Sketches: Вне зоны доступа

      Бетонный край крыши заброшенного недостроя остывал после дневного зноя, отдавая в прохладный ночной воздух последнее тепло. Данте сидел у самого обрыва, свесив ноги вниз и сложив своё тяжёлое пальто рядом. А сам он, оставшись в одной кофте с тремя расстёгнутыми пуговицами, откинулся назад, опираясь на локти. Он смотрел вверх, на чистое, усыпанное звёздной крошкой небо, и на лице его блуждала слабая, лёгкая и удивительно счастливая улыбка. Это была самая искренняя и светлая улыбка, без какого-либо вызова или привычного напускного безразличия. Лишь чистый покой. Вергилий стоял чуть поодаль, в тени полуразрушенной кирпичной кладки. Скрестив руки на груди, он молча наблюдал за братом. Этот тихий, безмятежный профиль Данте до сих пор казался ему чем-то непривычным. Чем-то, что приходилось учиться принимать заново. В памяти Вергилия Данте всегда оставался шумным, невыносимым, вечно лезущим на рожон подростком или яростным противником, чьи реплики в бою ранили не хуже меча. Старший близнец годами лелеял мысль о том, как сильно его утомляет этот нескончаемый балаган. Он искренне верил, что предел его мечтаний — остаться в абсолютном, нерушимом одиночестве, где никто не будет кричать, включать отвратительную музыку и нарушать его личные границы. Но когда они наконец вернулись из Преисподней, Вергилий столкнулся с пугающей реальностью. Оказавшись в полумраке своего полупустого агентства, Данте не стал шутить. Он не включил джукбокс, не стал праздновать их возвращение и даже не побежал заказывать пиццу. Лишь сел за свой обшарпанный рабочий стол, закинув на него ноги, и просто замер. Он мог сидеть так часами, совершенно неподвижно.... уставившись в одну неопределённую точку где-то на потолке или на стене. И именно тогда Вергилий впервые осознал, что тишина бывает мёртвой. Хотя, казалось бы... Не об этом ли он мечтал? Брат наконец-то заткнулся, наконец-то тишина и покой, но... вместо долгожданного облегчения старшего близнеца накрыла глухая, давящая тревога. Эта новая, неподвижная тишина Данте не приносила ни капли радости. Она сушила воздух в комнате, превращая охотника в блеклый призрак самого себя. И Вергилий, к собственному ужасу, поймал себя на мысли, что отчаянно, до боли в груди скучает по прежним дням. По тому Данте, который лез к нему со всякими глупостями, который дразнил его, провоцировал на драку, заставлял злиться — но был живым. Со временем к Вергилию пришло горькое понимание природы этой тишины: это был вовсе не покой, а кромешная, выжигающая душу усталость человека, который слишком долго нёс на своих плечах неподъёмный груз. Человека, который слишком долго оставался один. И Вергилий знал, что именно он... его амбиции, его уходы в небытие и его бесконечные предательства были главной причиной этой пустоты. Каждый раз, когда Вергилий выбирал силу, Данте платил за это годами своего одиночества. Но шевеление Данте неожиданно, или же как раз вовремя, прервало ход его мыслей. Младший близнец не оборачивался, но прекрасно чувствовал на себе чужой взгляд. — Верг, — тихо, с мягкой хрипотцой окликнул он, протягивая руку назад, даже не глядя. — Иди сюда. Оттуда звёзды хуже видно. Вергилий беззвучно выдохнул. Он медленно подошёл к краю крыши, опустился на бетон рядом с братом и без лишних слов переплёл свои пальцы с его. Ладонь Данте была горячей, надёжной и крепко сжала его руку в ответ. Охотник повернул к нему голову, и его мягкая улыбка стала чуть шире, отражаясь в любящих глазах. Вокруг них вновь воцарилась тишина, но она вовсе не давила. Она наполнилась их общим дыханием, разделённым теплом и пониманием того, что теперь они вместе и справятся с любыми невзгодами. А Вергилий, слегка сжав пальцы Данте, мысленно пообещал сам себе: «Я сделаю всё, чтобы эта улыбка больше никогда не исчезала с твоего лица. Никогда».