишь намекнула, что возможно я и сама этого хотела, просто пытаюсь отбить у неё мужчину, привлекаю так к себе внимание. Я же протестующий подросток. Плохая дочь, неблагодарная и коварная. Завидую ей. Для неё желание сохранить хотя бы такого мужика рядом с собой было сильнее, чем безопасность собственного ребенка. И вовсе не важно, что через два месяца её собственная дочь лежала в стационаре после аборта, по какой-то причине кровотечение очень долго не могли остановить.       После этого мне поставили бесплодие и вылечить его нельзя.       Нона, в тот день я и стала такой, какой ты меня сейчас видишь. Я запихнула в задницу свои страхи. Не сразу, я шла к этому несколько лет. Из упрямства и желания справедливости в этом мире пошла в копы. Тренировалась каждый день в спортзале, училась стрелять и давать отпор. Мне казалось, что хотя бы так я смогу помочь таким же девочкам, какой когда-то была сама.       Вспоминая свое детство, наверное, я даже в какой-то мере могу быть благодарна тому говнюку. Он быстро провел мне экскурс жизни, каким дерьмом могут быть люди, мужчины. Что очень многое можно получить просто раздвинув ноги. Не пыльно и быстро. Пользовалась ли я этими когда-то? Нет. Но я знала, что могу.       Наверное, из-за этого всего я так тебя и полюбила, Нона. Ты дочь, которую я не рожала, но ты стала мне родной так быстро. Возможно, быстрее даже, чем твой отец, каким бы прекрасным человеком он ни был.       А помнишь нашу первую встречу? Тебе тогда было столько же, как и мне в ту роковую ночь. Это был какой-то праздник в школе, где твой класс выступал с песней на сцене. Отец решил, что это будет отличным моментом нас с тобой познакомить. И он был прав.       Ты была такой худой и потерянной тогда. Я видела, как тебе некомфортно, когда на тебя все смотрят из зрительного зала. Ты краснела, отворачивалась и нервно теребила края своей белой рубашки. Наверное, тебе казалось, что ты неуклюжая на фоне остальных. Но ты прекрасна. И представить себе не можешь, как на тебя действительно смотрят. Словно на фарфоровую.       Помню, что песня была про маму. Как материнская любовь спасает жизни, греет и не забывается. Сколь много значит родитель для ребенка. После последнего куплета все матери поднялись к вам на сцену и обняли своих чад. Такой незамысловатый перформанс, который ранил тебя. Ты отошла в тот момент к краю сцены. Я видела, как опускаются твои глаза куда-то вниз. Наверное, ты тогда вспоминала свое детство. Доставала из глубин памяти родной образ.       Я не смогла на это смотреть. И я не хотела, чтобы столько прекрасное создание, как ты, кусала свои губы в старании сдержать слезы.       У меня была дерьмовая мать. У тебя её почти не было и вовсе. Мы нашли друг друга, да?       Там, на сцене, я никогда не забуду единственную пролитую слезу из твоих красивых глаз, когда к тебе подошла незнакомая женщина в полицейской форме, обняла тебя со словами Ты прекрасно справилась.       Нона, я очень благодарна тебе и твоему папе за жизнь, которую вы мне подарили. Эти три года были полны любви, смеха и такой бытовой рутины, которой мне не хватало. Все такое обычное и правильное. Такое родное и теплое. Спокойное. Даже когда с твоим отцом мы ворчали друг на друга, а после сидели на веранде дома и пили чай, держась за руки. Я помню, как ты фыркала и закатывала глаза, глядя на это. Как типичный подросток вредничала, но все равно приходила к нам со своей чашкой и историей из очередной прочитанной книги или статьи в интернете.       Даже в тот день, когда мы поругались и я уснула в спальнике Прайса, я грела эти воспоминания. И жевала внутри чувство стыда. Перед тобой. Перед единственным мужчиной, которого полюбила.       Я вовсе не такая храбрая, Нона. Я просто научилась скрывать и адаптироваться. Выживать любой ценой. Я так хотела обеспечить безопасность тебе, чего бы этого не стоило, что согласилась пойти в этот поход вместе с военными. Даже если придется встать раком сразу перед тремя мужиками, я готова заплатить эту малую цену за наши с тобой жизни. Однажды меня уже взяли против моей воли. Сейчас же все будет на моих условиях, и я постараюсь получить от этого союза тот максимум, который только возможен. Все, лишь бы ты не повторила мой опыт. Но ты никогда этого не узнаешь.       В конечном итоге, все было куда лучше, чем я могла предположить. Я ожидала, что меня поведут в ту же ночь в кусты или куда еще, и возьмут прямо так, на сухую и без душа. И повезет, если я увижу в этот момент только один член, а не сразу три. Но нет. Нас с тобой действительно хорошо кормили. Отдали лучшие спальники и позволяли не дежурить ночью. Общались на равных, а к тебе обращение было и вовсе нежным, трепетным. Возможно, ты думала, что в тебе видят неразумного ребенка. Я видела, как тебя задевает легкое снисходительно отношение. И если честно, я бы очень хотела в это верить, что все действительно так, но... Если вначале меня напрягал Джонни с его шуточками и постоянным желанием потрогать то меня, то тебя, то после я поняла, что опасаться стоит вовсе не его.       Я достаточно проработала копом. Моя деятельность позволяла мне научиться быстро считывать людей и опасность. Этот индюк с ирокезом безобидный, как игривый щенок. Да, чрезмерно тактильный, но все же просто клоун, который меня раздражает как назойливая муха. Он шумный, его охренеть как много, но все же безопасный. Когда в шутку он хватал меня за талию или накручивал мои волосы на палец, тянул их, я хотела ему врезать. Увидеть след пощечины на этом безобразно мужественной челюсти. Внутри каждый раз вскипало раздражение с примесью чего-то горячего, как лава. Это ощущение скапливалось внизу живота. И я не хочу признавать, что в этом мужлане, в этой постоянно болтающей и грязно шутящей бестолочи что-то есть.       Прайс? Он как добрый дядюшка для тебя. А мне же чем-то напоминает твоего отца, наверное. Возможно, своей скрытой уверенностью и спокойствием. Он ощущается чем-то тихим, как дом. Как плед и камин. Как чай и просто мужчина, способный согреть такое уставшее от постоянного стресса женское сердце. Ты не знаешь, но в одну из ночей, когда ты крепко спала, я пошла к нему. Между нами ничего не было, мы просто лежали вместе и он гладил мои волосы, спину. В тот момент мне было тепло в душе и одновременно паршиво, словно я изменяю твоему отцу. Логика мне подсказывала, что я не делаю ничего плохого, всем нужно плечо, о которое хочется опереться и выдохнуть. В конечном итоге, твой отец скорее всего погиб. С другой стороны... Единственный мужчина, которого я действительно люблю и любила навсегда останется только твой отец. И все здесь прекрасно понимают, какой ценой мы находимся с тобой в этом отряде. Не дай я им возможности брать меня - нас бы не приняли. Женщины в этом мире балласт. Поэтому ни о каких взаимных или нет чувствах речи быть не может.       И единственный, кто меня напрягает - Гоуст. Слово напрягает не то, чтобы передать всю степень чувств, которые он у меня вызывает. Я боюсь его. До усрачки. Этот громила вызывает внутри смесь ужаса с чем-то липким и странным. Обволакивающим всю душу.       Он большой. Руками способен обхватить мою или твою талию. Пальцами перекрыть кислород на шее. Глазами заставить ссаться от страха прямо под себя.       Я не хочу думать, что ему удалось повидать за свою жизнь. И эти черные омуты... Он постоянно смотрят на тебя. Ты не замечаешь, но это вижу я. Когда ты собираешь свои волосы в пучок, он стоит в стороне, затягивает ремни на рюкзаке и смотрит. За каждым. Движением. Твоих. Пальцев. Он как одержимый огромный зверь, который преследует свою добычу. Наблюдает тихо, незаметно для тебя. Ты ложишься спать - он ближе всех кладет свой спальник к тебе. Ты раскладываешь еду - он передвигает миски так, чтобы его порция, которая почти всегда больше, досталась тебе.       Я бы могла принять последнее за заботу, если бы не увидела его потемневшие и без того черные глаза, стоило тебе снять в жару свою кофту. Как взгляд провожал каждое движение твоих оголившихся рук. Как большая массивная ладонь в перчатки сжала старую ложку, от чего та неминуемо погнулась.       Гоуст ненормален. Он словно готов дышать тобой. Жить тобой. И если кто из отряда это всё замечал - прекрасно справлялись с тем, чтобы не подавать вида.       Я готова была пристрелить Гоуста, когда обнаружила после нашей с тобой ссоры утром его тело в твоем спальнике. Меня сдерживал только страх, что без этих мужчин мы не выживем. И справедливости ради - тебя никто не трогал. Даже он. Честно говоря, и меня тоже.       Поэтому я помню тот день на заправке отчетливо. Он был первым и единственным за весь наш совместный поход.       Я благодарна каждому из них, даже Гоусту, за то, что меня никто не насиловал. Не делал то, чего бы я сама не позволила. Моей задачей тогда было перехватить все в свои руки. Если мне суждено трахаться с каждым из них, то пусть все будет на моих условиях. Я получу удовольствие от этого процесса. Больше ни один мужик в этой жизни не возьмет меня против моей воли. Я и только я буду вести процесс от и до. И отпущу управление только в момент, когда сама этого захочу. Когда я это сама позволю.       Прайс был… Не знаю. Наверное, именно таким я его себе и представляла. Медленным, чувственным и до странного уютным.       Он не набросился на меня, едва мы оказались вдвоем в пыльной подсобке для работников. Все происходило удивительно спокойно. Почти по-домашнему. Будто мы и правда были любовниками. Или… были? Я запуталась, Нона. И разбираться в этом оказалось больнее, чем хотелось бы.       Я помню, как он просто подошел сзади. Не сказал ни слова. Лишь уткнулся носом мне в макушку и глубоко вдохнул запах моих волос. Такой простой жест почему-то оказался до невозможности интимным. Будто в ту же секунду между нами натянулась невидимая нить, крепкая настолько, что у меня перехватило дыхание. По позвоночнику медленно прокатилась волна мурашек, растекаясь вниз по всему телу, а глаза сами собой закрылись.       Позади меня стоял мужчина. Не военный. Не человек, с которым меня связывал договор. Просто мужчина. Такой же уставший, как и я.       В тот момент мне отчаянно хотелось перестать думать. Просто существовать. Позволить себе быть слабой. Желанной. Обычным человеком, который оказался в чудовищной ситуации и хотя бы ненадолго хочет забыть обо всем. Ослабить контроль. И рядом с ним это вдруг стало возможным.       Прайс никуда не спешил. Даже слишком. Но именно этого мне сейчас и хотелось — прочувствовать каждое его движение, каждый вдох, каждую секунду рядом с ним.       Его неспешные поцелуи коснулись моей шеи. Горячие. Чуть колючие из-за густых усов. Наверное, потом останутся едва заметные розовые следы. Я невольно откинула голову назад, устраивая ее у него на плече. В нос ударил знакомый запах — легкий пот, порох и что-то еще, неуловимо мужское. Спокойное. Надежное. Совсем как его ровное дыхание за моей спиной.       Сама чуть теснее прижимаюсь спиной и ягодицами к мужчине. Я взрослая девочка, мне нечего стесняться. Поэтому мои щеки не краснеют, когда я чувствую выпуклость в его штанах. Даже наоборот, жмусь еще теснее, вдавливаюсь и хватаю воздух приоткрытым ртом от прошедшего тока внизу живота.       У меня слишком долго никого не было. Даже с отцом Ноны мы занимались сексом довольно давно. Слишком много работы скопилось за последнее время.       Чувствую, как белье между ног прилипает к коже.       Мужчина тихо выдохнул мне в висок. Его ладони, до этого спокойно лежавшие на моей талии, едва заметно сжались, словно спрашивая без слов. Я накрыла одну из них своей, переплела наши пальцы и медленно повернула голову. Наши взгляды встретились всего на мгновение, но этого оказалось достаточно. Ни обещаний. Ни громких слов. Только молчаливое согласие и ощущение, что следующий шаг мы сделаем вместе.       - Не боишься? – низко, тихо, возле уха. Губы не отрываются от кожи.       Я отрицательно машу головой.       Парадоксально. Если я в данную секунду чего и боюсь, так это того, что он остановится.       Больше мы с ним не говорили. Не было необходимости, мы итак считывали желания друг друга. За спиной жизненный опыт и уже полное отсутствие стыда всего, что касается близости.       Спина выгибается в пояснице, ягодицы вдавливаются в обивку старого дивана. Кожу немного неприятно ссадит, грубая ткань царапает, но мне не до этого, все это перерывается ощущением, как между ног уже давно и долго двигается горячий увесистый член. Толчки короткие, глубокие. Не спешные. Прайс не выходит даже на половину, буквально вдавливается внутрь меня, давая ощутить мокрыми стенками самую толстую часть его плоти. Такой большой, увитой венами. Кто бы мог подумать, что в его штанах такое.       Мокро. Настолько, что я слышу хлюпанье и ощущаю влагу даже между ягодиц.       Я дышу. Шумно и много. Забывшись на секунду тонко громко стону прямо возле уха мужчины. Ведь стоило опустить мне взгляд ниже и я вижу, как лобок с темной порослью прижимается к моему. Клитор наверняка уже красный от такой стимуляции. Но мне все равно хочется его потрогать.       Чужой рот влажно скользит по шее вниз. Зубы мажут по ключице. Мужчина громко дышит, почти стонет. Льнет лбом к моему плечу и слегка ускоряется. Глаза зажмурены, пока бедра буквально меня дотрахивают до очередного оргазма.       А я где-то не здесь. Мне слишком хорошо. Тело уже дважды пережило разрядку, у меня никогда с ней не было проблем, я та самая счастливая сука, которая умеет много. На подходе следующий, возможно последний на сегодня, поэтому я прохожусь пальцами по широкой мужской спине, оставляя красные полосы. Жму ногтями на крепкие ягодицы и сама подаюсь вперед. Бесстыдно трусь опухшим клитором о лобок Прайса и откидываю голову назад.       Ну же…       Еще совсем чуть-чуть.       Еще…       Твою мать…       Чувствую его ладони под грудью, на ребрах. Широкие пальцы медленно сжимают чувствительную кожу, осторожно проводят по основанию грудей, заставляя меня вздрогнуть. Это прикосновение оказывается неожиданно щекотным и до невозможности нежным.       Позвоночник сам собой выгибается навстречу, а грудь теснее прижимается к обнаженному торсу Прайса. Его тепло окутывает меня, смешиваясь с моим сбившимся дыханием. С искусанных губ срывается едва слышное, дрожащее:       - Ах...       Глаза распахиваются сами собой, словно мир на мгновение становится слишком ярким, а сердце пропускает удар, не успевая за тем, что творится внутри.       Когда Прайс молча одевался, у меня не возникло сожалений. Я честно думала, что после первого секса с кем-то из них буду чувствовать себя дерьмом или грязной шлюхой. Но этого не произошло. Да простит меня твой отец, Нона, но мне понравилось и я не сожалею.       Возможно так начинает чернеть душа.       Я не стала толком одеваться. Натянула только майку и трусы, после чего поднялась с дивана, позволяя затекшим мышцам наконец расправиться.       Руки сами собой скрестились на груди, а поясницей я прислонилась к старому, обшарпанному столу, стоявшему неподалеку. Мебели здесь вообще было немного — диван, этот стол да пара металлических шкафчиков, повидавших на своем веку слишком многое.       Я медленно выдохнула, прислушиваясь к тишине за дверью.       Не знаю, кто войдет следующим. Но почему-то была почти уверена: одному упрямому индюку терпения точно не хватит. Если кто и сорвется первым, то именно он.       Джонни вошел не как Прайс. Не тихо, с шумом и широким животным оскалом.       Мои глаза рефлекторно сузились.       Ублюдок.       - А чего трусы надела, мини-коп? Встречала бы меня сразу без них и стоя раком. Всегда хотел поиметь прилежную букву закона, - мужчина небрежно скинул автомат на диван, а сам повернулся корпусом полностью ко мне.       Урод даже не стесняется того, как выпирает сейчас его ширинка.       Джонни, как и всегда, продолжал шутить, но сегодня за привычной улыбкой скрывалось совсем другое. Его взгляд стал непривычно серьезным. Горящим — именно так обычно и говорят о таких глазах. Казалось, он не просто смотрел на меня, а медленно, настойчиво прожигал насквозь.       Особенно задерживаясь там, где тонкая ткань белья предательски выдавала мое состояние. Темное влажное пятно невозможно было не заметить. На мгновение мне показалось, что он смотрит именно туда, и от этой мысли по телу пробежала предательская дрожь.       Как же я хочу ему вмазать за его поганый рот. И за слишком любопытные глазки.       - Захлопнись и снимай штаны, - цежу сквозь зубы, по-злому щурюсь. Чувствую, как собственные пальцы с силой впились в предплечья.       Почему-то мышцы внутри приятно сжимаются, когда оскал на мужском лице становится шире.       - Не строй из себя неебаную стерву. У тебя взгляд такой, будто я уже внутри тебя, - без тени привычной усмешки произнес мужчина.       От его голоса по спине пробежал холодок. Он стал ниже, хриплее, словно каждое слово давалось ему с усилием.       Джонни одним резким движением стянул через голову майку. Обычно в его жестах сквозила показная легкость, но сейчас в них читалось совсем другое — нетерпение, которое он уже почти не пытался скрывать. Загорелые руки двигались чуть резче обычного, а взгляд по-прежнему не отпускал меня ни на секунду, будто пытался поймать любую реакцию.       Сука, какой же он медленный. Играет на моих нервах?       Я не знаю для чего, но карикатурно закатываю глаза, словно хочу вывести мужчину из себя так же, как он выводит меня. Отталкиваюсь от стола и подхожу к нему. Не глядя на мужское самодовольное лицо, сама хватаю ремень на брюках. С остервенением дергаю предмет одежды вниз вместе с бельем, почти отрывая пуговицу. Из-за края черных трусов выглядывают четкие косые мышцы, крепкий лобок и основание уже уставшего толстого члена.       Во рту непроизвольно скапливается слюна.       Если бы меня кто спросил, почему Джонни меня бесит – я не смогла бы ответить. Меня раздражает весь он. Его шутки, смех, улыбка. То, как он двигается. Как выгладит. Этот бесячий ирокез. Его такая смуглая кожа и рельефные руки. И в то же время есть в нем что-то, что заставляет хотеть заткнуть ему рот сев на лицо.       Изначально я планировала, что все пройдет быстро и раком. Я внушала себе, довольно долго, что не хочу ни целоваться с Джонни, ни видеть его рожу, не думать о том, что меня трахает именно он. Как-то было стыдно признать в себе ту самую низменную часть, которая желала чего-то грязного и вышибающего мозги. Очевидно, он трахается только так.       И он оправдал ожидания.       Джонни умудрялся смеяться даже когда меня имеет. Стол под нами жалобно скрипит и ударяется о стенку, наровя развалится. Мои ноги, перекинутые через локти мужчины, безвольно болтаются, пока я стараюсь удержать свое тело ладонями о холодную поверхность стола. Пальцы на ногах то и дело поджимаются от распирающего нутро члена, пока обилие влаги скапливается подо мной и вот-вот начнет стекать на пол.       Я честно пыталась не стонать, не испытывать удовольствия. Злюсь, когда между ног начала образовываться лужа, стоило увидеть, как толстый ствол, увитый синеватыми венами, исчезает во мне. Бешусь, когда уже изрядно затуманенный взгляд уловил чужую белозубую улыбку на загорелом лице. Мышцы внутри предательски сократились, вызвав чужой низкий смешок.       И этого индюка очевидно веселили мои потуги не стонать и кусать губы.       - Мудак, - тихо рычу сквозь стоны и жмурюсь.       Как же низко я падаю, Нона.       Я не знаю почему, я не знаю как это вышло, но моя рука сама взметнулась вверх и с силой отвесила пощечину по небритой щеке. Я не успела даже обдумать это. Просто эмоции настолько взяли вверх, что я не смогла себя проконтролировать. Все вышло будто само. И получилось настолько сильно, что голова мужчины повернулась в бок.       Ну же, Джонни, что с этим ты сделаешь?       Из горла вырвался задушенный стон, до ломоты в бровях, когда измученные стенки почувствовали, как мужчина словно стал еще больше, толще и тверже. Темп тут же сменился с ритмичного на бешеный, слишком жесткий для тела, которое трахал еще недавно другой человек.       До слуха доносится тихий, низкий смех.       Сквозь прикрытые ресницы я успеваю поймать, как он медленно поворачивает голову. На его лице — улыбка, но в ней есть что-то почти неправильное, неестественное. Слишком спокойное. Слишком уверенное. Такое, от которого внутри на мгновение холодеет, даже сквозь остатки жара.       Чужая щека от удара красная. Налитая кровью.       Джонни передразнил мой стон, пробасил что-то про маленькую стерву копа и навалится на меня всем телом, припечатывая спиной к холодному столу. Мои колени оказались на уровне ушей, тело скрючило так, что я не могу пошевелиться. От смены позы проникновение стало глубже, более точечным, болезненно приятным, от чего я несдержанно всхлипываю. Натертые таким темпом стенки внутри начали непроизвольно сокращаться, сжимать член, выталкивать больше влаги, чтобы хоть как-то смягчить ощущения, сделать их не настолько острыми. Я вот-вот кончу, глаза уже закатываются. Чувствую, что струна внизу живота опасно натягивается. Кричу, когда чужие зубы с силой смыкаются на шее.       - Ублюююдок, - стону и выгибаюсь. Чувствую влагу на щеках. Я разревелась как сопливая девчонка от гиперчувствительности.       Голову накрывает такой оргазм, что я теряю себя на несколько секунд. Если бы не боль от укуса, я бы наверняка потеряла сознание.       Сердце бешено ухает в груди, а я просто срываю все свои тормоза, тяну рукой Джонни за ирокез и целую. Мокро, грязно, глубоко. До полного высасывания воздуха из легких. Задушено стону ему в губы и вновь даю пощечину прямо так, не отрываясь. Она слабее, но все еще ощутима.       - Аааах, - низко стонет мне прямо в рот, пока между нашими ртами натягивается тонкая ниточка слюны, и мне просто вновь хочется кончить, но уже от этого звука. По-собачьи льнет к моей шее, к месту укуса, втягивает ртом кожу, пока я перестаю сдерживать стоны и сильнее сжимаю его ирокез в руке. Проезжается горячим ртом к груди и всасывает сосок так, что тело прошибает новая острая волна боли.       Очевидно, во мне есть наклонности, о которых я не подозревала, ведь все, что происходит, мне нравится. Нравится эта борьба. Нравится, как он выводит меня из себя. Нравятся эти загорелые и увитые венами руки. Как напрягается пресс от движений таза. Как горят чужие глаза в желании подавить меня, посоревноваться, поиметь меня.       Джонни вновь смеется, стоит оттянуть за волосы его лицо от моей груди. Охотно отвечает на поцелуй укус и так же жадно его углубляет.       Эта скотина не выиграет сегодня. Не хочу давать ему власть в руки и чувствовать себя победителем.       Секс с Джонни был дольше, чем с Прайсом. Закончили мы в итоге на диване, когда я была сверху и уже сама трахала этого самодовольного ублюдка. В какой-то момент порвался презерватив, но мужчина успел выйти. И на том спасибо. Забеременеть не выйдет, но все равно так как-то спокойнее.       Уже после я лежала на спине и пыталась восстановиться. Внутренне, физически. Ноги предательски не хотела сжиматься вместе. Колени то и дело разъезжались в стороны, дрожали и падали, когда я пыталась их поднять.       Все это для меня слишком много. Я не девочка уже давно, но двое мужчин подряд…       Внутри что-то болезненно сжалось — резко, почти судорожно.       Липкий, холодный страх прошёлся по телу, оставляя после себя неприятную пустоту. Конечности будто разом остыли, стали тяжелее и чужими. По спине пробежала дрожь — не та, что бывает от возбуждения или волнения, а другая, неприятная, цепкая, заставляющая напрячься всем телом.       И на мгновение мне стало по-настоящему не по себе.       Ведь следующим будет Гоуст.       Знаешь, Нона, он относится к тому редкому типу людей, от которых не знаешь, что ожидать.       Меня не удивила бы его жестокость. Укусы, побои, грубая хватка на волосах.       Не удивили бы странные предпочтения.       Но нежность…       Гоуст вошёл в комнату тихо — почти бесшумно для такого крупного тела.       Я не сразу подняла взгляд. Лежала на диване, поджав ноги к груди, будто пытаясь занять как можно меньше места в этом пространстве. Усталость давила сильнее страха, но он всё равно был где-то рядом — в напряжённых плечах, в том, как я инстинктивно замерла.       Я была храброй. Я умела держаться. Но рядом с ним это всегда давалось хуже.       И все же… если бы не это чувство, если бы не этот странный внутренний холод, я, возможно, могла бы его хотеть.       Он крупный. Мускулистый. Черные глаза так ярко выделяются сквозь густые светлые ресницы. Безумно интересно, что скрывает балаклава.       От него так и веет опасностью и силой. Какой женщине это не понравится?       Я почувствовала, как его взгляд скользнул по мне — внимательно, без спешки, без привычной грубости или давления, которого я почему-то ожидала. Это сбивало с толку сильнее, чем агрессия.       Он молчал.       Потом, не говоря ни слова, поставил что-то на край стола. Шуршащее. Движение было простым, почти бытовым — настолько, что это не сразу уложилось в голове.       Он достал влажные салфетки.       Я напряглась ещё сильнее, не понимая, к чему это приведёт.       Но вместо того чтобы приблизиться резко или сократить расстояние, он сделал шаг так, чтобы не нависать надо мной. Осторожно, почти демонстративно медленно, словно давал мне время привыкнуть к его присутствию.       - Дерьмового выглядишь, - от неожиданно произнесенных слов в полнейшей тишине я вздрогнула. Быстро проморгалась и уставилась на мужчину.       Я нахмурилась, недовольно цыкнула, подбирая в голове слова.       Раньше я всегда храбрилась перед ним, старалась не показывать страха, держаться ровно, будто его присутствие меня не задевает. Но сейчас чувствую себя крайне уязвимо.       Мокрая, потная, растрепанная и натертая внизу до красноты. Меня трахали двое мужчин подряд, словно я шлюха за 10 долларов. И он прав, я выгляжу наверняка дерьмово.       Он поднёс салфетку и, не торопясь, провёл ею по моему виску, убирая влагу с кожи. Затем — по шее, осторожно, будто проверяя границы, которые я сама ему позволю.       Это было не прикосновение власти. И не попытка взять.       Это было… Внимание.       И от этого становилось еще больше не по себе. Я теряюсь.       Гоуст не стал со мной спать в привычном понимании этого слова. Сузив свои черные омуты глаз, склонив выжидающе голову на бок буквально вынудил меня признаться, что мне уже больно. Пара жестких раундов с Джонни мгновенно сказались на отвыкшем от мужчин нежных стенках.       На мгновение я почувствовала себя маленькой девочкой, которой так стыдно. Стыдно признаться в чем-то, что делает меня в чужих глазах слабой.       Я до крови сжала зубами щеку изнутри, когда мужчина поднялся с колен, на которые он присел во время ухаживания за мной.       В голове поселился непонятный навязчивый страх. Мысль о том, что если он не получит всего этого от меня, то может пойти искать это у тебя, Нона, просто заполнила всё мое перепуганное и уставшее сознание.       Мои пальцы схватили его за штанину, сжали грубую ткань, пока рука незаметно вздрогнула, стоило произнести вслух свое предложение Гоусту.       Я просто отсосала ему, Нона. И это не было противно, грубо или мерзко. Это было… Никак. Он совсем меня не касался. Только наблюдал. Так сухо. Совершенно без эмоций. Давал полную волю мне и моим действиям, пока я сидела на полу между его бедер. Таких больших, что они буквально окружили меня по обе стороны.       Мне кажется он думал о чем угодно в этот момент, но ни как не о моем рте, капающих слюнях на обивку дивана, ни о моих стараниях, ведь член его не смог поместится во мне даже на половину.       Как такое можно вообще носить в штанах? Даже выглядит незаконно.       Уже в конце, когда я вытирала рот рукой, я перевела не моргающий взгляд в стену. Не хочу видеть его лицо, маску, когда узнаю правду.       - Гоуст, я все вижу. Как ты смотришь на нее. Мне стоит опасаться? – сиплый от усталости голос дрогнул на последнем слоге.       В горле мгновенное пересохло в ожидании ответа.       Мужчина звякнул бляшкой ремня. Послышалось неспешное вживание молнии брюк.       - Нет, - коротко и четко.       Тяжёлые шаги направились в сторону двери, а я, не выдержав, резко повернула голову в сторону мужчины — слишком быстро, почти нетерпеливо, будто боясь упустить момент.       - Что ты хочешь от нее? – вышло немного грубо, с легкой ноткой паники. Но мне не стыдно за эмоции.       Ты моя дочь, Нона. И я хочу знать обо всех возможных опасностях.       Мужчина на секунду замер. Широкая ладонь сжала ручку двери так сильно, что побелели костяшки, но сам он даже не взглянул на меня. Голова, скрытая чёрной балаклавой, медленно опустилась вниз — едва заметное движение, почти как выдох, который он не позволил себе до конца.       И в этой тишине я услышала тихое, низкое, но отчётливое слово уберечь.       Так спокойно. Будто это не обещание, не что-то вынужденное за уговор, а выбор.       Я не знаю, Нона. Я запуталась еще сильнее. В своих мыслях, чувствах и ощущениях.       Всё внутри будто переплелось в один тугой, неразбираемый узел, из которого я никак не могу найти выход.       Мы жили и живем в мире, где ты никогда не узнаешь, кому можно доверять, а кому нет.       С началом апокалипсиса всё перевернулось с ног на голову. Вокруг — полнейшая неразбериха, хаос. Люди вместо того, чтобы держаться вместе, всё чаще выбирают борьбу, путь, где каждый сам за себя.       И самое страшное — к этому быстро привыкаешь. Начинаешь воспринимать недоверие как норму, а постоянное напряжение как единственный способ выжить.       Я осознанно выбирала нам с тобой путь, в котором мы не примыкали ни к каким группам людей изначально. Знала, что рано или поздно все полетит в задницу и некогда друг готов будет бросить тебя за банку тушенки.       Но здесь… Я такая глупая, Нона. Мне так хочется верить, что не все люди дерьмо. Хочется надеяться, что среди всей этой мерности есть те, кому не все равно. Кто захочет, попытается уберечь остатки чего-то такого светлого, нежного, как ты, Нона.       Видит ли в тебе Гоуст то, что вижу я? Не знаю.       Но в последний момент, когда в ушах звенит от адреналина, а тело трясет от страха, я еле заметно киваю ему. В буквально долю секунды ловлю чужой взгляд.       Он меня понял.       Гоуст, хренов ты мудак, я доверяю тебе ее жизнь.