Убийца моей Любви

Четырнадцатое февраля Узи всегда ненавидела. Ещё со школы, когда одноклассницы хвастались валентинками, а ей в рюкзак подкладывали дохлых мышей. Потом в универе — когда все ходили с цветами, а она сидела в углу библиотеки и делала вид, что читает. День святого Валентина был днём, который напоминал ей о том, как она одинока. Как будто остальных трёхсот шестидесяти четырёх дней в году было недостаточно. Но сегодня всё было иначе. Сегодня она проснулась с мыслью о Виктории. Не с привычной тяжестью в груди, а с чем-то тёплым, почти счастливым. Трещина в лодыжке зажила быстрее, чем обещали врачи, — гипс сняли вчера, и теперь она только чуть заметно прихрамывала, но уже могла ходить без костылей. Очки она надела с утра — круглые, золотистые, те самые, которые выбрала Виктория. И даже не подумала о линзах. Она шла по коридору университета, чувствуя на себе взгляды. Кто-то по-прежнему пялился, кто-то отворачивался. Смерть Лиззи не сделала жизнь Узи легче — скорее наоборот. Сплетен стало больше. Но ей было плевать. Виктория была права: жертва не виновата в насилии. И она не виновата в том, что кто-то убивает по её книге. Или виновата? Она гнала эту мысль прочь. — Дорман! Узи обернулась. В конце коридора стояла Ребекка. В руках — букет алых роз, таких огромных, что они закрывали половину её лица. Дорогое платье, идеальная укладка, полный боевой раскрас. А рядом — никого. Лиззи больше не было, свита разбежалась, и Ребекка осталась одна, с букетом в руках и с ненавистью в глазах. — Чего тебе? — устало спросила Узи. — Не тебе, — Ребекка прошла мимо, даже не взглянув. — Ты — ничто. Ты пустое место. Она направилась к Тэду, который стоял у окна с телефоном в руках. Узи смотрела, как Ребекка приближается к нему, как протягивает букет, как что-то говорит — быстро, сбивчиво, вкладывая в слова всю свою отчаянную надежду. Тэд поднял голову. Посмотрел на букет. Посмотрел на Ребекку. Сказал что-то короткое — Узи не расслышала, но по движению губ поняла: «Извини». Ребекка замерла. Букет повис в её руках, как подстреленная птица. Она хотела что-то добавить, но Тэд уже отвернулся и пошёл в сторону Узи. — Привет, — сказал он, подходя. — Привет. А цветы? — Узи кивнула в сторону Ребекки, которая всё ещё стояла на месте, глядя им вслед. — Выбросил. — Тэд пожал плечами. — Не моё. — А чьё? Он посмотрел на неё долгим взглядом. Зелёные глаза блестели. — Твоё. Но ты не берёшь. Узи отвела взгляд. Сердце кольнуло — не больно, но ощутимо. — Тэд, я... — Не надо, — перебил он. — Я знаю. Я всё вижу. Просто... будь счастлива, ладно? Хоть кто-то из нас. Он ушёл, не дожидаясь ответа. Узи смотрела ему вслед и чувствовала, как внутри что-то разрывается. Она любила его — как друга, как брата, как единственного человека, который был рядом, когда весь мир отворачивался. Но не так, как он хотел. И никогда не сможет. — Прости, — прошептала она ему в спину. Он не услышал. Кабинет Виктории пах корицей и апельсином. Узи вошла без стука — они уже были на том уровне, где стук казался лишним. Виктория сидела за столом, что-то печатая на ноутбуке. Серебряные волосы сегодня были распущены, и это делало её моложе, мягче. — Виктория Андреевна, — сказала Узи с порога. — Просто Ви, — не поднимая головы, ответила та. — Ви. Я... можно попросить отгул на пару дней? Виктория подняла глаза. Жёлтые — в них мелькнуло удивление. — Отгул? Ты же студентка, а не моя сотрудница. — Ну, просто... не приду на пары. Пару дней. — Узи замялась. — Устала. Хочется отдохнуть. Виктория откинулась на спинку стула, сложила руки на груди. — Устала от чего? — От всего. От сплетен. От того, что на меня смотрят как на убийцу. От того, что кто-то использует мои тексты, чтобы... — она не договорила. Виктория кивнула. Помолчала. — Ладно. Отдыхай. Но не одна. — Что? — Давай сходим куда-нибудь вместе. Ты, я. Отметим День всех влюблённых... ну, или просто перезагрузимся. Узи почувствовала, как сердце пропустило удар. Потом ещё один. Потом забилось где-то в горле. — Да, — сказала она слишком быстро. — То есть... да, я не против. Виктория улыбнулась — широко, своей пугающей улыбкой, но сегодня Узи не испугалась. Ресторан назывался «Тёмная ночь» — маленький, уютный, с приглушённым светом и живой музыкой. Виктория заказала столик в углу, у окна, откуда открывался вид на вечерний город. Узи сидела напротив, крутила в руках бокал с водой и не верила, что это происходит на самом деле. — Ты чего такая напряжённая? — спросила Виктория, делая заказ. — Я просто... не привыкла к такому. — К ресторанам? — К тому, что со мной куда-то ходят. По-хорошему. Виктория посмотрела на неё долгим взглядом. Потом протянула руку через стол и накрыла её ладонь своей. — Привыкай. Узи не отняла руку. Тёплая, сухая ладонь, запах корицы, музыка, свечи. Всё это было похоже на сон. Она боялась проснуться. Они говорили. Обо всём и ни о чём. О книгах, о музыке, о детстве. Виктория рассказывала про свои путешествия — она объездила полмира, но нигде не задержалась дольше чем на месяц. Узи слушала и думала: эта женщина всегда была одна. Так же, как я. После ресторана было кино. Маленький зал, почти пустой — только они и ещё две пары на задних рядах. Они сели в центре, и когда в зале погас свет, Виктория взяла её за руку. Просто взяла — и не отпускала весь фильм. Узи не запомнила ни одного кадра. Она чувствовала только тепло чужой ладони и биение собственного сердца, которое грозило выпрыгнуть из груди. Когда фильм кончился и зажёгся свет, они не сразу встали. Сидели, глядя друг на друга. Лица близко — слишком близко для учителя и ученицы, для женщины и девушки, для взрослой и почти взрослой. — Можно? — спросила Виктория. — Что? — не поняла Узи. Вместо ответа Виктория наклонилась и поцеловала её. В губы. Мягко, нежно, едва касаясь. Узи замерла — мир перестал существовать. Не было ни кинотеатра, ни города, ни убийств, ни романа. Был только этот поцелуй и запах корицы. Когда они отстранились, Узи была красной как помидор. — Я не... — начала она. — Знаю, — Виктория улыбнулась. — Первый раз? — Нет. То есть... с девушкой — да. — Бывает. Они вышли из кинотеатра, и холодный ветер ударил в лицо, отрезвляя. Узи прижимала перчатку к губам и не могла поверить, что это произошло. Её поцеловала Виктория. Её преподавательница. Женщина её мечты. — Пойдём ко мне, — сказала Виктория, беря её за руку. — Не хочу, чтобы этот вечер заканчивался. Узи кивнула. Она согласилась бы на всё, что угодно. Даже на смерть. Квартира Виктории оказалась огромной — не похожей на жильё, а скорее на музей. Стекло, дерево, минимум мебели, максимум простора. Панорамные окна, через которые было видно весь город. Узи разулась, оглядываясь по сторонам и чувствуя себя чужой на этом празднике жизни. — Красиво, — сказала она. — Да, — ответила Виктория, запирая дверь на два замка. — Иди, осматривайся. Я в душ. Тебе полотенце принести? — А? Да, наверное... Виктория скрылась за дверью ванной, а Узи осталась одна. Она ходила по комнатам, трогала вещи — книги на полках, статуэтки на камине, мягкий ковёр под ногами. Всё было идеально, дорого, со вкусом. Но чужое. Она наткнулась на дверь. Обычная деревянная дверь, ничем не отличающаяся от других, но закрытая на ключ. Узи дёрнула ручку — заперто. Пожала плечами. У каждого есть тайны. У Виктории — тем более. Она пошла дальше и замерла у витрины. Стеклянный шкаф, внутри — на бархатной подушке лежал ошейник. Чёрный, кожаный, с металлическими заклёпками. Слишком большой для собаки. Узи нахмурилась — что-то кольнуло в груди. Ошейник для человека? Зачем? Почему он здесь? Но она отогнала мысли. Не её дело. Не её... — Узелла! — крикнула Виктория из ванной. — Можешь принести полотенце? Я забыла на стиральной машине. — Да, иду! Узи нашла полотенце — пушистое, белое, пахнущее так же, как Виктория. Открыла дверь ванной и шагнула внутрь. Пар клубился, зеркало запотело. Виктория стояла под душем, и вода стекала по её телу — по плечам, по груди, по животу, по бёдрам. Она была обнажена — совершенно, беззащитно, красиво. — Полотенце, — прошептала Узи, протягивая руку. — Поздно, — Виктория шагнула к ней, мокрая, горячая. — Ты уже здесь. Она взяла Узи за руку и потянула под воду. Узи охнула — вода была тёплой, приятной, но одежда намокла мгновенно. Худи, джинсы, всё. — Ви, мои вещи... — Сними. — Что? — Сними, — повторила Виктория, и в её голосе не было сомнений. Узи стояла, не в силах пошевелиться. Вода стекала по лицу, по очкам, запотевая стёкла. Она сняла очки — мир стал расплывчатым, нереальным. И тогда Виктория сделала шаг к ней. Расстегнула худи — пуговица, вторая, третья. Стянула с плеч. Сняла майку. Расстегнула джинсы. Узи не сопротивлялась. Она просто стояла, глядя на размытое лицо Виктории, и чувствовала, как её раздевают. Через минуту они стояли под душем вдвоём — голые, мокрые, близкие как никогда. — Ты красивая, — сказала Виктория, проводя руками по её плечам, по спине, по талии. — Я ничего не вижу, — ответила Узи, потому что очки лежали на раковине, а без них мир был только цветом и светом. — И не надо, — Виктория поцеловала её — в губы, долго, глубоко, вкладывая в этот поцелуй всё, что не могла сказать словами. — Чувствуй. Они стояли под тёплой водой, обнимались, целовались, переплетались пальцами и дышали друг другом. Виктория мыла её волосы — фиолетовые, короткие, — и Узи закрывала глаза от удовольствия. Виктория целовала её шею, ключицы, плечи. Узи дрожала — не от холода, от переизбытка ощущений. — Я боюсь, — прошептала она. — Чего? — Что это закончится. Что завтра ты скажешь, что это была ошибка. Что я тебе не нужна. Виктория отстранилась, взяла её лицо в ладони. — Слушай меня, Узелла, — сказала она серьёзно, без тени улыбки. — Я не из тех, кто говорит слова на ветер. Ты нужна мне. Ты нужна мне такой, какая есть — со своим романом, со своими страхами, с этой дурацкой привычкой говорить «выкуси». И я никуда не уйду. Поняла? Узи кивнула. Слёзы смешались с водой. — Выкуси, — прошептала она, улыбаясь сквозь них. — Вот это моя девочка, — Виктория поцеловала её в лоб. Они мылись долго. Не спеша. Наслаждаясь каждой секундой. Говорили — и молчали. Целовались — и смеялись. А потом завернулись в одно полотенце на двоих и вышли из ванной, мокрые и счастливые. Узи так и не увидела, что висит за запертой дверью. Но в ту ночь ей было всё равно. Она заснула в объятиях женщины с жёлтыми глазами и чувствовала себя в безопасности впервые за долгое время. В спальне Виктории пахло корицей, апельсином и чем-то ещё — тем неуловимым запахом, который остаётся после дождя, когда солнце уже выглянуло, а воздух ещё влажный и прозрачный. Узи стояла посреди комнаты, завёрнутая в махровый халат, который висел на ней как на вешалке — слишком широкие плечи, слишком длинные рукава, подол почти до пят. Она чувствовала себя маленькой и потерянной, но в хорошем смысле. В смысле, который говорил: «Ты в безопасности. Ты дома». Виктория вышла из гардеробной — на ней был шёлковый халат цвета индиго, который струился по телу, как вода. Серебряные волосы ещё влажными прядями падали на плечи. Жёлтые глаза блестели в полумраке. — Тебе идёт, — она кивнула на халат, который Узи едва удерживала на плечах. — Выкуси, — привычно ответила Узи, но в голосе не было колючести. Только тепло и смущение. Виктория подошла ближе. Остановилась в шаге, протянула руку и поправила сползающий воротник халата, коснувшись ключиц Узи кончиками пальцев. От этого прикосновения по телу разлилась волна мурашек. — Узелла, — тихо сказала Виктория. — Я хочу спросить кое о чём. — М? — Ты не против, если мы... — она чуть наклонила голову, подбирая слова, — переспим? Узи почувствовала, как сердце пропустило удар. Потом ещё один. Потом забилось где-то в горле. — Ты... мы... сегодня? — Сегодня. Если ты хочешь. Если нет — мы просто ляжем спать. И ничего не изменится. — Виктория смотрела прямо в глаза, и в её взгляде не было давления, только вопрос. — Я не тороплю тебя. Я вообще терпеливая. Узи сглотнула. Внутри всё трепетало — от страха, от желания, от того, что она наконец-то перестала притворяться, что не хочет этого. Хочет. Давно. С того самого дня, когда впервые увидела эти жёлтые глаза. — Я никогда... — начала она. — С женщиной? — С кем-либо. По-настоящему. По-хорошему. Виктория кивнула. Сделала шаг назад, давая пространство. — Тогда только тогда, когда будешь готова. И если будешь готова. Узи сделала шаг вперёд. Её рука, маленькая и дрожащая, легла на пояс халата Виктории. — Я готова, — сказала она. — Прямо сейчас. Поцелуй начался медленно — как всё у Виктории, когда она хотела быть нежной. Губы скользнули по губам, языки встретились, и Узи почувствовала вкус — мята, корицы, что-то сладкое. Она обвила руками шею Виктории, прижалась ближе, чувствуя тепло чужого тела даже сквозь два слоя шёлка и махры. — Ты пахнешь так вкусно, — прошептала Виктория ей в губы. — Моя маленькая фиалка. — Фиалка? — Узи усмехнулась, но внутри всё растаяло от этого прозвища. — Фиалка. Ты фиолетовая. И нежная. И пахнешь весной. Они целовались, стоя посреди комнаты, пока халаты не начали сползать с плеч. Виктория первой сбросила свой — шёлк упал к ногам бесшумно. Узи замерла, глядя на неё. Обнажённая, с серебряными волосами, рассыпавшимися по плечам, с жёлтыми глазами, которые сейчас были тёплыми, почти золотыми. Красивая. Нечеловечески красивая. — Твоя очередь, — мягко сказала Виктория. Узи развязала пояс халата. Махра упала на пол. Она стояла перед Викторией голая — маленькая, худая, с фиолетовыми волосами и большими карими глазами без очков. Шрам на коленке от детского падения. Синяк на бедре от того, что ударилась о тумбочку вчера. Родинка на левом боку. Всё это было видно, всё это было реальным. — Господи, — выдохнула Виктория. — Ты такая красивая, что у меня сердце останавливается. — Не ври, — Узи опустила глаза. — Я страшная. — Ты глупая, — Виктория взяла её за подбородок, подняла лицо. — Я не вру. Никогда. Ты красивая, Узелла. Самая красивая из всех, кого я видела. Она повела её к кровати — огромной, с бельём цвета слоновой кости, с множеством подушек. Узи легла на спину, чувствуя, как шёлк простыней холодит разгорячённую кожу. Виктория легла рядом, на бок, опираясь на локоть, и начала водить пальцами по её телу — от ключиц к животу, от живота к бёдрам, от бёдер к коленям. — Ты дрожишь, — заметила она. — Я волнуюсь. — Не надо. Я никому не дам тебя обидеть. Даже себе. Пальцы Виктории скользнули между ног Узи, и та выгнулась, издав короткий, сдавленный стон. — Ах... Ви... — Тише, моя фиалка. Я здесь. Я с тобой. Виктория наклонилась и поцеловала её в шею — нежно, едва касаясь губами, потом чуть сильнее, покусывая кожу. Узи закусила губу, чтобы не закричать. Пальцы Виктории двигались медленно, изучающе, находили нужные места, нажимали, гладили, дразнили. Внутри у Узи разгорался пожар — она не знала, что тело может так откликаться, что прикосновения могут быть такими сладкими, такими острыми, такими необходимыми. — Ви, пожалуйста... — прошептала она. — Что, моя сладкая? — Я не знаю... просто... не останавливайся. Виктория улыбнулась — той самой широкой улыбкой, которая обычно пугала студентов. Но сейчас в ней не было ничего пугающего. Только любовь. Она спустилась ниже, целуя каждый сантиметр тела — ключицы, грудь, живот, бедро, колено. Узи стонала, не сдерживаясь больше — тихо, по-детски, не умея ещё контролировать эти звуки, которые рождались где-то глубоко в горле. — Ты такая влажная, — прошептала Виктория, раздвигая её бёдра. — Для меня. — Только для тебя, — выдохнула Узи. Когда язык Виктории коснулся её клитора, Узи вцепилась в простыни. Закрыла глаза. Открыла — и увидела только потолок, расплывающийся от слёз счастья. Это было слишком хорошо. Слишком. Она не знала, что можно так чувствовать. — Ви... я сейчас... — Не торопись, — прошептала Виктория, поднимая голову. — У нас вся ночь. Она поцеловала её — глубоко, страстно, так, что Узи почувствовала свой собственный вкус на чужих губах. А потом перевернулась на спину и потянула Узи на себя. — Теперь ты. — Я не умею, — испугалась Узи. — Я покажу. Делай, как тебя просит тело. Узи опустилась ниже, целуя грудь Виктории — мягкую, тёплую, с твёрдыми сосками, которые сводили с ума. Виктория застонала — низко, протяжно, и этот стон отдался внизу живота Узи электрическим разрядом. — Да, фиалка. Хорошо. Ещё. Узи целовала её живот, её бёдра, её самое сокровенное место. Пробовала языком, неумело, но старательно. Виктория вцепилась в её волосы, направляя, подсказывая. — Чуть выше. Да. Сильнее. Узи слушалась. Каждый стон Виктории был для неё наградой, каждое вздрагивание — знаком того, что она делает всё правильно. Когда Виктория кончила — громко, не сдерживаясь, выгнувшись на кровати и выкрикнув её имя, — Узи почувствовала, что сама готова разрыдаться от счастья. Она поднялась, заглянула в жёлтые глаза. — Я тебя люблю, — сказала Узи. Слова вырвались сами, без спроса. Виктория молчала несколько секунд. Потом притянула её к себе и поцеловала — так крепко, так глубоко, что воздух закончился в лёгких. — И я тебя, — прошептала она, когда они отстранились. — Моя маленькая. Моя фиалка. Моя сиреневая тень. Узи рассмеялась — сквозь слёзы, сквозь счастье. — Ты читала мой роман? — Всё. От корки до корки. Дважды. Она хотела спросить — зачем? почему? — но передумала. Потому что сейчас, в эту минуту, было не важно. Важно было только то, что они лежат в постели, голые, переплетённые, и никуда не спешат. Виктория снова взяла инициативу в свои руки. На этот раз — пальцами, медленно погружая их в Узи, растягивая, подготавливая. Узи стонала, вжимаясь лицом в подушку, пока Виктория шептала ей на ухо сладкие, грязные слова, от которых кровь приливала к щекам и к низу живота одновременно. — Ты так плотно обхватываешь мои пальцы... как будто не хочешь отпускать. — Не хочу... — простонала Узи. — А хочешь большего? — Хочу. Виктория вытащила пальцы. Поднесла их к губам Узи. Та, не думая, облизала — солёный вкус, свой и чужой, смешанный воедино. — Хорошая девочка, — прошептала Виктория. Потом легла на спину и притянула Узи на себя, так чтобы та оказалась сверху. — Теперь садись. — Я сломаю тебя. — Не сломаешь. Я крепкая. Узи опустилась, направляемая руками Виктории, и почувствовала, как та входит в неё — глубоко, плавно, идеально. Она вскрикнула — от неожиданности, от боли смешанной с удовольствием, от того, что мир перевернулся. — Тише, тише, моя фиалка. — Виктория гладила её по спине, по ягодицам, помогая двигаться. — Сама. Как хочешь. Как тебе нравится. Узи начала медленно двигаться — вверх-вниз, чувствуя, как Виктория наполняет её целиком. С каждым движением боль уходила, оставалось только удовольствие — чистое, яркое, всепоглощающее. — Да... — простонала Узи, откидывая голову назад. — О, да... — Громче, — попросила Виктория, сжимая её ягодицы. — Хочу слышать тебя. — Ви... я... — Кончай для меня, фиалка. Кончай. И Узи кончила — громко, с криком, слёзы катились по щекам, и всё тело сотрясала крупная дрожь. Она упала на грудь Виктории, обессиленная, счастливая, мокрая от пота и слёз. — Я никогда... — прошептала она в шею Виктории. — Никогда не чувствовала себя такой... живой. — Это только начало, — ответила Виктория, целуя её в макушку. Они лежали в темноте, обнявшись. За окном светились огни города. Где-то далеко сигналили машины. Где-то кто-то смеялся. А здесь, в этой комнате, было тихо и тепло, и пахло корицей, апельсином и любовью. — Ви, — позвала Узи, уже засыпая. — М? — Ты не пожалеешь? — О чём? — Обо мне. Виктория помолчала. Потом крепче прижала её к себе. — Никогда, — сказала она. — Ты — лучшее, что случалось в моей жизни. И я убью любого, кто попробует тебя отнять. Узи хотела сказать «выкуси», но заснула, не успев.